Music Box Dancer

- Последним номером будет танго,- сказала им Силна, но на ее лице не было улыбки. Вместо этого ее глаза выглядели обеспокоенными, особенно когда она смотрела на Томаса. Тем не менее, как предположил Томас, тревога была высока во всех них. Дойти до конца должно было принести облегчение, должно было заставить его почувствовать гордость за то, что он зашел так далеко, когда многие не поверили бы, что он на это способен, но все, что он сделал, это принесло с собой желание победить. Осталось всего четыре команды и всего три призовых места, один из которых, по сути, был первым проигравшим. Эдвард нахмурился, когда сказал это, почти с упрёком, но Томас поцеловал выражение лица и не почувствовал ни малейшего следа вины за то, что сделал это. - Третье всегда предпочтительнее второго, Тедди,- сказал он Эдварду прямо перед тем, как отправиться заваривать чай на дорогом электрическом чайнике Эдварда, воркуя над симпатичным ретро-стилем и ярко-красным цветом, одним из немногих штрихов индивидуальности в квартира, которую мог видеть Томас. Теперь Томасу снова захотелось этого чая, хотя бы для того, чтобы чем-то занять свои руки, помимо упаковки и распаковки сумок для танцев, раскладывания своих маленьких танцевальных носков рядами рядом с пуантами и туфлями на каблуках, в которых ему недвусмысленно сказали быть готовым танцевать. Как он ни старался, ему так и не удалось избавиться от критики Крозье – его требования большего и желание Крозье увидеть эту страсть в Томасе только усилились бы от такого танца. Хуже того, Томас почти ничего не знал как танцевать танго и мог только надеяться, что точность его движений поможет ему здесь, и что его нога не будет слишком беспокоить его во время, предшествующее и во время самого танца. И всё же его грудь сжалась. Я не могу этого сделать. Но у него не было выбора. Он сделает это, и он сделает это в меру своих способностей, и он будет надеяться вопреки всему, что этого будет достаточно, чтобы обеспечить им место после первого проигравшего. - Мне нужно время, чтобы подумать,- признала Силна.- Тем временем мы будем практиковать некоторые основы, и под этим я имею в виду…- она фыркнула, пощипывая переносицу. - На YouTube?- предположил Эдвард с лёгкой насмешкой. Она бросила на него острый взгляд, но у Эдварда был невинный взгляд певчего, и Томас не мог сдержать вырвавшийся у него слабый смех. - Да, хорошо,- наконец признала Силна.- На YouTube. *** - Всё будет хорошо, Тэм,- твёрдо сказал ему в тот вечер Эдвард, потянув Томаса к себе на колени, где они вместе лежали на диване и смотрели, как люди готовят еду по телевизору. Эдвард любил дразнить Томаса за его пристрастие к сладкому и за то, что эти шоу всегда заставляли его хотеть чего-нибудь, но в то же время он призывал сделать заказ, если места еще были открыты, или удивлял Томаса чем-нибудь утром, так что Томас позволил дразнить, зная, что награда в конце будет прибыльной. Сегодня вечером Томас почти не обращал на это внимания. Скалки и венчики превратились в танцующих медведей и раскрашенные лица, веселая, оптимистичная переработанная игровая музыка превратилась в набор различных кошмаров. - Танго – это страсть, Эдвард,- сказал Томас, стараясь не дать панике слишком сильно схватить горло, когда перед его глазами разворачивался кошмар, и вся критика Крозье и Фицджеймса всплывала на поверхность: слишком жестко, нужно больше страсти. Слишком осторожно, слишком технично. Чего ты боишься, Томас? Всего, хотел им рассказать Томас. Я всегда боюсь. И я боюсь, что однажды вы всё это увидите. Взгляните на постыдное существо, которое жило прямо под его кожей, выпрашивающее хоть немного любви, как негодяй. Эдвард уже мельком видел это существо, и внезапно Томас мог думать только о том дне, когда Эдвард понял, что это больше, чем он рассчитывал, и ушел от него. И Томас подпустил его поближе. Каждую ночь Томас возвращался к Эдварду, или Эдвард возвращался к Томасу. Они вместе садились в машину Эдварда, пальцы Томаса крепко сжимали ручку дверцы, но он постепенно расслаблялся, Эдвард всегда следил за тем, чтобы не сбавлять темп, не делать резких остановок и не играть в кошки-мышки с педалью газа, а потом они заходили внутрь и просто были, Эдвард рассказывал Томасу истории о своей семье, а Томас потчевал Эдварда различными подвигами своих танцевальных трупп на протяжении многих лет. Прежде чем он осознал это, его защита начала разрушаться, и Томас позволил Эдварду проникнуть в эти хрупкие, нежные места, и когда тот в конце концов отступил, Томас не был уверен, что сможет противостоять зияющей пустоте в местах, которые наконец познали тепло. - Тэм,- голос Эдварда и руки на его лице – большие, мозолистые; слишком много часов, проведённых за игрой на гитаре. Томас мог точно чувствовать, где должна лежать струна его гитары, когда он играл, и он наклонился к ней и отстранился в равной мере, когда большой палец Эдварда провел по щеке Томаса, в отличие от того, как Томас обычно касался его. - Я… Но он не мог в этом признаться. Он не мог прошептать об этих постыдных сомнениях. Эдвард даже не должен был их видеть. Он был Томасом Джопсоном, выдающимся танцором, а Томас Джопсон не нервничал и не колебался. Когда-то его репутация строилась на этом понятии: точность, техника, совершенство каждого шага. Это было худшей частью этого соревнования: тот факт, что он больше не мог всегда на это полагаться, структура, которую он строил с детства, рушилась перед лицом всех сомнений, накопившихся у Томаса после несчастного случая, лишившего его основы того, кем он был. Он хотел наброситься, сказать что-нибудь обидное, что прогнало бы Эдварда прежде, чем он смог бы оставить его, но в тот момент, когда он открыл рот, Эдвард вперил в него взгляд, который заставил его снова закрыть его и слабо прохрипеть: - Эдвард... Эдвард на мгновение замолчал. Его глаза изучали лицо Томаса, и Томас вспомнил, какая уязвимость была в них, когда он рассказывал Томасу о покушении, которое он совершил на свою собственную жизнь год назад. Эдвард был храбр тогда, открыв это Томасу, и вот Томас снова воздвигает стены, древнюю, неприступную ледяную крепость, которая годами держала всех на расстоянии вытянутой руки – даже Билли, который больше других претендовал на дружбу Томаса. - Я не могу, Эдвард,- он отстранился, когда сказал это, не желая смотреть в глаза боли и печали.