So you wanna play with magic

      Фелис находит его сидящим на одной из каменных лавок во дворике школы, расположенном со стороны колокольной башни. Ее мантия развивается из-за легкого ветра и спешного движения, кудрявые волосы собраны в две аккуратные косички, в руках она держит три тонкие книги, лист бумаги, исписанный чернилами с двух сторон, и палочку. Вильгельм кидает взгляд за ее спину, на мгновение сбитый с толку отсутствием поблизости Стеллы и Фредерики — двух подруг Фелис с разных факультетов.       Небольшая группа студентов поднимается со своих мест на бордюре фонтана, на несколько секунд отвлекая внимание Вильгельма от силуэта подруги. Он смотрит на их удаляющиеся спины и порхающие над головами книги, удерживаемые заклинанием. — Неужели, — мелодичный девичий голос раздается над его головой, и Вильгельм моргает, оборачиваясь и облокачиваясь спиной на бордюр живой изгороди. — Мне пришлось обойти центральный зал и сделать несколько кругов по библиотеке, прежде чем я случайно услышала, что ты тут, — она присаживается рядом с ним, опускает книги на колени и прищуривается, а после в ее взгляде отчетливо вспыхивает осознание. Она поворачивает голову в сторону возвышающейся каменной стены — высокого забора, охраняющего школу, только сейчас замечая разноцветные вспышки магии и невысокую фигуру, плавно двигающуюся под солнцем. Частое использование атакующих заклинаний электризует воздух и создает дымку, почти прозрачную, но все же заметную, если приглядеться, и она, как ни странно, идеально подходит человеку перед ними, дополняя его недосягаемость и некоторую загадочность магической туманностью. — Он так легко двигается, — подмечает девушка под молчаливое согласие Вильгельма, когда мальчик — Симон — перед ними оборачивается вокруг своей оси и делает агрессивный выпад вперед, сконцентрировав заклинание на кончике своей палочки и позволяя красной вспышке «Конфринго» отразиться от «Протего» и рассыпаться множеством мелких искр. Они — Фелис, Вильгельм и Симон — выдыхают разочарованно, кажется, одновременно, если судить по движению чужих плеч, хотя с такого расстояния тяжело судить, а профессор Малфой — их преподаватель защиты от темных искусств — хлопает в ладоши. — Третий раз, — подводит итог Вильгельм, вытягивая ноги и сводя носки вместе. — Не понимаю, почему он не сдастся. — Как давно ты тут сидишь? — боковым зрением он замечает, как Фелис немного наклоняется, чтобы, вероятно, взглянуть на его лицо, и он сдается, повернув голову и пожав плечами. Фелис по-доброму закатывает глаза, давая тем самым понять, что никаких лишних вопросов больше не будет. — Через две недели в Хогвартсе состоится бал в честь открытия турнира трех волшебников, — медленно начинает она. — Если попросишь его стать твоей парой, у тебя появится хороший шанс на сближение, и не нужно будет часами смотреть на него в надежде, что он уловит твои сигналы.       И вот тогда-то все и начинается. Брошенное Фелис предложение поселяет в его мыслях вопрос, который ранее он допускал лишь глубокими ночами, когда было почему-то особенно тяжело уснуть. Стоит ли? Вопрос звучит до безобразия просто, но скрывает под собой ворох сомнений и неуверенность в каждом возможном шаге. Стоит ли? Вильгельм, разумеется, позволял себе думать о Симоне: о том, что все могло бы быть иначе и как могло бы быть иначе, о глупом «что если», отзывающимся тупой болью в районе груди и в руках, отчаянно желающих сжать миниатюрного юношу и узнать, каково это — прикасаться к чему-то настолько драгоценному. Стоит ли? Темно-серые каменные стены холодной гостиной Слизерина располагают к точно таким же мыслям, приземляя Вильгельма и напоминая о том, что по меркам мира — любого, насколько он может судить, — они не станут парой из сказки и вряд ли полюбятся публикой. Стоит ли? Симон стоит всего, и в этом, наверное, главная проблема. От него невозможно отказаться: от мыслей, от взглядов, от мягкого голоса и вечно веселого тона, напоминающего Вильгельму тонкий звон колокольчиков. От желания, от боли, от влюбленности этой, пропади она Мерлином, отказаться невозможно, — они губят, но отрезвляют. Это все непростительно, почти как «Круцио», но взвесив все «за» и «против» — стоит ли?       