So you wanna play with magic

      В комнату Вильгельма без стука вламывается Стелла — невысокая блондинка с окрашенными передними прядями, которая так же является одной из подруг Фелис. Девушка закрывает дверь, так и не получив внятного разрешения войти, и оборачивается. Розовый леденец на палочке в ее пальцах наклоняется, застывшая карамель указывает точно на него, сидящего за рабочим столом в окружении помятой бумаги и кучи перьев. — Чем ты занят? — она прищуривается, обводя захламленный пол взглядом. — Тебя не было на ужине, Фелис подняла панику, — объясняет девушка, подходя ближе и пряча леденец во рту. — Кажется, тот случай с когтевранцем не скоро забудется, — тихий вздох с уловимым раздражением слетает с ее губ. Стелла протягивает руку к одному из смятых листов, лежащих на столе, и хмурит брови. Браслеты на ее запястье ударяются друг о друга, вынуждая Вильгельма ненадолго заострить на них внимание. Он видел похожие у Фелис. — Что это?       Вильгельм переводит взгляд, подмечая, как девушка еще больше хмурит брови, рассматривая жирные линии, зачеркивающие текст. Она поворачивает лист и хмыкает, перекатывая леденец на другую сторону, прежде чем вернуть лист на стол. — Ты пишешь письмо? — ее брови подлетают вверх, а в карих глазах, помимо озорного блеска, мелькает понимание и что-то близкое к сочувствию. — Тяжело так обозвать эти попытки, — Вильгельм откидывается на спинку стула, зачесывая волосы назад и прикрывая на мгновение глаза. — Я пытаюсь написать письмо. — Хорошо, ты пытаешься, — она еще раз огибает взглядом его фигуру и разбросанные шарики помятой бумаги и снова выгибает брови, задавая немой вопрос и встречая непонимание, отразившееся в чертах мальчишеского лица. Выдохнув, она облокачивается бедром о стол. — И в чем проблема?       Вильгельм пожимает плечами и тянется к палочке, лежащей на углу стола. Обхватив пальцами рукоятку, он поднимает руку и произносит едва слышное «Левиосо», поднимая испорченные листы в воздух, а следом «Эванеско», под повисшую в комнате тишину наблюдая, как заклинание превращает бумагу в пепел, медленно опускающийся на голый каменный пол. — Понятия не имею, о чем вообще хочу написать, — тянет юноша, вращая палочку в пальцах. — Точнее, нет, знать-то я знаю, но что будет уместно? Никогда не писал письма кому-то, кто не мои родители или Фелис, — он склоняет голову набок, чтобы посмотреть на задумавшуюся девушку. Та вновь вынимает леденец и несколько секунд разглядывает его. В комнате вновь наступает тишина. — Тот, кому ты пишешь, очень важен, да? — ее карие глаза находят глаза юноши. — Думаю, человеку, которой получит письмо, будет приятно узнать, что у тебя серьезные намерения, — она улыбается, и блестки на ее щеках сверкают особенно ярко в свете настольной лампы. — Чувства сами найдут отклик на бумаге, просто дай им верное начало. У меня не хватило смелости признаться, может, тебе повезет больше, — Стелла отталкивается от стола, поправляя заколки в волосах. Она мешкает несколько секунд, чтобы достать упакованный в прозрачную пленку леденец с этикеткой сладкого королевства. Он опускается на стол. — Помогает лучше думать. Скажу Фелис, что у тебя все в порядке, но ты занят, — она машет рукой, прежде чем, наконец, скрыться за массивной дверью. — Если бы решения всех моих проблем заключались в розовых конфетах… — разочарованным шепотом тянет он, разглядывая оставленную сладость. Палочка опускается рядом с леденцом, а после отодвигается в сторону, освобождая место для нового листа бумаги. Конверт, стоящий с опорой в виде учебников позади, начинает раздражать, и Вильгельм припечатывает его ладонью к столу, а после прячет под одной из книг.       Вид чистого листа, края которого сворачиваются, если их не примять чем-нибудь тяжелым, почему-то держит в напряжении, а ожидание от самого себя давящим грузом опускается на плечи. Зачарованные песочные часы переворачиваются с тиком, вновь начиная свой счет, и Вильгельму кажется, что они над ним издеваются, хотя это полнейшая глупость.       Он снова вздыхает, стягивая с себя толстовку, в которой становится невыносимо душно, и чешет затылок, отчаянно пытаясь настроиться. Слова Стеллы о верном начале крутятся в мыслях, нагнетая.       Решительно обмакнув кончик пера в чернильнице, он задумывается, поджимая искусанные губы.