- Я не такой, как ты. Я не… Он оборвал себя с разочарованным звуком, выдохнув через нос и двигаясь, чтобы соскользнуть с колен Эдварда, но рука Эдварда упала ему на бедро, крепко сжимая, и Томас запнулся, глядя на него с прищуренными глазами. - Тэм. Послушай меня, Тэм,- сказал Эдвард, и в его голосе прозвучала жесткая нотка, которая не позволяла спорить. Томас ничего не мог поделать с тем, как он отреагировал на это, как он прижался к Эдварду, как подсолнух, ищущий направления солнца. В конце концов, это был самый большой недостаток Томаса: желание отпустить всё, просто следовать, делать то, что ему говорят, вместо того, чтобы нести бремя принятия решений с собой, куда бы он ни пошел. - Не убегай. Не надо. Томас прикусил внутреннюю часть рта, пока его щека не начала кровоточить, качая головой. - Будет лучше, если… Но прежде чем он успел закончить, вспышка боли пробежала по его бедру от долгого удержания позиции, и он выругался, едва не свалившись с колен Эдварда – не будь у Эдварда такой крепкой хватки, позволившей Томасу укусить. на инстинктивные стоны боли, когда его нога пульсировала, раздувалась и сводила судорогой, как спазм. Мы можем дать вам что-нибудь обезболивающее, мистер Джопсон, пытались сказать им врачи, но Томас злобно прошипел «нет!» и у них не хватило смелости попытаться спросить его ещё раз. В следующий раз, когда они пришли навестить его, они сообщили ему, что его матери больше нет, и у Томаса было короткое мгновение, чтобы подумать о тщетности последнего десятилетия, прежде чем он полностью замкнулся. Тогда он был благодарен за боль, более того, рад тому, что она отвлекла его, но он был благодарен за это недолго, и уж точно не был благодарен сейчас, когда судороги пронзили его ногу, и всё, о чём он мог думать, это что, если, что, если, что, если, что, если это случилось на глазах у всего мира, что, если он не смог это остановить, что, если он был недостаточно хорош… - Дыши,- сказал голос, и Томас ухватился за него, как за спасательный круг, скуля и цепляясь за что-то. Рубашка, как он отдаленно понял, его пальцы крепко вцепились в мягкий потёртый хлопок.- Дыши, Тэм. У меня есть ты. Я не ухожу. Голос продолжал говорить, и постепенно уголки зрения Томаса начали расплываться по мере того, как утихала боль. Томас не знал, сколько времени это заняло – иногда минуты, иногда часы, но Эдвард так и не ушёл, и Томас смутно почувствовал, как чья-то рука отталкивает его в сторону. - Это шрам?- спросил Эдвард, и Томас скривился и откинул голову на плечо Эдварда в ответ. - Иногда так бывает,- сумел выдавить он из себя. Эдвард кивнул, казалось, серьезно обдумывая то, что сказал Томас. Затем эти руки начали мягко массировать область, приближаясь к тому, что Эдвард, должно быть, видел, как Томас рассеянно делал все те разы раньше в студии. - Хочешь что-нибудь от боли? У меня есть… - Нет!- быстро вмешался Томас. Когда он заметил вспышку удивления на его лице, он смягчился.- Нет, спасибо. Никаких обезболивающих. - Тэм… - Я не буду как моя мать!- вырвалось у Томаса, признание вырвалось из него резко и резко, и, хотя Эдвард некоторое время молчал, Томас чувствовал, как между ними горит вопрос, ужасный и всепоглощающий. Томас вдохнул через нос. Он вспомнил мужество Эдварда, когда тот поделился с ним своими секретами – смирение в его голосе, даже когда он поделился чем-то, что, как он наверняка думал, испортит представление о нем Томаса. Эдвард даже не спрашивал Томаса о том же, даже с вопросом в его глазах, и всё, о чём Томас мог думать, это о терпении Эдварда, о том, что на протяжении всего этого он всегда старался изо всех сил, всегда старался соответствовать стандартам, установленным Силной и самим Томасом, как, даже когда он спотыкался, у него всегда были только самые благие намерения, и Томас сдержал проклятие, когда слёзы защипали ему глаза. Томас, как правило, не плакал. Он похоронил всё глубоко, так глубоко, что надеялся, что сможет забыть об этом, так глубоко, что никто другой никогда не смог бы сказать, что она колеблется, неуверенна, в отчаянии. Будь хорошим, будь идеальным, будь хорошим, будь идеальным. Этого никогда не было достаточно. Возможно, для Эдварда это могло бы быть. - Когда мы были маленькими, всё было прекрасно,- годы практики позволяли его голосу звучать ровно, но ничто не могло остановить то, как сжались губы Томаса, и он упреждающе отвел взгляд от Эдварда, зная, что если посмотрит на него, то потеряет самообладание.- Мы были счастливы. Мой отец был портным, и он шил для меня все мои танцевальные костюмы,- он закрыл глаза, представляя раскатистый смех отца, его большие руки, поднимающие Томаса – но те же самые большие руки также были способны на поразительную деликатность, чему Томас был свидетелем, когда Уильям Алек Джопсон («Алек для друзей, пожалуйста, не называйте меня Биллом») наклонился и позволил ему взглянуть на изящные серебряные украшения на черном трико, из которого были вырезаны части и заменены кружевом в тон кружевным рукавам, которые его отец старательно добавил. Это выглядело красиво и таинственно, и Томас вспомнил, как взвизгнул и поцеловал папу в щеку, обвил руками его шею, а папа усмехнулся и спросил, нравится ли ему это. Да, папа! Спасибо, спасибо, спасибо! Его улыбка была дрожащей, когда он вернулся в настоящее, сделав глубокий вдох, который, как он надеялся, успокоит его. - Он умер, когда мне