Рутина превращается в тщательные попытки продумать правильный подход. Вильгельм быстро приходит к выводу, что не может просто подойти и позвать его: он не мастер красивых речей, секунды до катастрофы начинают отсчет в тот момент, когда он открывает рот, а картины на стенах прекращают любое движение, выжидая торжественное фиаско. Заготовленная речь, написанная красивым ровным почерком и передающая все, что Вильгельм умещает в себе, когда дело доходит до чувств, отпадает следом. Он непременно забудет слова, потому что рядом с Симоном довольно тяжело думать.       Вытянутый белый чайник, по форме напоминающий грушу, услужливо наливает чай в одну из пустых чашек и звучно опускается на стол, привлекая внимание к оказанной в тишине услуге. Розовощекая девушка на картине вздыхает, вероятно, начиная уставать от вида Вильгельма, занимающего диван третью ночь подряд. Ложка неприятно скребет по фарфору, испытывая нервы Вильгельма. В тишине пустой гостиной каждый звук слышится остро, будто одновременно разбивается дюжина стекол. — Раньше было проще, — над головой Вильгельма раздается хрипловатый голос, вынуждающий обернуться. С картины на него смотрит мужчина в причудливом седовласом парике и светлом костюме, актуальном, по памяти Вильгельма, веке так в восемнадцатом. Внезапная попытка завязать разговор не остается незамеченной не только им: женщины на картинах, находящиеся чуть выше, опускают свои головы, комично вздергивая брови. — И не надо так на меня смотреть! Я, может, и не жил во времена благородных рыцарей, но кое-что слышал, поэтому убеждаю вас: раньше было проще. Убил себе дракона на окраине какой-нибудь Венгрии, и любая юная принцесса твоя, только пальцем помани, а сейчас хоть сотню этих тварей убей — ни одна не впечатлится.       Усталый женский вздох, один в один похожий на тот, которым его наградили всего несколько минут назад, вновь разносится по гостиной. Девушка убирает руку с юбки пышного платья и поправляет прядки волос, выбившиеся из аккуратной прически. — Да и раньше все эти подвиги никого не впечатляли, — отвечает она спокойным и ровным голосом, но немного уставшим. Таким, будто она эти истории слушать уже не может. — Для вас, мужчин, любой наш взгляд уже повод для сложения легенд, а эти рыцари, рассказывающие о своих подвигах, может и не при памяти были. — Вот-вот, — ее рассуждения подхватывает пухленькая девушка с большой картины в самом центре, выпрямляясь и разминая, похоже, затекшие плечи. — Один только Сэр Кэдоган чего стоит: невыносимый болтун и выскочка. Знаем мы этих рыцарей, любящих похвалить себя, — женщина показательно хмурит брови, демонстрируя свое недовольство, которое, впрочем, слышно в голосе. — Их не то что слушать, с ними рядом находиться невозможно. — Сэр Кэдоган, между прочим, уважаемая личность! Человек чести, настоящий рыцарь! — Вильгельм на его утверждение лишь качает головой. При мысли об этом Кэдогане бросает в дрожь, своими разговорами он донимает всех мимо проходящих, и Вильгельма, к сожалению, тоже. — Зачем мальчику слушать о рыцарях с драконами? — еще один мужчина с картины справа от центральной вдруг подает голос, прерывая чужую возмущенную речь. Он вздыхает глубоко, потирая подбородок двумя пальцами, смотрит вниз, а после на Вильгельма и поднимается, подходя ближе к картинной раме, будто собирается раскрыть ему секрет. — Вот, что я скажу тебе, мой юный друг: верь своему сердцу и прислушивайся к своим чувствам. Любовь — тонкое дело, только