Камыш растёт неспеша

Всё начинается с маленького камыша — лён рубахи, тесьма у ворота, Иккинг качает большой головой в такт бесшумным солнечным часам и топорам, они шумят, как разгорячённые чаны, безбожно душит воздух шипящее масло — повара разделывают рыбу, подрезая брюшко и забивают ушастого кролика к ужину — в раздутой от духоты и темноты голове зажимается пружина. Камыш всегда растёт не спеша, поёт ветром лесная трава, малыш вырастает, крепнет, мальчик с жилетом из кабаньей щетины, конский волос ниток, толстое дерево пуговиц, бледный венок — цветы означают или тайну, или гордость плетущего, Иккингу греет сердце второе, пускай додуманное значение. Секреты растут на мальчике, как ряска на стоячей воде, один с молочными волосами и вздёрнутый носом, а другой — как удар животом об лёд и бесконечный путь в холодной воде. Икота, кашель, рубаха костенеет на боках коркой льда, из шерсти ботинок сочится град, плечи не держат разгорячённую жаром и страхом голову, поверх рождения лихорадки накладывается росчерк голубых глаз — так день начинает новый рассказ, столько времени потрачено на лихорадочный дурман, нужно переделать заклёпки, сделать более тонкими перепонки, смазать и закрутить пружину, и, конечно, прослушать его грудину. Есть ли хрипы или не так, как обычно бьются сердца, «Астрид, ты знаешь, как бьётся сердце драконов?» — закат цвета её локонов — подражает, плетет косички из облаков, — «слышала, что у некоторых драконов несколько сердец». «Я думаю у Беззубика их два: одно большое и бьётся, как проседает снег, а второе меньше, и стучит между ударами большого» — Иккинг переворачивается с локтей на спину, красивейший обрыв остаётся за головой, Астрид кладёт ладонь на грудь объевшегося Беззубика — поляна проглатывает голос птиц или Иккинг на миг выпадет из него — Астрид шепчет: «как капля воды», поэтично помахивая рукой, и прыскает, морща нос. И всё это молчком, еле слышным шепотком, Иккинг еле проворачивает ноющие кости — пар от рыбной похлёбки, плохо обожжённая кружка, пыль глины и хрусткие рыбные позвонки, очищенные, склизкие тела овощей, кости вспоминают, что они созданы для прочности и для земли, для без башенного бега по отвесу скалы. Иккинг умеет выплетать истории, узлы, находит спрятанные ходы и разбирать никому не ясные записи, Иккинг считает, что благодарит — не берет с собой угря на тренировку и убегает, мило улыбаясь Плеваке, Астрид вскидывает грациозную бровь. Лишняя секунда на арене — шёпот поверх ушей, «овраг», — Астрид делает вид, что вскидывает голову, глупейшая маскировка кивка, невпопад смеётся вместе с Забиякой, откидывает пласт волос с плеча. Овраг расчищается от облаков, чуть раскрываясь, раздеваясь, расшнуровывая нити у воротника блузы, тут и песок в растёрзанной рыбе, Беззубик сначала растаскивает ленту её нутра, а потом съедает, щёлкая резцами — сейчас внимательно наблюдает за Астрид, разглядывает сквозь призму скруглённых зрачков: кто же это, как же это, не доброе, но и не злое, постоянно настороженное, но скрывающее настороженность. Кормящее, собирающее волосы в небрежный хвост, чтобы не отмахиваться от прядей и не пачкать их в рыбьей чешуе, берегущее, но задающее вопросы, стоит ли этого того — отвечающее про себя: «стоит! нужно действовать!». Иккинг вставляет в дружелюбную тишину: «вы совсем сдружились!», Астрид спрыгивает с камня и складывает руки на груди: не разбор полётов и прилётов, не очевидная опасность вод подо льдом и зимней лихорадки, а просьба — ни поддаваться, ни оставлять в ставших странными победителях. Астрид смотрит — бесконечный путник, всемирный странник, участник пустынного каравана — путь кажется бескрайним и никто не уверен, имеет ли он край — только отметки пройденных путей. Астрид перестаёт размахивать ножами, укороченными