было десять. Мы возвращались из Суррей-Хиллз. Мы уже тысячу раз совершали это путешествие, но в тот раз у нас ничего не получилось. Оттуда выскочило животное, мой отец вильнул, чтобы избежать столкновения, и мы разбились. Мой отец погиб на месте, а моя мать была раздавлена на переднем сиденье,- он откинул прядь волос с лица, руки у него были холодные и липкие, ему нужно было чем-то заняться. Это был шок, когда Эдвард молча вытащил резинку для волос и протянул ему, позволив Томасу намотать её на пальцы и тянуть и дёргать. Затем он замолчал, ожидая, пока Томас возьмёт себя в руки, и Томас не был уверен, оценил ли он эту мысль или возмутился тем фактом, что это было необходимо. Скорее всего, и то, и другое – он имел право быть немного противоречивым, если хотел. - Моя мать, она… она так и не оправилась. Она сделала храброе лицо, но это было так, как будто кто-то украл у неё солнце. Врачи дали ей опиоидные болеутоляющие средства, чтобы помочь справиться с травмами, и она начала использовать их, чтобы справиться со всем этим, я полагаю. Пустота в доме, мои потребности, мои потребности… и моего брата. Эдвард моргнул. - Твой брат? Томас кивнул, пожимая плечами. - Мэтью, да. У меня есть ещё брат от первого брака папы, но он переехал в Индию, когда я был ребёнком, и я никогда не встречал ни его, ни его жену. Когда он снова повернул голову, то увидел, как в глазах Эдварда горят вопросы, но он также видел, как Эдвард отложил их в сторону, наклонив голову, чтобы показать, что он слушает. Не было никаких жалких слов «Прошу прощения», никаких пустых, неуклюжих слов, и Томас недоумевал, почему Силна считала Эдварда таким «очаровательно неуклюжим», хотя он вовсе им не был. Эдвард был хорошо образован, умен — Томас знал, что он совершал ошибки, но вряд ли был неуклюжим, просто искренне искренним, балансируя между тем, чтобы Томас был признательным, и одновременно смущенным и пристыженным, и его сердцем… О, его сердце. (Его сердце, та опасная штука, та штука, в которую Томас хотел вцепиться зубами, свернуться и защитить, его израненное сердце, которое всё ещё так сильно билось. Томас хотел его для себя, хотел завладеть им, хотел охранять его, хотел оно принадлежит ему и бьется с его собственным, таким тёплым, родным и совершенным.) - Томас?- мягко спросил Эдвард, и Томас моргнул, а затем откашлялся. - Извини,- пробормотал он. Он не знал, что отразилось на его лице, но надеялся, что это не слишком его выдало.- Мой брат… Я не видел его много лет. У нашей матери была передозировка, и её отправили в реабилитационную клинику, но у неё продолжались рецидивы, и нас разделили и отправили в приемную семью. Я потерял с ним связь на некоторое время, а когда мы снова соединились, он тоже пытался найти себя после того, как вышел из реабилитационного центра,- Томас покачал головой, но на его лице появилась нежная улыбка.- Я думаю, он сейчас в Намибии, последнее, что я от него слышал,- он подумал о Мэтте. Томас знал, что они были похожи своими чёрными волосами и голубыми глазами, хотя Мэтью был выше его, а глаза у него были более тёмного оттенка. Томас вспомнил, как их мать притворялась, что жалуется на то, что ни один из них не унаследовал её светлых волос, оба они тёмные, как их папа, но Алек Джопсон ухмыльнулся и сказал, что, по крайней мере, у них обоих её глаза, «и они наверняка сгорают на солнце так же легко, как и ты»,- Сара Джопсон нахмурилась на своего мужа, но даже тогда Томас мог видеть нежность в её глазах. Ему это быстро надоело, и он подтянул колено к груди, обхватив его руками. - В конце концов, после нескольких попыток, маме удалось какое-то время оставаться трезвой. К тому времени я уже сделал свою карьеру, и она прилагала усилия, чтобы прийти и снова узнать меня, я полагаю, и загладить свою вину. У меня был важный концерт в Royal Albert, и моя мать предложила подвезти меня после того, как Uber поднял цены намного выше разумных, а я жаловался на пробки. Она так искренне пыталась загладить свою вину, что я позволил ей. Это был большой шаг для нас обоих,- Томас вздохнул, наклонился вперёд и посмотрел на Эдварда.- Я упоминал, что шел дождь? Эдвард покачал головой, но его лицо помрачнело. Было ясно, что он догадался, что будет дальше, поэтому Томас просто кивнул. - Они вытащили меня из этой развалины,- медленно произнес он,- но в моё бедро вонзился кусок металла, который чуть не перерезал бедренную артерию. Потребовалось семь операций, чтобы привести меня в порядок, и они предупредили меня, что я, скорее всего, никогда больше не смогу танцевать, по крайней мере, так, как раньше. Моя мать не выжила. Её организм был слишком поврежден из-за злоупотребления наркотиками. Томас вспомнил опустошение, вызванное этим заявлением, лежа в одиночестве на своей больничной койке. С Мэттом связались, но в то время он был в Канаде, путешествовал по Скалистым горам. Он пообещал вернуться следующим рейсом, и Томас чуть не рассмеялся при мысли о том, что его вечно ворчливый и хмурый брат запаникует настолько, что примчится в аэропорт и будет приставать к ближайшему бортпроводнику, чтобы тот посадил его на самолёт, но потом у него хватило присутствия духа спросить, зачем вообще звонили Мэтту. Выражение сожаления на лице доктора говорило об этом лучше, чем пустые банальности по поводу кончины его матери, которая умерла по дороге в больницу, и последними словами, которые Томас запомнил от неё, были «Мне так жаль», когда они лежали там, в перевёрнутой машине, под дождём, заливавшим улицы вокруг, и смывавший кровь с разбитого стекла. Чья-то рука коснулась его собственной, и Томас посмотрел вниз, чтобы увидеть, как мозолистая рука Эдварда похлопывает по его собственной, лёгкий загар его кожи контрастировал с белизной кожи Томаса. Томас сжал в ответ. - Но я это сделал,- наконец прошептал он, чувствуя, как рука Эдварда коснулась упрямой линии его рта.