ты можешь вести себя по этому пути. — Сердце в любовных делах не помощник! — скрипучий голос вновь раздается над ухом Вильгельма. Тон мужчины в парике взвинченный, говорящий о том, что он начинает выходить из себя. — И совет ваш крайне глуп! Женщин надо удивлять, показывать им свою состоятельность, свои намерения, свое благородство! Мальчик болтовней о чувствах ничего не добьется, ну неужели не понятно? — он качает головой, возвращая внимание на Вильгельма, прежде чем отшатнуться к стене и кинуть взгляд вбок, за картинную раму в тот момент, когда в соседней комнате, разделяемой высокой аркой, раздается дребезжание костей. Скелет кого-то похожего то ли на собаку, то ли на кошку, в очередной раз принимает попытку сбежать со своего места на прохладной полке. Вильгельм его понимает: утомительный спор и лишенные смысла выводы доводят до нервного тика, и даже тот факт, что подобное для этой гостиной вовсе не редкость, никак не смягчает ситуацию.       Чайник снова подлетает к опустевшей чашке, выждав момент, но Вильгельм взмахивает рукой, останавливая ненужное движение, и хмурым взглядом припечатывает его к столу. Он поднимается, поправляя накинутую на простую футболку мантию. — Куда же вы? — тонкий женский голос, встревоженный внезапным решением Вильгельма уйти, останавливает его и вынуждает обернуться. — Туда, где мне не буду мешать, очевидно.       Когда он доходит до каменной винтовой лестницы, а горшки у небольшого фонтана с вечно холодной водой вновь разбиваются по неизвестной причине, он слышит приглушенное, но явно сердитое «это все из-за вас, невоспитанные грубияны!». Он выходит в тот момент, когда голоса с картин вновь заполняют пространство гостиной в попытках доказать свою правоту. Силуэт черной змеи растворяется в полу, запечатывая за ним дверь.       Центральный зал Хогвартса только начинает заполняться редкими студентами, проснувшимися с рассветом в выходной день, когда появляется Вильгельм, открывая массивную деревянную дверь. Она издает звучный скрип, пропуская его вперед, и так же громко закрывается, а дракон с бюста под потолком неодобрительно фырчит, кажется, недовольный тем, что его покой тревожат. Вильгельм поднимает голову, чтобы посмотреть на него, как только преодолевает широкую длинную лестницу, но получает в ответ закрытые веки из белого камня и отвернутую морду. Мысль о том, как было бы прекрасно избавляться от всех проблем подобным образом, прокрадывается в голову. Со стороны фонтана, расположенного в самом центре, слышится движение: каменные фигуры Сирен начинают кружить вокруг него, подобно мыслями в голове Вильгельма, кружащим вокруг Симона. Мальчик наверняка еще спит, потому что вчера вернулся в замок многим позже захода солнца (Вильгельм случайно высмотрел его маленький силуэт, пока бездельно бродил с Почти Безголовым Ником по лестницам), его щеки были розовыми, а волосы растрепаннее обычного. Он был без мантии, а белую рубашку скрывал вязаный свитер с эмблемой школы. Симон часто куда-то уходил, а возвращался поздно вечером, и каждый раз Вильгельма преследовало любопытство, он хотел пойти за ним. Вопрос, который беспокоит его уже некоторое время, вновь возвращается. Хочется знать, как Симон сейчас и чем он вообще живет. — Вилле! — сверху, с одного из балконов, слышится грубоватый голос, принадлежащий одному из Слизеринцев — высокому блондину по имени Винсент, который раздражает его с первого года обучения. Он поднимает голову, складывает руки в районе груди и приподнимает бровь: заводить с ним диалог, откровенно говоря, нет никакого желания. — Дойди до башни защиты от темных искусств, тебя там кто-то ищет.       