Мёртвые розы

Прошла еще неделя. Тигнари медленно, очень медленно возвращался к жизни. Его кормили пять раз в день, поили горькими отварами, меняли повязки, водили в хаммам, поддерживая под руки, потому что ноги ещё дрожали и подкашивались. Тело понемногу заживало, но внутри, в душе, по-прежнему зияла черная пустота. Он видел детей каждый день. Кормилица приносила их утром и вечером, показывала, давала подержать. Тигнари держал эти маленькие тёплые свертки на руках, смотрел в сморщенные личики и не чувствовал ничего. Только страх. Страх сделать что-то не так, страх уронить, страх, что они заплачут, а он не будет знать, как их успокоить. Сайно приходил каждый день. Сидел рядом, говорил о чем-то — о делах, о погоде, о том, как цветут розы в саду. Тигнари слушал, кивал, отвечал односложно, но между ними все равно оставалась стена. Невидимая, но ощутимая. Сайно чувствовал её, но не давил. Просто был рядом. Терпеливо ждал. И вот наступил день, которого ждал весь дворец. Сороковой день после рождения шехзаде. Церемония наречения имён. С утра Тигнари одевали долго и тщательно. Служанки под руководством Яэ Мико облачили его в парадные одежды: тяжелый кафтан из золотой парчи, расшитый жемчугом и бирюзой, высокий тюрбан с султанской эгреткой, мягкие сафьяновые сапожки. Ткань давила на плечи, золото холодило кожу, но Тигнари терпел. Это была его роль и обязанность. — Ты сегодня будешь рядом с султаном, — наставляла Яэ Мико, поправляя складки на одежде. — Сядешь по правую руку от него. Когда внесут детей, ты встанешь и подойдешь к шейх-уль-исламу. Он спросит имена, ты назовешь. Запомнил? — Да, — тихо ответил Тигнари. — И улыбайся, — добавила Яэ Мико, вглядываясь в его бледное лицо. — Ты мать наследников. Весь дворец будет смотреть на тебя. Ты должен выглядеть счастливым. Тигнари кивнул, хотя внутри все сжималось от этой фальши. Счастливым. Он должен выглядеть счастливым. В церемониальный зал его вели под руки два евнуха. Тигнари шёл медленно, осторожно ставя ноги, боясь споткнуться о тяжёлый подол. В зале уже собрались все: визири, паши, их жены и дети, высшее духовенство. В центре, на троне, восседал Сайно в парадном султанском облачении, с мечом Османов на поясе. При появлении Тигнари зал загудел. Все взгляды устремились на него. На омегу, который чуть не умер, рожая наследников, на фаворита, сумевшего завоевать сердце султана. Тигнари чувствовал эти взгляды кожей, но шел прямо, глядя только на Сайно. Сайно смотрел на него с такой нежностью, что у Тигнари на мгновение перехватило дыхание. Он отвел глаза, не в силах выдержать и этот взгляд тоже, теряясьв чём искать опору. Он опустился на подушку справа от трона, как учила Яэ Мико. Валиде-султан сидела чуть поодаль, на почетном месте, но сегодня все внимание принадлежало матери наследников. Церемония началась. Шейх-уль-ислам, высокий старик в белоснежной чалме, читал суры из Корана, молился за здоровье наследников и империи. Потом ударили в литавры, и двери распахнулись. В зал внесли детей. На двух расшитых золотом подушках, в сопровождении главной кормилицы и двух помощниц. Младенцы были завернуты в тончайший шелк, на головах у них красовались маленькие тюрбаны с цаплевыми перьями — знак султанского происхождения. Тигнари встал, как было велено, и подошел к шейх-уль-исламу. Сердце колотилось где-то в горле. Он боялся, что голос дрогнет, что он забудет слова, что опозорится перед всем двором. Шейх-уль-ислам взял первого ребенка, старшего, и поднял его высоко над головой, показывая собравшимся. — Имя первому шехзаде, сыну султана Сайно и фаворита Тигнари? — громко спросил он. Тигнари сглотнул. Они с Сайно обсуждали имена долго, перебирая десятки вариантов. Хотелось выбрать что-то, что сочеталось бы с их собственными именами и историей. — Сорайя, — произнес Тигнари, и голос его, к его удивлению, прозвучал твердо. Сорайя — «сияющий», «звездный». Имя, напоминающее о той ночи, когда они с Сайно впервые стали близки, когда султан подарил ему фиолетовый платок и назвал своей звездой. Шейх-уль-ислам кивнул, удовлетворенный. — Да