- Я снова танцевал. Я работал, Эдвард. Я тренировался, сделал всё, что мог – и я здесь. Записался шутом, думал, что нет, но я здесь, как и ты. Мы здесь. Рука Эдварда была нежной там, где она коснулась волос Томаса, его подбородка. - Да,- мягко сказал он,- верно. После этого все было нежно, осторожно, но руки Эдварда были тверды там, где они соприкасались, и он глубоко входил в Томаса, каждый толчок был достаточно сильным, чтобы встряхнуть его, как будто он пытался завладеть Томасом изнутри. Это заставило Томаса стонать, это заставило его задыхаться, его ресницы трепетали, желая, чтобы он мог навсегда удержать Эдварда внутри себя, удержать его там, сохранить хотя бы один его маленький кусочек, питать его и позволить ему расти. - Спасибо,- выдохнул Томас, спутавшись под мягкими простынями Эдварда. Единственным ответом Эдварда был нежный поцелуй в лоб Томаса. Отпусти, впервые прошептал инстинкт. Отпусти, Томас. Доверься ему. В ответ он поцеловал Эдварда в грудь, прямо над священным сердцем, и он заснул, обняв себя теплыми руками, лишенный сновидений, тяжелый и довольный. Я люблю тебя, прошептал он в кожу, и ему показалось, что он почувствовал ответное сжатие Эдварда, прежде чем сон наконец забрал его. *** На третий день все мышцы Томаса кричали. - Держи его, Эдвард! Это не похоже на первый номер, одного подъёма недостаточно! Эдвард хмыкнул, сверля глазами Силну, а Томас изо всех сил старался не визжать и не смеяться одновременно. Шаги были твёрдыми – труднее, чем подозревал Томас, но они продвигались вперед. Самым сложным было то, что они сейчас пытались сделать: серия подъемов, которая закончилась тем, что Томас чуть не развернулся и скатился с плеч Эдварда в его руки. Это не было недостатком доверия. К этому моменту Томас подозревал, что Эдвард мог бы приказать ему спуститься с моста, и Томас сделал бы это с радостью, но они пытались делать то, с чем у многих опытных профессионалов возникали проблемы, и им предстояло многое сделать быстро. Из стереосистемы донесся визг скрипок из их песни, и голос Юэна Макгрегора оплакивал свои мучения под нарастающий хор инструментов, но Силна резко оборвала его, вздохнув. - Может, нам стоит вырезать эту часть,- поморщилась она.- Слишком многое может пойти не так, а у нас так мало времени,- словно насмехаясь над ними, календарь слегка трепетал на ветру, гулявшем по маленькой мастерской. Эдвард, вспотевший, откинул волосы с лица, а Томас наблюдал за ним с легким оттенком стыда, прежде чем снова повернуться к Силне. - Если мы не справимся с этим, мы проиграем,- сказал Томас после минутного раздумья.- Но если мы сможем...- н позволил этой мысли распространиться между ними троими, давая ей время как следует осмыслиться, зная, что все трое представляли себе это: идеальную танцевальную программу, показывающую, что Томас может быть страстным, а Эдвард – смелым, и что оба могут быть техничными и точными. Это было бы зрелищно, и Томас знал это инстинктом человека, которого всю жизнь обучали исполнять зрелищные трюки. - Мы постараемся, - сказал Эдвард, его голос был мягким, всегда чуть выше, чем многие ожидали бы. Он потянулся к Томасу с безмолвным вопросом, и Томас без колебаний вложил свою руку в руку Эдварда, позволив Эдварду закружить его в своих объятиях, в то время как Силна нахмурила брови, но в конце концов она кивнула. - Ладно. Пять, шесть, семь, восемь… *** Мебель в гостиной Эдварда окружала их, как кольцо фейри – подушка от падений, но также и потенциальные препятствия, которые нужно преодолевать. Им предстоит пройти через всю сцену, а завтра будет их генеральная репетиция перед финальным шоу – ни публики, ни судей, просто каждая команда привезет все, что у нее есть, и надеется, что то, что они покажут ни одной публике, не будет лучше, чем многотысячная аудитория. В конце концов Томас все же опустился на пол, он позволил им оставаться в таком положении несколько минут, прижавшись лбами друг к другу и обмениваясь томными поцелуями. За пределами города продолжали двигаться, процветать миллионы душ, запертых вместе, но здесь – здесь были только они. Когда Эдвард, в конце концов, помог Томасу подняться на ноги, Томас позволил это с тихим урчанием, и душ, который они принимали вместе, был тихим, Томас вздыхал, когда грудь Эдварда прижималась к его спине, пальцы нежно обхватывали Томаса, когда он самоудовлетворялся, вода струилась вокруг них, очищая кожу, когда Томас кончал с тихим стоном, ресницы затрепетали. Когда он смог, он опустился на колени перед Эдвардом, взял его в рот, провел языком по всей длине, прежде чем опуститься ниже, снова застонав и упиваясь звуками приглушенных вздохов Эдварда и ощущением этих мозолистых пальцев, дёргающих его за волосы. После этого они вместе вытерлись, одевшись к вечеру – Эдвард в футболке и боксерах, Томас в одолженной футболке и в своём нижнем белье – прежде чем вместе заползти под одеяло, и у Томаса было короткое время, чтобы подумать: это могло быть моим будущим, прежде чем его разум отключился, и он уснул. *** Он посмотрел на себя в зеркало, на тонкие волны пальцев, уложенные в его черные волосы, и акцентированные косые локоны, прилипшие к лицу. Его губы были темно-красными, глаза затенены и сделаны настолько дымчатыми и соблазнительными, насколько это может сделать профессиональный визажист, а его бледная кожа, сделанная безупречной благодаря тщательно подобранной основе, мерцала на свету там, где был нанесен золотой блик, подчеркнув черный и красный цвет платья, которое ему подарили для танцев. Когда-то давно он назвал бы свое отражение ложью. Теперь, когда он посмотрел на себя, он увидел нечто иное, чем Томаса Джопсона, Профессионального мошенника. У человека, который смотрел на него в ответ, было имя, которое произносили шепотом с любовью и заботой, имя, которым он мог гордиться – Тэм, произносимое хрипло, нараспев и вполголоса глубокой ночью, в слогах звучало что-то настолько опасно близкое к любви, что у Томаса закружилась голова. Тэм принадлежал кому-то, принадлежал Эдварду, и поэтому именно Тэм улыбнулся, когда Эдвард проскользнул в гримерную, его руки легли на плечи Тэма, когда Эдвард наклонился и осторожно поцеловал одну накрашенную щёку. - Ты прекрасно выглядишь,- пробормотал Эдвард, и в его глазах была та искренность, которую Тэм узнал и полюбил, без намёка на печаль, которая всё ещё время от времени терзала их глубину. - Я должен,- чопорно сказал Тэм, низкий гул покинул его, когда он прислонился спиной к Эдварду, подняв руку в перчатке, чтобы коснуться руки Эдварда.