Вильгельм хочет спросить, кто же это, однако успевает только подумать, когда Винсент поворачивается к нему спиной и сбегает по лестнице, ведущей к двери, из которой он сам недавно вышел. Вопрос остается неозвученным и быстро забывается. Интерес вспыхивает в груди, почти мгновенно уступая место полнейшей глупости — зарождающейся надежде на то, что у одной из лестниц его будет ждать Симон. Он несется по коридорам, подавляя волнение сложенными в кулак пальцами, пока в мыслях крутится всего одно слово — «пожалуйста».       На последнем этаже башни его встречает маленькая статуя горгульи со сморщенной мордой, расположенная у перил. Она молчит, однако ее излюбленное выражение — «опять эти студенты» — все равно проносится в его голове скрипучим грубым голосом. Вильгельм игнорирует тяжелый взгляд, сканирующий его, и оборачивается, отходя подальше от лестницы. Его пальцы пробегают по холодной поверхности стола, на котором расположен скелет громамонта, кости которого, как он случайно узнал, могут разлететься из-за любого взмаха волшебной палочки. Зачарованный глобус начинает крутиться, когда Вильгельм проходит мимо него, и указывает на хаотично выбранную на карте точку, заставляя ее засветиться. Он вновь думает о том, что стоит воспользоваться его подсказками мест когда-нибудь в будущем и, в идеале, с Симоном.       Абсолютную тишину башни нарушает резкий звук разбивающегося стекла, вероятно, очередной пары бутылок, которыми Пивз так любит жонглировать над головами учеников. Следом раздается звонкое «Вильгельм! Вильгельм!» и из пола появляется фигура в ярком костюме. Точно Пивз. Вильгельм мысленно стонет. — Как хорошо, что ты пришел! — начинает полтергейст привычным веселым тоном, от которого в ушах звенит. — Мне напел кое-кто во-о-он там, — он облетает долговязую фигуру подростка, обдавая руки слабым ветерком, и указывает на одну из картин в дальнем углу. Женщина на ней смущенно отводит взгляд, понимая, о чем идет речь. — Что из-за тебя в гостиной Слизерина сегодня была настоящая драка! И что ты влюбился! Ты влюбился? — Пивз вспархивает вверх, чтобы сделать быстрый кувырок, и подлетает к Вильгельму, едва не утыкаясь в его нос собственным. — Влюбился, влюбился, наш Вильгельм влюбился! — Замолчи! — он взмахивает руками перед собой, прогоняя настойчивое тело прочь. — Нет, — его движения зеркалятся, а после Пивз пролетает сквозь него, как делает всегда, когда начинает раздражаться. Это посылает холодок по всему телу, заставляет полы мантии приподняться, а самого Вильгельма едва ощутимо пошатнуться. — Я знал это, я самый первый понял, так всем и скажи! — он возвышается над Вильгельмом, подлетая едва ли не до потолка, а после опускается вниз, чтобы снова облететь его фигуру по кругу. — Это тот мальчик, когтевранец? — губы полтергейста растягиваются в коварной усмешке, от которой у Вильгельма невольно вздрагивают плечи. — Не понимаю, о ком ты, — отмахивается он, направляясь к лестнице, будто она спасет его от этого настырного существа. — Ой, — Пивз смеется, скатываясь по перилам вниз. — Ладно, дружочек, можешь не отвечать, я и так все знаю. Вы, молодые люди, такие неопытные, такие очевидные и пугающие. Видел бы ты свой взгляд на него со стороны, ух, настоящая жуть! — он снова взмывает вверх, щелкая пальцами. — Но, отбрасывая скромность в сторону, я очень опытен и могу помочь тебе.       Вильгельм останавливается, позволяя ноге застыть над одной из ступеней. Он вскидывает брови, поднимая голову в сторону летающей над ним фигуры, и прищуривается. — Ты? — он подавляет заинтересованность в тоне, старательно перекрывая ее напускным спокойствием. — А-а-а, это что, недоверие? Я тут столько повидал, ты не найдешь лучшего помощника, сам посуди, — Пивз закатывает глаза, опускаясь к нему. — Какой ты скучный, Вильгельм. Откажешься, а потом будешь жалеть, а я два раза не предлагаю! — он пролетает сквозь перила и вновь возникает перед его лицом. — Уже подумал? Последний шанс. — Ладно, — Вильгельм взмахивает руками. — И какой план? — Вот так бы сразу, — полтергейст хлопает в