мечами, чаще укрывается за щитами или выпадает из поля зрения — и каждый раз норовит бросить щит, с каждым днём всё ближе и ближе выскальзывающая из вспотевшей ладони ручка, тихое «а мы точно всё правильно делаем?» или, скорее, броское «одумайтесь! оглянитесь! очнитесь!». Не бросает только из-за одного «пожалуйста», секундного держания за руки — бьётся о грудь скал вода, чуть кружится от высоты голова, Иккинг путается в словах и оканчивает звонким «чёрт», как крупный кошачий зверь рыча «р», из-за этого «р-р» Астрид хохочет, оттачивает кувырки, а не ножевые удары, и из-за блеска в глазах Иккинга, и проблесков в чешуе Беззубика. Иккинг зря беспокоится о драконе: защищённый бронёй ящер полон энергии для великих свершений, и никаких хрипов, маленькое сердце капает точно между ударами большого, Астрид говорит следить за своими костями и носом, трогает лоб, и мимолётно, словно невзначай, спрашивает про похлёбку: «как же ты выжил после этой дряни?». Иккинг говорит про непреодолимую силу в мышцах и готовность строить чертежи несколько ночей под оплавленной свечой, глаза совсем не устанут, не начнут ныть — Астрид опять задирает бровь, на этот раз насмешливо, с улыбкой. Иккинг замечает, что из той ботвы, которую на острове называют картофелем или репой практически невозможно приготовить что-то мягкое и дышащее вкусом, и, по островским меркам, получается совсем неплохо, зубы ломают овощи, а не наоборот. Астрид прыскает, Беззубик с непониманием шевелит ушами, Иккинг крепит на него заштопанное седло — тряпка с воздушной шерстяной прослойкой, тонкие колонные ремешки, грубо обработанные загнутой иглой, и выкованные бляшки, застёжки, они уже получаются лучше, ровнее. Астрид аккуратно, но уже не излишне, треплет Безубика за морду, наказывает вести себя хорошо и не склеивать крылья над льдом, пускай уже разбитым — вторую историю про тренировки тет-а-тет у озера по другую сторону острова она не сошьёт так чисто, так плотно, так правдоподобно — во второй истории может не повезти. Иккинг надевает быстро склеенный шлём — как ботинок из жёлудя, дубовая кора, стукнешь — и в ответ раздаются все тайны мира, Астрид приглаживает скорлупу неизведанного плода в районе виска, постукивает ногтем, глаза загораются, как горят леса: «вперёд!». Её локоны хрупки, как засохшие цветы, Астрид первая додумывается использовать ссыпавшиеся чешуйки — поначалу разводит их кипящей водой и настойкой ёдкой, пахнущей рваными ранами, травы, и красит ткани, шьёт рубахи, чёрный хорошо подходит для праздничных блуз. Локоны — медь, больно смотреть, особенно с высоты драконьего крыла, сегодня так солнечно, что некуда деть глаза. Оконное стекло становится белым, впитывает последний снег, солнце слепит Беззубика, он старается отвернуться от него — резкие повороты головы, как главного рычага — и Иккинга, разглядывающего приближающуюся скалу — «братец, правее! правее!», — его мотает, сдувает ветер, дважды испытывает на силу рук и хвата — драконье брюхо чертится перед носом, Иккинг затягивает себя в седло. И Астрид, лучи играют с волосами, красят то в русый, то в рыжий — горный ручей расплывается тёмным пятном — она щурится, машет неразборчивой точке посередине голубой небесной простыни — «сворачивай! поверни! Иккинг!». Иккинг слышит крик с земли, и её неумолимо отдаляющееся безмолвие, и свист ветра-драчуна — это как вся жизнь, проглоченная разом, за один присест, и пышные тела облаков, и броское небо-колпак, солнце цвета раскаленного стекла, из такого огромные мужи дуют банки под соленья, окрашивает их в разваристо-рыжий. Беззубик старается взлететь выше слепящих лучей — по крайней мере, так считает, они же желтят корку когтей, — солнце становится вровень со лбом, как и Иккинга, так и дракона, тот оборачивается, стараясь ударить его