будет благословенен шехзаде Сорайя! — провозгласил он, и зал взорвался одобрительными возгласами. Второго ребенка подняли так же высоко. — Имя второму шехзаде? — спросил шейх-уль-ислам. Тигнари посмотрел на Сайно. Тот чуть заметно кивнул, поддерживая. — Зафар, — сказал Тигнари. Зафар — «победа». В честь победы, которую Сайно одержал в походе, и в честь победы жизни над смертью, которую одержал сам Тигнари, родив этих детей. — Да будет благословенен шехзаде Зафар! — провозгласил шейх-уль-ислам. Зал снова загудел, поздравляя, славя султана и его фаворита. Тигнари стоял перед всеми, чувствуя, как от напряжения дрожат колени, и смотрел на двух маленьких существ в руках духовного лидера. Сорайя и Зафар. Его сыновья. Наследники империи. Церемония продолжалась ещё долго. Были поздравления, подарки, торжественная трапеза. Тигнари сидел рядом с Сайно, механически улыбался, принимал поздравления, пил шербет маленькими глотками, потому что больше в него ничего не лезло. Когда все наконец закончилось, Тигнари думал, что его отведут в покои, дадут отдохнуть, снять эту тяжелую, давящую одежду. Но Сайно взял его за руку и повел не к выходу из дворца, а куда-то в другую сторону, вглубь сада. — Куда мы? — удивленно спросил Тигнари, едва поспевая за султаном. — Сюрприз, — коротко ответил Сайно, и в его голосе впервые за долгое время послышались живые нотки. Они шли по узкой тропинке, скрытой от посторонних глаз высокими кипарисами, пока не вышли к небольшой беседке, увитой диким виноградом. Внутри был накрыт стол: фрукты, сладости, кувшин с шербетом и две чаши. И больше никого. Ни слуг, ни охраны, ни придворных. Только они вдвоем. — Сайно, что это? — Тигнари остановился на пороге, не веря своим глазам. Сайно обернулся к нему. В его красных глазах светилось предвкушение, от чего у Тигнари сжалось сердце. — Это наш праздник, — сказал он тихо. — Только наш. Без церемоний, без толпы, без этикета. Я хочу побыть с тобой… просто побыть. Тигнари смотрел на него и чувствовал, как внутри, в той самой черной пустоте, что-то шевелится. Тёплое, живое. — Сайно… — начал он, но голос сорвался. Сайно шагнул к нему, взял его лицо в ладони, заглянул в глаза. — Ты молодец, — сказал он серьезно. — Ты выжил и родил наших сыновей. Ты сегодня стоял перед всем двором и не дрогнул. Я горжусь тобой. И я люблю тебя. Слышишь? Люблю. Тигнари зажмурился, чувствуя, как глаза слезятся, но он больше не плакал. — Я не знаю, как их любить, — прошептал он, повторяя то, что мучило его все эти дни. — Я смотрю на Сорайю и Зафара и ничего не чувствую. Только страх. Что со мной не так? Сайно прижал его к себе, обнял крепко, не давая отстраниться. — С тобой все так, — сказал он в макушку. — То, что ты чувствуешь… это бывает. Моя мать рассказывала, что после рождения Кавеха тоже не сразу смогла его полюбить, но от этого не уйти. Тигнари замер в его объятиях. — Правда? — Правда. Любовь приходит не сразу. Иногда нужно время, чтобы привыкнуть. Чтобы принять. Ты не обязан любить их прямо сейчас. Ты обязан только быть рядом. А любовь… она придет. Я верю. Тигнари всхлипнул, утыкаясь носом в его плечо. Парадный кафтан намокал от слёз, драгоценная вышивка терлась о щеку, но ему было все равно. Сайно погладил его по спине, осторожно, боясь причинить боль. — Пойдем, — сказал он, чуть отстраняясь. — Посидим. Поешь хоть нормально, без этих придворных церемоний. Ты за две недели осунулся так, что страшно смотреть. Тигнари слабо улыбнулся, впервые за долгое время. — Ты тоже не подарок, — ответил он, глядя на осунувшееся лицо султана. — Под глазами тени, как после битвы. — Это была битва, — серьезно ответил Сайно. — Самая страшная в моей жизни. Но мы выиграли, ведь ты здесь со мной. Они сели в беседке, и Тигнари впервые за многие дни почувствовал, что может дышать полной грудью. Вокруг не было стен, не было давящих взглядов, не было обязанностей. Только сад, вечер и Сайно рядом. — А имена… — заговорил он, отпивая шербет. — Ты не против? Сорайя и Зафар? Сайно покачал головой. — Я сам хотел предложить Сорайю. Помнишь ту ночь, когда я