Мёртвые розы

Прошел месяц. Месяц медленного, тягучего восстановления, в котором каждый день был похож на предыдущий. Тигнари ел, спал, гулял по саду с Сайно, изредка видел детей, которых приносила кормилица. Пустота внутри никуда не делась, но она перестала быть черной и ледяной. Теперь это была просто пустота. Тишина. Место, которое когда-нибудь, может быть, заполнится чем-то другим. Тело заживало. Он уже мог ходить без посторонней помощи, хотя быстро уставал и иногда кружилась голова. Фарида говорила, что это нормально, что кровь восстанавливается медленно, что нужно есть больше мяса и пить отвары. Тигнари послушно ел и пил, потому что спорить не было сил. С Сайно они почти каждую ночь спали вместе. Просто спали. Султан обнимал его, гладил по спине, шептал что-то успокаивающее, и Тигнари засыпал, чувствуя себя в безопасности. Днем Сайно пропадал в диване, разбираясь с делами, которые копились месяцами, но всегда возвращался к обеду и ужину. Аль-Хайтам и Кавех уехали обратно в особняк визиря неделю назад. Перед отъездом Кавех зашел попрощаться. Они говорили недолго, но Тигнари запомнил его слова: — Если что нужно, то пиши. Семья должна помогать друг другу. Тигнари тогда улыбнулся, впервые за долгое время. Горо тоже уехал. Вместе с Кадзухой, в пограничный гарнизон. Перед отъездом он не пришел прощаться, и Тигнари понимал почему. Слишком много боли было между ними. Но Нилу рассказывала, что Горо уезжал с высоко поднятой головой, в военной форме, и выглядел счастливее, чем за все годы в гареме. И вот сегодня, проснувшись утром в покоях Сайно, Тигнари понял, что больше не может откладывать. — Сайно, — сказал он, когда султан вернулся с утреннего дивана. — Мне нужно кое-куда съездить. Сайно замер, снимая с себя парадный кафтан. — Куда? — В мою деревню, — Тигнари отвел взгляд. — Там… родители похоронены. Я хочу найти их могилу. Привести её в порядок. Рассказать им… ну, про всё. Он не договорил, но Сайно понял. Про детей. Про то, что Тигнари сам стал родителем. Про то, как изменилась его жизнь. Сайно подошел ближе, сел на край кровати, взял его за руку. — Ты уверен? Это далеко. Твое здоровье… — Я знаю, — перебил Тигнари. — Но если не сейчас, то когда? Я должен. Понимаешь? Должен. Сайно смотрел на него долго, изучающес но потом кивнул. — Хорошо. Я организую. Но ты поедешь не один и не верхом, это исключено. — Я знаю, — Тигнари слабо улыбнулся. — Я на лошади и здоровый-то ездил плохо, а сейчас вообще упаду. Сайно усмехнулся, погладил его по щеке. — Тогда решено. Я дам тебе повозку, охрану и провожатого. Кого хочешь? Гассана? Он сейчас во дворце, сопровождает Аль-Хайтама. Тигнари задумался. Гассан. Тот самый янычар, который нашел его в лесу, который тащил на себе, который помог похоронить родителей. Он был добрым, простым, надежным. Рядом с ним Тигнари чувствовал себя спокойно. — Да, — кивнул он. — Гассана. И Кадзуху, если можно. Но Кадзуха же уехал с Горо? — Кадзуха уехал, — подтвердил Сайно. — Но Гассан справится. Он хороший воин и преданный человек. Я дам ему отряд из пяти человек. И лекаря с вами отправлю, на всякий случай. — Спасибо, — Тигнари сжал его руку. Сайно наклонился, поцеловал его в лоб. — Только обещай, что вернешься, — шепнул он. — И что будешь беречь себя. — Обещаю. *** Через три дня повозка выехала из ворот Топкапы. Тигнари сидел внутри, на мягких подушках, укутанный в тёплые одеяла, и смотрел, как проплывает мимо Стамбул. Рядом с повозкой ехал Гассан на крепкой лошади, за ним пятеро янычар из личной гвардии султана. И лекарь, молодой парень по имени Фахри, которого Фарида отправила с ними, строго-настрого приказав следить за состоянием Тигнари. Дорога заняла два дня. Ночевали в придорожных караван-сараях, где Гассан лично проверял комнату, прежде чем пустить туда Тигнари, и выставлял охрану на ночь. Тигнари сначала смущался такой заботы, потом привык. Это была не просто охрана, а забота Сайно, протянувшаяся через десятки ферсахов пути. На второй день, к вечеру, они добрались до места. Тигнари вышел из повозки и замер. Деревни больше не существовало. На том месте, где когда-то стояли дома, где играли дети, где цвели сады, теперь был только пустырь, поросший бурьяном и молодыми деревьями. Кое-где виднелись остатки фундаментов, чёрные от огня камни, но в целом природа уже начала забирать своё. — Туда, — тихо сказал Тигнари, показывая рукой. — На окраину, где был лес. Они пошли пешком, ведь повозка не могла проехать по заросшей тропе. Гассан поддерживал Тигнари под локоть, чувствуя, как тот дрожит. Не не от холода, а от воспоминаний. Вот здесь они бежали. Здесь мать тащила его