- Я должен соответствовать своему красивому мужчине, иначе все скажут, что я тебя не заслуживаю. Рука Эдварда нашла его руку, и Томас пожалел, что на нем нет перчаток. Он терял их на сцене, снимая зубами, когда включался свет, надеясь, что это не испортит и не размажет его грим, но прежде чем у него появилась мысль снять их зубами здесь, в качестве практики, он почувствовал, как Эдвард осторожно снимает одну и вплетает их пальцы вместе. - Что бы ни случилось, Тэм Джопсон…- но Эдварду не нужно было заканчивать свою фразу, потому что Томас услышал декларацию: мы в этом вместе. Эдвард не собирался оставлять его. Эдвард любил его, и когда все это закончилось, им не нужно было идти разными путями и делать вид, что ничего этого никогда не было; им не нужно было становиться совершенно незнакомыми людьми. Эдвард не собирался оставлять Томаса позади, и эта мысль придала ему уверенности, когда он сжал руку Эдварда в ответ, эта уверенность растворилась в чем-то более первобытном, когда он почувствовал, как одна из рук Эдварда легла на его поясницу, собственнически касаясь его. Когда Эдвард притянул Томаса ближе, Томас не сопротивлялся. - Вот так я должен называть тебя своей лучшей девочкой,- прохрипел Эдвард, дразня и слабо улыбаясь, наклоняясь, чтобы украсть поцелуй с покрасневших губ Томаса. - Ты всё испортишь,- пожаловался Томас, но он не остановил Эдварда и не попытался отстраниться, когда Эдвард снова поцеловал его, его руки легли на грудь Эдварда, дразня длинный вырез его черной рубашки, и через мгновение нырнули под ткань, прослеживая слабые очертания тигра и павлина, которые он мог видеть, когда Эдвард прижимал их лбы друг к другу. - Знаешь,- в конце концов пробормотал Томас, наклонив голову и чувствуя, как Эдвард снова переплетает их пальцы вместе, поднимая их соединенные руки, изображая то, что они скоро будут делать на сцене.- Я бы не возражал против того, чтобы меня всегда называли твоей лучшей девочкой. Глубокий смешок был ответом Эдварда, и Томас улыбнулся в следующий поцелуй. - Я запомню это. - Джопсон и Литтл на финальную регистрацию в пять!- прозвучал голос, сопровождаемый громким стуком в закрытую дверь их общей раздевалки – больше, чем было отведено большинству, хотя бы потому, что Томас и Эдвард всегда делили её, вместо того чтобы готовиться по отдельности. Эдвард повысил голос достаточно, чтобы подтвердить, что они услышали, а затем снова прижал их лбы друг к другу, прежде чем нежно поцеловать Томаса прямо под тем местом, где располагался один из взмахов пальца. - Лучше поправь губную помаду,- сказал он, и его глаза осветились от мягкого прикосновения щеки, и он только рассмеялся, когда Томас хлопнул себя по руке и быстро поспешил к зеркалу, только чтобы нахмуриться, когда понял, что закрепляющая пудра сделала своё дело и помада перестала размазываться. - Эдвард Литтл, ты ужасен,- упрекнул его Томас. Раскатистый смех Эдварда был единственным ответом, и он быстро нанёс последнюю порцию лака для волос и спрея для придания матовости, прежде чем сунуть ноги в изящные туфли на высоких каблуках, которые ему подарили, позволив Эдварду взять его за руку и отвести их туда, где паслись остальные овцы. Было трудно сосредоточиться в густом облаке тревоги, нависшем над ними, но, хотя Томас ожидал почувствовать то же самое, вместо этого на него снизошло странное спокойствие, и он заморгал, напевая, позволяя ассистентам и техникам провести последние проверки для них всех, прежде чем ведущий начнёт шоу для толпы, которое Томас уже мог слышать, их приглушенные голоса прокатывались подобно грозовой туче даже здесь, так далеко от их любопытных глаз. Он поймал взгляд одного из других танцоров – Анри Левесконта, как понял Томас после паузы, звезды одной из любимых комедий Томаса – и поднял бровь, когда Левесконт подмигнул ему и Эдварду, показав им небольшой палец вверх. с самодовольной ухмылкой и подмигиванием. Каким-то образом, несмотря на притворный вид, у Томаса появилось ощущение, что он был искренним, поэтому он вызвал улыбку в ответ. Томас не был уверен, во что была одета партнерша Левесконта, ее наряд казался странным несоответствием современному искусству, приклеенному к ней из различных кусков обтягивающей ткани и в паре с соответствующей королевской синей юбкой, но сам Ле Весконт был попроще в брюках и рубашке без рукавов, и самое странное в нем были разноцветные подтяжки, цеплявшиеся за его плечи. Другая женщина была одета во что-то прямо из болливудского фильма, её партнер был под стать, а в последней паре был мужчина в более элегантном чёрном костюме с развевающимися чёрными рукавами, чтобы соответствовать длинному белому шифоновому платью его партнерши, которое колыхалось, как лунный свет, когда она двигалась. Она смотрела на Эдварда с явным восхищением, и Томас не удержался от того, чтобы медленно подойти и положить руку на грудь Эдварда, делая вид, что не видит другого танцора – знаменитость их пары. Когда Эдвард в ответ обнял Томаса за талию, Томас позволил своим губам растянуться в довольной улыбке, глаза на мгновение прищурились, прежде чем они все начали покидать зону проверки. - Левесконт и Суонн, вы пойдете первыми,- сказал ассистент с наушниками и планшетом. Все они знали порядок танцев, но уже привыкли к дополнительным напоминаниям.