ладоши и направляется к лестнице, ведущей еще ниже, на последний этаж башни. — Я понаблюдал немного за твоей кудрявой пассией, — он играет бровями, двигаясь спиной вперед. — Хочу похвалить твой вкус — мальчик очень милый, чего не скажешь о тебе, — чужие руки поднимаются ладонями вперед, — ничего личного, я просто отыгрываюсь за твои проблемы с доверием. Обидеть полтергейста может каждый, понимаешь? — он склоняет голову набок и щелкает пальцами, будто переключаясь. — Возвращаясь к мальчику: он любит сладкое, а я как раз знаю вкуснейший десерт. Я, разумеется, сам не пробовал, но мне рассказывали. Много хороших отзывов, при желании я мог бы создать целый сборник, клянусь тебе. — Ближе к делу, Пивз, — подталкивает его Вильгельм, не скрывая раздражения в собственном голосе. — Да, да, верно. Помадка из Алихоции — твой лучший вариант подарка. Нежнейшее пирожное, прямо как этот когтевранец, — чужая ладонь похлопывает его по голове. — Твой путь к сердцу мальчика лежит через домовых эльфов, поэтому дерзай, мой юный романтик!       Вильгельм относится к затее Пивза скептически, потому что Пивз явно не тот, кому можно легко довериться. Он взбалмошный, громкий, надоедливый и проблемный. Он — головная боль студентов, завхозов и преподавателей, и он совсем не испытывает вины за все неудобства, которые доставляет не только живым, но и мертвым, и даже картины терпеть его не могут, потому что в ночное время он мешает им спать, играя со светом в коридорах замка. От других учеников и даже от некоторых учителей он слышал достаточное количество историй о проказах полтергейста. Даже профессор Малфой, обычно не рассказывающий о своей школьной жизни (потому что в ней мало поводов для гордости), когда-то поведал им о том, как пытался подкупить Пивза, лишь бы тот не доложил директору о его перемещении по школе после отбоя.       Вильгельм относится к затее Пивза скептически, однако что-то внутри подсказывает довериться. Возможно, заинтересованность и, вроде бы, искреннее желание помочь ему? Или Вильгельм настолько отчаялся, что внемлет любому совету. Тем не менее, вот он стоит у невысокой двери в кухню Хогвартса, расположенную рядом с тихой, на удивление, гостиной Пуффендуя. Он разглядывает витиеватый рисунок на дереве, поджав губы в тонкую полоску, и набирается смелости, чтобы войти в обитель домовых эльфов замка с тяжелым вздохом. — О, Вильгельм! — один из эльфов, Питтс, стоящий на высоком стуле, оборачивается, чтобы поприветствовать Вильгельма, а его уши причудливо подпрыгивают при движении. — Давно тебя тут не было. — Да, — юноша соглашается, кивнув головой, и выпрямляется, оглядываясь, чтобы ненароком не задеть ничего головой. — У меня есть важная просьба, — он приглаживает короткие волосы ладонью и поворачивается, сталкиваясь с несколькими парами больших любопытных глаз. — Все сделаем, Вильгельм, — ему кивают, не скрывая радости и гордости. Эльфы в этой части замка самые дружелюбные. — Я бы хотел получить помадку из Алихоции. Очень мягкую, очень нежную, в меру сладкую, и можете украсить ее как-нибудь, ну, по-особенному? — О, Питтс понял, — эльф спрыгивает со стула, подходя к Вильгельму и протягивая ему свою небольшую руку с длинными худыми пальцами. Вильгельм немного наклоняется, принимая протянутую ладонь, и склоняет голову набок. — Она для кого-то особенного? — чужие глаза сверкают в свете одиноко висящей яркой лампы, и Вильгельм задумывается. Особенен ли для него Симон? Иногда он думает, что потерялся в нем. В его очаровательно торчащих кудрях и коллекции разноцветных свитеров, которые он носит в свободное от учебы время; в улыбках, которые Симон редко обращает к нему; в глазах, заставляющих сердце в груди Вильгельма биться в учащенном ритме. Он нестерпимо хочет увидеть их вблизи, пересчитать ресницы и запомнить каждый блик на дне темных зрачков. Симон так часто притягивает его внимание, он такой удивительный, такой невозможно прекрасный. Вильгельм потерялся в его образе, он полностью и бесповоротно очарован всем в нем: его смелостью, его любопытством, его умом, его красотой, его заинтересованностью во всем-всем-всем. Иногда кажется, что Симон попросту не умеет сидеть на месте. Вильгельм так часто наблюдал за тем, как мальчик выбегает из общего зала со стопкой потрепанных книг или свитком, содержимое которого известно ему одному.       