назвал тебя своей звездой? Тигнари покраснел, вспоминая. Та ночь, первая, когда все изменилось. — Помню. — А Зафар — хорошее имя для второго сына. Воинственное. Пусть растет сильным. Они сидели в беседке, пока небо не потемнело совсем и на нем не зажглись первые звезды. Тигнари смотрел на них, на эти далекие холодные огни, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё два года назад он мечтал сбежать из дворца, ненавидел каждый день своего существования здесь. А сейчас сидел рядом с султаном, пил шербет и чувствовал… покой. — Сайно, — сказал он тихо, не глядя на него. — Да? — Можно я сегодня… — Тигнари запнулся, подбирая слова. — Можно я переночую у тебя? В твоих покоях? Я знаю, что мне ещё нельзя, что не положено после родов, но я просто… я не хочу оставаться один. Он поднял глаза на Сайно и встретил его взгляд. В красных глазах султана плескалось что-то такое, от чего сердце пропустило удар. — Тигнари, — Сайно взял его за руку, сжал пальцы. — Ты можешь ночевать у меня когда захочешь. Все эти правила про «не положено» придуманы не для нас. Ты мой супруг перед Аллахом, даже если нет никиха. Ты мать моих детей. Моя семья. — Но лекари говорят… — Лекари говорят о твоём здоровье, — перебил Сайно. — И я не нарушу их предписаний. Ты будешь просто спать рядом. Я буду просто обнимать тебя. И если тебе станет плохо, я тут же позову Фариду. Но оставлять тебя одного, когда тебе страшно, я не собираюсь. Тигнари кивнул, успокоенный и отпил ещё щербета. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — Сайно поднес его руку к губам, поцеловал. — Пойдем? Уже поздно, тебе надо отдыхать. Они поднялись и медленно пошли через сад к султанским покоям. Тигнари все ещё шёл с трудом, опирался на руку Сайно, но впервые за долгое время это не вызывало у него раздражения. Только благодарность. В покоях было тепло и тихо. Слуги уже зажгли масляные лампы, приготовили постель, оставили кувшин с водой и свежие полотенца. Сайно помог Тигнари раздеться, осторожно, стараясь не задеть чувствительные места, и уложил его в постель. Тигнари зарылся лицом в подушку, вдыхая знакомый запах Сайно, такой родной и успокаивающий. Сам альфа лёг рядом, поверх одеяла, чтобы случайно не потревожить его во сне, и обнял одной рукой, притягивая к себе. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил Тигнари в темноту. Сайно помолчал, собираясь с мыслями. — Знаешь, Горо уезжает, — сказал он наконец. Тигнари замер. Горо. Бывший фаворит, который так ревновал к нему Сайно, который смотрел на него с такой ненавистью в первые дни. Тигнари почти забыл о нём за эти недели болезни. — Уезжает? — переспросил он. — Куда? — В пограничный гарнизон, — ответил Сайно. — Он попросил об отставке. Хочет вернуться к военному делу. Он же бета, не омега, его место не в гареме. Тигнари молчал, переваривая информацию. Горо уезжает. Добровольно покидает дворец. Это казалось невероятным. — Но… — начал он и запнулся. — Разве так можно? Он же был твоим фаворитом. Обычно наложниц из гарема выдают только замуж. — Наложниц, — повторил Сайно с легкой усмешкой. — А Горо не женщина. И не омега. Выдать замуж бета-мужчину? Это даже в нашем закостенелом дворце никто не предлагал. Да и кому он нужен в качестве жены? Он воин, Тигнари. Настоящий. Я видел, как он дерётся. Его место в седле, с мечом, а не в шелках и золоте. Тигнари повернул голову, пытаясь разглядеть в полумраке лицо Сайно. — И ты его отпускаешь? — спросил он. — Просто так? — Не просто так, — Сайно вздохнул. — Я чувствую вину перед ним. Годы, что он провел здесь, в этой золотой клетке… я отнял у него лучшие годы. Он мог бы стать великим военачальником, а сидел в гареме и ждал, когда я соизволю позвать его. Это неправильно. Тигнари слушал и чувствовал, как внутри шевелится что-то странное. Сайно отпускал Горо. Не замуж, не в ссылку, а на свободу. Просто потому, что так правильно. — А другие? — спросил он вдруг. — Девушки в гареме? Сайно помолчал. Потом ответил, и в голосе его звучала та самая султанская твердость, которую Тигнари так хорошо знал: — Я хочу расформировать