- Кого-то пришлют проводить вас перед танцами, а между каждым танцем будет десятиминутный перерыв,- она перечислила пару, преследующую Левесконта и его напарника, а затем повернулась к Томасу и Эдварду.- Литтл и Джопсон, вы оба будете третьими. А Уильямс и Мизрахи, вы будете последней парой вечера… Томас отключил её. Над головой мигнул свет, и он что-то напевал, просто позволив себе наклониться к Эдварду, прежде чем они в конце концов вернулись в свою маленькую комнату. После этого разговоров было очень мало. Они с Эдвардом сидели вместе на диване, вплетя руки в плечи, просто дыша, голова Томаса осторожно покоилась на плече Эдварда. Издалека они могли слышать музыку из первого танца, бродвейскую мелодию, и рёв толпы, которая сопровождала их, когда он последовал. В их комнате был телевизор, но они решили не включать его, не желая видеть, что делают другие танцоры, и начать с того, что провалиться в яму сравнений. Это было то, что и Эдвард, и Томас усвоили в своей карьере, и это был урок, который часто усваивался на горьком опыте. Откуда-то издалека доносилась музыка. Все гримерные были, по крайней мере, частично звукоизолированы, но очень немногие могли заглушить шум многотысячной аудитории или рёв музыки. Всё было в порядке. Томас просто позволил музыке захлестнуть себя, как он часто делал, ожидая своего часа, и когда он случайно взглянул на Эдварда, то увидел, что Эдвард смотрит прямо перед собой, по крайней мере, пока не опустил глаза. Томас подвинулся, стараясь не размазать косметику по рукаву черной рубашки Эдварда, и одной рукой коснулся бедра Эдварда, одетого в черное. Мгновение спустя рука Эдварда накрыла его руку, и они вздохнули. Не было необходимости повторять важность этого, говорить о «что, если», приглашать беспокойство в это место. И он, и Эдвард знали, что поставлено на карту, и ни один из них не хотел раздражать другого, поднимая этот вопрос или усиливая давление сверх того, что уже было представлено. В конце концов их вызвали, и они поднялись вместе, взявшись за руки, следуя за сценой за кулисами. Все готовились, Ле Весконт и его партнерша давно ушли во время предшествующего десятиминутного перерыва, и когда толпа начала притихать, Томас выдохнул, тщательно продуманные, тонкие украшения на его костюме – короткое черное платье с открытой спиной и красными украшениями - ненадолго привлекли внимание, едва зажглись огни главной сцены, и началось небольшое световое шоу. - Мы можем не победить,- сказал Томас перед тем, как они вышли на сцену, глядя в глаза Эдварду и почти теряясь в них, когда лицо Эдварда расплылось в одной из тех редких улыбок, которых Томас так жаждал. Затем Эдвард взял его руку, поднеся к губам, где запечатлел поцелуй. - Нет? Я думал, что мы уже это сделали. *** Когда заиграла музыка, Томас замер. Ни один мускул не шевельнулся и не дёрнулся, когда гитара качалась на фоне фортепиано, когда погас свет и толпа, узнавшая песню, начала громко аплодировать. Его тщательно накрашенные губы даже не дрогнули в улыбке, и он держал голову опущенной, вытянув одну ногу, как совершенная, неподвижная, лишенная эмоций статуя. В течение тридцати секунд он был вовсе не Томасом Джопсоном, он был ничем, возвращением к тому безжизненному существу, которым он был столько лет, совершенным, но невидимым, с одной рукой, скрещенной на груди и нежно прижатой к груди, а другой вытянутой в перед ним средний и указательный пальцы согнуты в обратную сторону традиционной балетной руки, ни на мгновение не давая зрителям понять, насколько неудобной была поза, которую он занимал. Он не испортит совершенства. В уголке его глаза промелькнула тень, но Томас по-прежнему не двигался. Толпа затаила дыхание, когда он это сделал, а затем, в тот самый момент, когда скрипки ожили, чья-то рука схватила Томаса и дёрнула его вперёд, умело закручивая в пару сильных рук. Зрители зааплодировали, но Томас проигнорировал их, его голова поднялась, неподвижные конечности пришли в движение, когда Эдвард повел его через сцену под визг скрипки, движения сильные и властные, контролируемые, руки Томаса вытянулись прямо перед собой, почти упираясь в плечи Эдварда, даже когда он последовал его примеру. Когда струнные начали свой монотонный марш и голос Яцека Комана зазвучал по всему стадиону, Эдвард схватил Томаса за запястье и крутанул его, затем ещё несколько раз, так что, когда прозвучало слово mad! раздался отрывок из песни, Томас упал в боковой шпагат у ног Эдварда, позволив Эдварду поднять его и соединить их руки для первого, протяжного движения Роксаны, только для того, чтобы Эдвард быстро развернул их и позволил Томасу упасть в резкий, длинный выпад, рука Эдварда крепко держалась за его спину, другая была зажата в руке Томаса. Когда Эдвард потянул его вверх, Томас убедился, что его движения были резкими, но вялыми, и он не сводил глаз с Эдварда, их лбы почти соприкасались, пристальные взгляды всегда были устремлены друг на друга, даже когда ноги Томаса резко входили в ноги Эдварда и выходили из них, двигаясь быстро и точно. Они были вместе, и Томас вплёл это в движения, как будто он не мог вынести того, что когда-либо мог отвести взгляд от Эдварда, и когда музыка отступила, чтобы освободить место более нежному голосу Эвана Макгрегора, Томас доверился Эдварду и прыгнул, почувствовав силу руки Эдварда, когда он поднял ее. Томас поднимается над головой, спина Томаса выгибается дугой, шея тоже, другая рука Эдварда на его ногах, чтобы поддержать его. Эдвард продолжал удерживать его, даже когда повалил на землю, позволив ногам Томаса лишь призрачно скользить по танцполу. Это была впечатляющая демонстрация силы, и когда у Эвана появилась первая Роксана!