Однажды он оказался с ним в Хогсмиде, и даже там Симон держался особняком, будто находился в своем собственном мире, полным новых впечатлений от неизведанных ранее вещей. Вильгельм так чертовски сильно влюблен в него. Вильгельм так отчаянно хочет стать причиной блеска в его глазах. Он хочет быть тем, кто вдохновляет мальчика, хочет быть тем, кто подарит ему то «новое», за которым Симон, кажется, постоянно гонится. Особенен ли Симон для него? — Да, она для кого-то очень особенного, — уверенно отвечает Вильгельм, наблюдая за тем, как губы эльфа растягиваются в улыбке. Возможно, прислушаться к Пивзу было хорошим решением.       Вильгельм доставляет коробку с десертом на место Симона за столом в большом зале, прокравшись до появления студентов и преподавателей, следующим утром. Аппетитные шапочки пирожных поблескивают под прозрачной крышкой, перевязанной атласной лентой зеленого цвета. Он упаковывал их сам, чтобы убедиться, что все будет идеально. И все вроде бы идет по плану: картины в гостиной желают ему доброго утра, Пивза нигде не видно, эльфы светятся от счастья, передавая ему пирожные, а один из них даже соглашается пройтись с Вильгельмом и постоять у входа, чтобы убедиться в отсутствии посторонних. Они показывают друг другу большие пальцы вверх, когда коробка опускается на свое место, и Вильгельм впервые чувствует спокойствие, несмотря на то, что сердце готово выпрыгнуть из груди от предвкушения.       Все идет по плану ровно до середины дня, пока в коридоре он не видит Симона с докторами из больничного крыла и его сестрой, Сарой, обеспокоенно идущей следом со знакомой коробкой в руках. Лента свисает с ее пальцев, а у Вильгельма в глазах темнеет из-за того, каким больным выглядит Симон, заходящийся в бесконтрольном смехе, и какой бледной выглядит Сара.       Фелис ловит его в арке астрономической башни, схватив за запястье. Ее глаза комично широко раскрыты. — Не могу поверить, какой-то придурок решил, что накормить кого-то Алихоцией — это весело! — ее распущенные волосы подпрыгивают, когда она качает головой, направляясь к лестнице. — Готова поспорить, что это кто-то из шайки Винсента. Они ненавидят Симона, — вздох срывается с ее пухлых губ, прежде чем она оборачивается и замечает, наконец, побледневшее лицо Вильгельма. — О, Мерлин, только не говори, что этот придурок — ты… — Ладно, — глупо произносит он, путая пальцы в собственных волосах и нервно их оттягивая. — Алихоция… — Я же говорил, что он будет в восторге! — Пивз выплывает из стены, хлопая в ладоши. В его глазах безумный блеск, а на лице широкая улыбка, жуткая. — Ты запомнил его реакцию? Такой чистый смех! — Пивз, — произносят они одновременно с Фелис, но если в голосе девушки слышится раздражение, то в голосе Вильгельма — угроза. Он хватается за палочку в кармане мантии и направляет ее на полтергейста, перед этим встряхнув рукой. — Тебе конец. — Технически, — медленно тянет тот, взмывая под потолок, — ты не можешь меня убить. Тебя посчитают сумасшедшим, если ты начнешь гоняться за мной, размахивая палочкой! Подумай о репутации! Симону это не понравится!       Одновременно с именем, слетевшим с губ полтергейста, Вильгельм взмахивает рукой, произнося «Десцендо», отлетающее прямиком в стену. Пивз удивленно взвизгивает.       В комнате Вильгельма лежит забытая записка:

«Пойдешь на бал со мной?

Вильгельм хх»