за руку. Здесь он упал, споткнувшись о корень. А вот здесь… Тигнари остановился. Перед ним были две могилы, заросшие травой и кустарником. Почти незаметные, если не знать, где искать. Между ними торчала палка, на которой когда-то была его зеленая лента. Лента исчезла, истлела или унесена ветром, но палка осталась. — Это здесь, — прошептал Тигнари. Он опустился на колени перед могилами, не чувствуя боли в ногах, не чувствуя ничего, кроме огромной, давящей пустоты в груди. Гассан и янычары отошли на почтительное расстояние, оставляя его наедине с прошлым. Тигнари сидел так долго, глядя на две поросшие травой насыпи, за которыми никто не ухаживал почти год. В голове не было мыслей, только картинки: мать, зовущая его ужинать; отец, молчаливо проверяющий его рисунки; запах яблоневого цвета; деревянная птичка, которая до сих пор лежит у него в кармане. Он достал её, повертел в руках. Маленький зяблик с чудными узорами на крыльях. Работа отца. — Я вернулся, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, чуждо. — Простите, что так долго. Я был… я был при смерти. Почти умер, рожая детей. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Да, у вас теперь внуки. Два мальчика. Сорайя и Зафар. Красивые имена, правда? Я сам выбирал. Сорайя.. в честь звезд, под которыми мы с вами сидели в саду. Зафар.. в честь победы. Победы над смертью, наверное. Слезы незаметно текли по щекам, но он не вытирал их. — Я живу во дворце. Сайно, султан, он… он добр ко мне. Очень добр. Я его… я не знаю, люблю ли. Наверное, да. Но это так сложно. Все сложно. Я не знаю, как любить детей, мама. Ты меня простишь? Тишина была ему ответом. Только ветер шумел в кронах деревьев и птицы пели где-то вдали. — Я поставлю вам настоящую могилу, — пообещал Тигнари. — Каменные плиты. С именами. Чтобы никто не забыл, что вы здесь лежите. Чтобы я знал, куда прийти, когда станет совсем невмоготу. Он достал из-за пазухи небольшой сверток — хлеб, сыр, горсть фиников, завернутые в чистую ткань. Еду, которую взял с собой из дворца, зная, что здесь нечего будет положить на могилы. — Это вам, — сказал он, раскладывая припасы на двух насыпях. — Помяните меня. И помогите, если сможете. А я буду стараться. Он посидел ещё немного, глядя, как муравьи уже ползут к хлебу, как ветер шевелит травинки на могилах. Потом достал деревянную птичку, поцеловал её и положил между двумя насыпями. — Оставляю вам, — прошептал он. — Чтобы часть меня всегда была здесь. А я… я буду приезжать. Обещаю. Он поднялся с колен, пошатнувшись от резкой боли в пояснице. Гассан тут же оказался рядом, подхватывая его под локоть. — Господин Тигнари, вам плохо? — Все хорошо, — ответил Тигнари, вытирая слезы. — Просто… я сделал то, зачем приехал. Он обернулся в последний раз на две поросшие травой насыпи, на деревянную птичку, белеющую между ними, и пошел обратно к повозке. — Гассан, — сказал он, когда они отошли достаточно далеко. — Я хочу заказать две каменные плиты. С именами. И привезти их сюда, поставить как положено. Это можно сделать? — Конечно, господин, — кивнул Гассан. — В ближайшем городе есть хорошие каменотесы. Я сам все организую, если позволите. — Позволяю, — Тигнари слабо улыбнулся. — И спасибо тебе. Гассан смутился, отвел взгляд. — Я делал свою работу, господин. И… мне было не всё равно. Правда. Тигнари кивнул, и они пошли дальше, оставляя за спиной прошлое, которое наконец-то получило право на покой. *** Через три дня они вернулись в Стамбул. Тигнари въезжал в ворота Топкапы уставший, опустошенный, но с каким-то новым, странным чувством внутри. Будто он закрыл старую рану. Не залечил, просто закрыл, чтобы она больше не кровоточила каждый день. Сайно ждал его в покоях. Увидев Тигнари, он шагнул навстречу, обнял крепко, прижимая к себе. — Я волновался, — прошептал он в макушку. — Я знаю, — ответил Тигнари, утыкаясь носом ему в плечо. — Но я вернулся, как и обещал. — Все хорошо? — Сайно чуть отстранился, заглядывая в глаза. — Теперь да, — Тигнари улыбнулся. Устало, но искренне. — Я поставил им памятник. Поговорил с ними. Рассказал про детей и про тебя. — И что они сказали? — тихо спросил Сайно. Тигнари покачал головой. — Ничего. Но мне кажется, они довольны. Мама всегда говорила, что главное.. чтобы я был счастлив. А я… я, кажется, начинаю быть счастливым. Понемногу. Сайно поцеловал его в лоб, в кончик носа, в губы. Легко, почти невесомо. — Я сделаю все, чтобы ты был счастлив, — пообещал он. — Все, что в моих силах. — Я знаю, — ответил Тигнари. — Ты уже делаешь. И впервые за долгое время пустота внутри него чуть-чуть, самую малость, но заполнилась теплом.