- эхо разнеслось по всему стадиону, Эдвард оставался сильным, когда Томас использовал свою руку для сальто назад, прежде чем они снова оказались вместе, двигаясь и двигаясь, сплетая свою историю, свою страсть, свои надежды, желания и мечты, разбитые сердца всех лет, предшествовавших этому моменту. Когда музыка смолкла, они тоже замолчали, даже когда Эдвард снова поднял его в воздух. Скрипка пела, когда они танцевали, грудь к груди, рука Эдварда крепко лежала на спине Томаса, Томас держался за него. Когда музыка заиграла, Эдвард снова поднял Томаса, закружив их обоих, и когда всё сошлось, они тоже закружились, кружась и двигаясь так, так влюбленно, Томас всем сердцем доверял Эдварду, когда он спрыгнул с плеч Эдварда и приземлился в его объятиях. Вот оно, подумал Томас. Вот оно, это всё. Он последовал примеру Эдварда, чувствуя себя более свободным, чем когда-либо в своей жизни, с сияющими глазами и переполненным сердцем, и когда они снова были вместе, грудь к груди, движения быстрые, но все ещё такие томные, у любовников было столько времени в мире, но они были поглощены жаром своего пыла, невозможностью из-за этого Томас почувствовал, как его собственная любовь отзывается эхом в биении сердца Эдварда, в той твёрдой хватке, которую он всегда держал, как будто он скорее умер бы, чем позволил, чтобы с Томасом что-то случилось. Музыка нарастала, голоса и инструменты сливались воедино таким образом, что сначала Томасу это показалось диссонансом, но теперь он понял, что это сработало, и когда они закружились, закружились и задвигались, Томас понял, что это прекрасно. Хаос, порядок, красивые ноты и те, которые поначалу казались уродливыми – всё это сошлось в замечательное целое, как это сделали Томас и Эдвард, и когда эта финальная, затянувшаяся Роксана! зазвучав, Томас вложил в нее всего себя, его мир сузился до Эдварда и только Эдварда, пока они танцевали, и когда Эдвард закружил его еще раз, Томас сдался ему, решающая нота песни закончилась тем, что Томас упал в боковой шпагат, Эдвард опустился на колени рядом с ними, почти целуя их правые руки. все еще соединенные вместе, и левая рука Томаса сжимала плечо Эдварда так сильно, что он почти испугался, что оставит ему синяк. Толпа зааплодировала, хриплые крики захлестнули их, но когда лицо Эдварда слегка отодвинулось, свет изменился, Томас сжал его руку. - Я люблю тебя,- прошептал Томас здесь, в этом секретном месте посреди всего, к чему имели доступ только они. Глаза Эдварда загорелись, как солнце, и Томас понял, что что бы ни случилось, Эдвард прав: настоящий приз уже выигран. *** - Не забудь список, который я написал для тебя!- сказал Томас, спеша по свежевыкрашенной уборной и хмурясь про себя, роясь в отреставрированных шкафах фермерского дома. У его ног валлийская овчарка, которую Эдвард купил ему на Рождество в прошлом году, тяжело дышала, высунув язык, убежденная, что получает угощение. Томас осторожно толкнул её.- Не сейчас, Милашка,- строго сказал он ей, но она продолжала следовать за ним, даже когда Томас проскользнул мимо нее, проводя рукой по волосам и пыхтя. Мгновение спустя он услышал грохот и, вздрогнув, побежал к витрине в коридоре, где теперь боком на земле валялся их церемониальный трофей за первое место на соревнованиях. Что ж, уныло подумал Томас, по крайней мере, она не смогла выбросить деньги. Эти деньги были надёжно спрятаны на их банковских счетах и частично оплачивали их текущее предприятие. Томас всё ещё с трудом мог в это поверить. Момент все еще казался сюрреалистичным, когда он размышлял об этом, стоя там на сцене с Эдвардом и слыша, что они выиграли, что приз принадлежит им, и не прошло и двадцати четырех часов, как Томаса позвали танцевать в том или ином музыкальном клипе или в той или иной балетной постановке., в том числе самим Крозье, который пригласил Томаса преподавать в Академии, что Томас ценил, когда Эдварду приходилось уезжать на запись, гастроли или все остальные дела, которые ожидали от «Террора». - Это тяжело, я знаю,- сказал ему Эдвард в первый раз, когда ему пришлось уехать, поглаживая Томаса по лицу с искаженным от боли выражением.- Но я свяжу тебя с мужем Гарри Пеглара, Джоном. Он профессор классической литературы здесь, в Оксфорде, и он знает, как это может быть. Если тебе что-нибудь понадобится, но ты не сможешь позвонить моей семье, ты можешь позвонить ему. Томас так и сделал, и теперь он предпринял попытку навестить другого мужчину, наслаждаясь мягким, успокаивающим характером Джона Бридженса в те дни, когда он был слишком измотан, чтобы сосредоточиться. Он почти желал присутствия Джона сейчас, когда быстро прибрался в шкафу, осторожно оттолкнув Милашку, когда она пыталась омыть его лицо своим языком, прежде чем суетиться обратно в спальню, видя, как Эдвард просматривает свой телефон и стоит над открытым чемоданом. - Ты хоть собрался?- спросил Томас. Губы Эдварда растянулись в веселой улыбке, и он усмехнулся, глядя вверх.- Это не смешно, Тед!- рявкнул Томас, но Эдвард просто сунул телефон в карман и подошел, нежно целуя Томаса в лоб. - Тэм,- сказал он с легким упреком.- Я собрался. - Откуда ты знаешь?- отрезал Томас. В глазах Эдварда заплясали игривые искорки поддразнивания. - Потому что прошлой ночью ты настоял на том, чтобы собрать вещи для меня, хотя я и говорил тебе, что могу это сделать. Томас остановился, закрыв рот, когда вспомнил это. - Так я и сделал. Эдвард снова рассмеялся, мягко и ласково. Он осторожно взял одну из рук Томаса, поцеловав кольцо на его левом безымянном пальце, а затем обнял Томаса. Томас фыркнул, его глаза прищурились от недовольства, но он расслабился в захвате, уткнувшись лицом в плечо Эдварда, чувствуя, как Эдвард улыбается на его макушке. - Перестань волноваться,- сказал ему Эдвард.