хвостом, — «хэй, хватит, потише, братец». Иккинг строит козырек из ладони и старается повернуть, надавливая Беззубику под ухо, Астрид недавно предлагает выплавить ему поводья, как у лошадей — Иккинг боится стёртых в кровь уголков рта, и «он может втянуть зубы, тогда перекладина не будет держаться совсем», и «а что, если он её случайно проглотит?» — Астрид качает головой. Соглашается, что с втягивающимися зубами такие поводья не подойдут — Беззубик зевает, нёбо словно мякоть дыни, вишнёвые озерца на ребристых дёснах, есть небольшие пятнышки — не чёрные, коричневатые, цвет выделанной промокшей кожи. Полет обхватывает прохладной водой разгорячённую голову — лакированный взгляд лекарей, замёрзшие целебные травы — рисуется занесённое бледное поле и лучи дрожат в оголившихся участках льда. «Хэй, братец, повыше!» — мир поворачивает громоздкие бока, дракона сносит вбок, теперь под лапами песок, Беззубик как стрела с черным оперением несётся на встречу с сердцами большеголовых от чувств поэтов с Большой, а не островной земли. Беззубик дёргается, стараясь сдвинуть съехавшего на шею Иккинга, нырок не в воду, а вглубь костра, звонкое «осторожней!», Иккинг зажмуривает глаза и скатывается с мощной шеи — кувырок, спина лязгает о затаившуюся гальку, один камушек бьёт прямо в позвонок, стирают зубы эмаль и рисуют свою, жёлто-лиловую, синяки. Обивка ботинок чертит полукруг от уха до прошлогодней травы, Астрид вытягивает ладонь Иккинга из всей машущей, пылящей, вопящей среды. Тот разжимает глаза, поднимает заслонку от мира, снова виден и песчаный вихрь, и тающие снежные щепки, Беззубик, потирающий нос и осматривающийся вокруг, он хлопает хвостом об песок — снег остаётся каплями на чешуе, а песок подлетает воздушными волнами. И не просто голубая полоса, отпечаток, а полный пруд глаз, Астрид убирает с его щеки невидимую грязь — а нет, очень даже видимую, щелчок смахивает комок с пальцев. Она непреодолимая, броская, упрямая, как свет этого чертовски прекрасного солнца прямо в глаза, как рыжий, металлический, горящий отсвет лучей от воды — касание тонкой щеки, нос щекочет мех её воротника — Иккинг просачивается в объятья, скорее ободряющее, чем печальные — Астрид через его плечо смотрит Беззубику в глаза: она боится и верит в них обоих. — Это самая яркая глупость, когда-либо совершаемая на этой земле, — чуть бубнит за ухом. — Что конкретно? — Иккинг убирает руки с лопаток и немного отстраняется. — Всё! Она обводит рукой лысины скал, сшитое обмундирование, кованные приспособления и останавливается на драконьем носу, Беззубик деятельно осматривает лёд, стараясь его разбить или показать всем свою занятость — искритесь, общайтесь, я не при делах — Иккинг понимает, что опять додумывает за зверя. Земля подтверждает её зычное «всё!», с дыханием морской соли от больших берегов и ветра у спящей кромки воды, губы шершавые, ребристые, как тыквенные семечки, она чуть касается носа Иккинга — высушенная кожа похожа на иней поверх стекла — «это за... всё?». Вопрос перебивает смех, Иккинг на секунду берет пальцы Астрид в ладони, на неё глядят зрачки со скруглёнными углами, так вопросительно, непонимающе, Иккинг не выпускает её рук и поддакивает Беззубику: «да, братец, так бывает». Иккинг входит в раскрытую волчью пасть, клыки как годы, годы как резцы — они никогда не кончатся, никогда не сгниют, он будет натыкаться на них пока не решится отдалиться от завладевших сердцем существ — Астрид тише движущихся облаков шепчет: «я горжусь тобой». Чуть позже расстегнутся сёдла, добыча станет богами, живущими под слоем ревущих вод — Иккинг слышит грохот и спящую тишину обители, проводит вдоль позвонков — ещё не прорезаны улучшающие полет зубчики. Осматривает барахлящий механизм пласта хвоста — «с этим много ещё что можно сделать!».