гарем. Тигнари приподнялся на локте, забыв о боли, и уставился на него в темноте. — Что? — Ты слышал, — Сайно повернулся к нему, их лица оказались совсем близко. — Я давно об этом думаю. Девушки томятся здесь годами, ожидая, что султан обратит на них внимание. А я… я не хочу никого, кроме тебя. И дети у нас уже есть, наследники. Зачем мне гарем? Тигнари не верил своим ушам. — Но так же не бывает, — прошептал он. — Это традиция. Валиде никогда не позволит. — Валиде уже стара, — спокойно ответил Сайно. — И она умная женщина. Она поймет, что это решение не из каприза, а из государственной необходимости. Содержать гарем стоит огромных денег. Эти деньги можно пустить на армию, на школы, на больницы. А девушек… девушек я отпущу. С хорошим приданым, с почетом. Кто захочет выйти замуж — выдадим за достойных людей. Кто захочет вернуться к семье, так отпустим с почетом. Тигнари молчал, пытаясь осознать услышанное. Гарем, это чудовище, пожиравшее жизни стольких омег и девушек, исчезнет? Его стены перестанут быть клеткой? — Ты правда это сделаешь? — спросил он. — Правда, — ответил Сайно. — Не сразу, не завтра. Но в ближайшие годы, да. Я уже говорил с Аль-Хайтамом. Он поддерживает. Тигнари опустился обратно на подушку, глядя в потолок. Мысли путались. Горо уезжает воином. Девушки получат свободу. Мир менялся прямо на его глазах. — А как же я? — спросил он тихо. — Если не будет гарема, где моё место? Сайно придвинулся ближе, обнял его, прижимая к себе. — Твое место рядом со мной, — твердо сказал он. — Всегда. Не важно, есть гарем или нет. Ты мать моих детей и тот, кого я люблю. — Но я же формально из гарема, — Тигнари все еще не понимал до конца. — Если гарема не станет, куда мне идти? Сайно вздохнул, поглаживая его по спине. — Ты не слушаешь, — сказал он мягко. — Я не говорю, что завтра сожгу гарем дотла. Это огромный механизм, он не может исчезнуть в один день. Девушки, которые хотят уйти — уйдут. Кто захочет остаться — останутся как служанки, как компаньонки для валиде, например. Те же покои никуда не денутся. И сад. И хаммамы. Всё это останется. Тигнари молчал, слушая. — Кроме того, — продолжил Сайно, — у нас растут сыновья. Сорайе и Зафару через много лет тоже понадобятся свои гаремы. Это традиция, от которой невозможно отказаться полностью. Но они будут решать сами, когда вырастут. Я лишь хочу, чтобы у них был выбор, которого не было у меня. И у тебя. Тигнари перевернулся на спину, глядя на Сайно в полумраке. — То есть гарем не исчезнет совсем? — Нет. Он просто перестанет быть местом, где томятся сотни девушек в ожидании моего взгляда. Он станет тем, чем должен был быть изначально — домом для женщин и омег султанской семьи. Для валиде, для тебя, для будущих жен и наложниц моих сыновей. Но их выбор будет добровольным. — А я? — снова спросил Тигнари. — Я буду считаться кем? Сайно улыбнулся в темноте, Тигнари почувствовал это скорее, чем увидел. — Ты будешь считаться моим мужем, — ответил он. — Если захочешь, конечно. Формально, без никаха, но передо мной, перед детьми, перед двором ты мой супруг. Тигнари-султан. Тигнари почувствовал, как сердце сжимается от этих слов. Простых, ровных, но таких важных. — Ты правда хочешь, чтобы я остался? — спросил он шепотом. — Даже после всего? После того как я гнал тебя, после моей пустоты, после того как я не знаю, как любить наших детей? Сайно притянул его ближе, поцеловал в лоб. — Глупый, — сказал он тихо. — Ты думаешь, я не понимаю? Ты чуть не умер, рожая их. Твое тело и душа пережили такое, что иному воину не снилось. То, что ты чувствуешь… это не навсегда. Это пройдет. А мы будем рядом. Я буду рядом. Тигнари закрыл глаза и прижался к нему ближе. — Сайно… — Ммм? — Ты слишком хорош для этого мира. Сайно тихо рассмеялся, и его смех отдавался вибрацией в груди Тигнари. — Просто я наконец нашел то, ради чего стоит жить, — ответил он. — А теперь спи. Завтра будет длинный день. Тигнари кивнул, утыкаясь носом ему в плечо. И впервые за долгое время провалился в сон без страха, чувствуя себя в безопасности в этих сильных, надежных руках.