- Это медовый месяц, Тэм, а не тур. Милашка готова? Собака, о которой идёт речь, тыкалась носом в ногу Эдварда, когда Томас приоткрыл один глаз, ее большие карие глаза смотрели на них в ужасе, пока Эдвард не протянул руку и не почесал ее за ухом. - Твоя сестра скоро приедет забрать её,- пробормотал Томас. Ему не нравилось, что ее не будет в доме, пока они ушли, но Милашка будет счастлива у родителей Эдварда, куда её подбросит его сестра. Там было много места, и она была знакома с этой землёй со всех времен, когда Томас и Эдвард приводили её в гости. Томас знал, что с ней все будет в порядке, а мать Эдварда, в теле которой не было ни одной злобной косточки, будет её портить до тех пор, пока Томас и Эдвард не вернутся за ней. Тем не менее, Томас не мог не волноваться не только о Милашке, но и о доме, ремонт которого был только что закончен. Вот почему они отложили свой медовый месяц на год, или, по крайней мере, одна из причин, вторая причина заключалась в том, что группа Эдварда должна была отправиться в тур по контракту. (Томасу это не понравилось, он провёл два дня, слоняясь по недостроенному дому в состоянии крайнего неудовольствия, но в конце концов он собрал чемодан Эдварда, поцеловал его на прощание и пообещал писать, пока Эдвард не разозлится на него. Заверения Эдварда в том, что этого никогда не случится, только укрепили решимость Томаса.) Теперь они ехали вместе. - Я везу тебя во Францию,- прохрипел Эдвард, глубоко входя в Томаса.- Всё, что ты хочешь увидеть, всё, что ты хочешь сделать – магазины в Париже, пляжи в Ницце, здания в Марселе – всё, что тебе нужно. - Ты,- выдохнул Томас, впиваясь ногтями в спину Эдварда.- Ты, только ты, только ты, где бы я ни был... Это воспоминание заставило его вздрогнуть, но, судя по тому, как сжались руки Эдварда, его муж знал, что это не сильная дрожь. Губы снова прижались к голове Томаса, и они оба услышали, как Милашка плюхнулась к их ногам, положив голову на лапы, счастливая, что её работа сделана и ее люди снова вместе. Томас почувствовал, как его гложет чувство вины, но Эдвард шевельнулся, и его голос звучал мягко, когда он говорил. - Авиабилеты забронированы, отели забронированы, и я знаю, куда мы направляемся. С собакой все будет в порядке, но приятно знать, что вы будете волноваться ещё больше, когда у нас появится ребёнок, которого можно будет добавить к этой смеси. Томас фыркнул, но эта мысль согрела его. Ребёнок. Однажды, в будущем, они будут вместе, и Томас смягчился при этой мысли, представив крик младенца, топот детских ножек. Даже беспорядок с детьми не мог остановить Томаса, а Томас знал, что они совсем не остановили Эдварда – Эдвард, который происходил из большой семьи и у которого было больше племянниц и племянников, чем Томас смел сосчитать. Раздался звонок в дверь, и Милашка тут же с лаем помчалась прочь. - Полагаю, пора,- сказал Томас, отступая от Эдварда, но прежде чем он успел отойти далеко, рука Эдварда обхватила его запястье, и Томас инстинктивно повернулся обратно в объятия Эдварда, когда Эдвард потянул именно так, пыхтя и улыбаясь, когда Эдвард поцеловал его, не жалуясь, когда Томас запустил руки в волосы Эдварда. В дверь снова позвонили, и Эдвард застонал. - Тебе лучше это понять,- сказал Томас, ненадолго положив руку на лицо Эдварда.- Я посмотрю, правильно ли я всё упаковал для тебя. - Как всегда, Тэм Литтл,- сказал Эдвард, наклоняясь для последнего поцелуя перед тем, как выйти из комнаты, предоставив Томасу улыбаться про себя, когда он осторожно поднял список, глазами просматривая содержимое: рубашки, носки, нижнее бельё, ботинки, лекарства Эдварда, все, что, по его мнению, может им понадобиться, тщательно спрятано в маленькие дорожные кубы, чтобы максимально увеличить пространство, и он позаботился о том, чтобы туфли Эдварда сунули в специальную сумку, чтобы держать их отдельно, костюм, который был у Томаса. изготовленный на заказ для Эдварда, деликатно упакованный. Его собственные сумки были давно упакованы, быстро и аккуратно, и он улыбнулся, услышав далёкие голоса, доносящиеся по дому, того самого, который принадлежал им, который они вместе купили и отреставрировали; вместе превратились в дом. Он позволил им омыть себя, пока проводил последнюю проверку, а затем аккуратно застегнул чемодан Эдварда, довольный тем, что всё на своих местах. Томас знал, что Эдвард может сам упаковать свои чемоданы, путешествуя гораздо больше, чем Томас когда-либо в своей жизни, но это было то, что он мог сделать для него – то, что он хотел сделать для него, показать, что Эдвард важен для него, что Томас заботился, даже если бы Томас знал, что Эдвард был хорошо осведомлен об этом факте. Он поднял голову и увидел за окном с деревянной рамой ширь зеленой травы; знал, что если он выйдет на улицу, то услышит не громкий грохот города и всех его машин, а мирное жужжание насекомых и щебетание птиц или шелест ветра в деревьях. Это было красиво. Это было их. Он не собирался убегать от них в ближайшее время, и это было то, что они построили вместе; что-то, чем они оба могли бы гордиться; что-то, к чему они оба могли бы вернуться домой в конце пути. (Он был совершенен, но не идеален в том смысле, в каком всегда стремился быть Томас. Нет, он был совершенен в том смысле, что были недостатки, но эти недостатки были любимы, придавая этому месту характер, теплоту, ощущение того, что в нем живут и его лелеют. и обожали. Это было то, что Эдвард заставил чувствовать Томаса, и как Томас надеялся, что он заставил Эдварда чувствовать себя в ответ.) - Тэм! Приходи попрощаться с Милашкой!- позвал Эдвард, и Томас закончил застёгивать чемодан и осторожно стащил его с кровати. Свет был выключен, окна закрыты и заперты, колеса багажа катились по паркетному полу, пока Томас шел к двери мастерской. Томасу было бы легко поднять и спуститься по лестнице, когда он доберется до входной двери, где его собственный чемодан был поставлен раньше, прежде чем он начал свою последнюю проверку. Он уходил, но он вернется. Они уезжали, и уезжали вместе. Томас обернулся только один раз, в последний раз, прежде чем закрыть за собой дверь и шагнуть в их будущее.