«Я не уверен, что поступаю правильно?

Говорить о личном чертовски нервно и конкретно сейчас ново. Я не привык, вернее, вовсе не умею признаваться в чувствах, открывать свое сердце, позволять заглянуть в лабиринты своих мыслей, которые всегда сводятся к одному тебе, но отчаянно желаю, чтобы ты знал.

Если будет плохо — это моя вина.

Слова всегда побеждают, но я знаю, что проиграю, и я хочу проиграть тебе. Забыть тебя сложнее, чем ожидалось, мои мысли — твои владения. Я чувствую себя одержимым, но это ужасно-ужасно приятно — быть одержимым тобой, быть влюбленным в тебя, быть нездоровым, чувствовать так много и знать, что причина этого — ты. Я пытался бороться с этим, но ты невероятен. Бороться с тобой невозможно, и я не думаю, что хочу.

Сколько бы я отдал,

чтобы иметь возможность быть не просто наблюдателем, а частью твоей жизни.

Сколько бы я отдал,

чтобы быть причиной твоей улыбки и блеска в твоих глазах.

Сколько бы я отдал,

чтобы быть с тобой наедине и на виду у всех миров — твоего и моего.

Мне нравится любить тебя.

Задаешься ли ты вопросом о том, что в тебе особенного? Смогу ли я дать тебе ответ и есть ли он у меня вообще? Ты — это ты. Все в тебе особенное, все в тебе идеальное, все в тебе для меня. Ты любишь внезапно исчезать, но никогда от меня, и это забавно — как мой взгляд, как все во мне, подобно мотылькам, увидевшим яркий свет, тянется к тебе, нуждаясь до боли. Я нуждаюсь в тебе, один лишь взгляд на тебя для меня подобен гибели. Ты очаровываешь, ты завораживаешь, разрушаешь и создаешь, даже не осознавая этого, но, Мерлин, как же я хочу, чтобы ты знал, на что способен. Я так хочу дать тебе понять о власти в твоих тонких ладонях. Ты маленькая вейла, Симон, и это абсурд, ты даже не девушка.

Я хочу сбежать с тобой за стены замка поздней ночью, когда луна на небе светит особенно ярко, а звездное полотно ведет далеко за горизонт. Ради твоей улыбки, твоего смеха и быстро бьющегося сердца, клянусь, я сосчитаю все звезды этой вселенной, ведь ты стоишь каждой звезды и каждой секунды. Ты стоишь любой жертвы. Ты стоишь всего. Я безумно в тебя влюблен.

И

Сколько бы я отдал, чтобы

ты полюбил меня в ответ…

Я не прошу о взаимности, но кое о чем осмелюсь: возможно, ты согласишься пойти на бал со мной?

Не думай, что ты обязан, если ты не готов — это нормально.

Вильгельм хх»

      Отложив перо в сторону, Вильгельм закрывает лицо ладонями, чувствуя, как жар приливает к его щекам, наверняка окрашивая их в розовый. Часы вновь переворачиваются, и песок бесшумно начинает падать вниз, а Вильгельм поднимается, нервно закусывая ноготь большого пальца.       Лежащее на столе письмо, кажется, может прожечь дыру в его спине, а слова, которые он самолично выводил аккуратным почерком, мелькают за закрытыми веками. Сомнения вновь настигают его, комом встав поперек горла. Что, если Симон испугается? Посчитает его ненормальным, пожалуется директору на преследование и лишит его любой возможности даже на мнимое присутствие рядом. Что, если он был слишком откровенен? Может, не стоило вообще ничего писать? Но он так хочет, чтобы Симон знал.       Сон снова не идет.       Письмо оказывается у Симона следующим днем, когда они с Фелис находят мальчика в библиотеке с огромной книгой на столе. — «Загадки магического мира: монументы, силовые поля, особые заклинания», — шепотом произносит Фелис позади Вильгельма, читая название книги, написанное на корешке. — Для чего ему это? — ее взгляд устремляется на Вильгельма. Он пожимает плечами, однако задумывается, вспоминая множество раз, когда видел сбегающего из школы Симона. Чем он занимается вне занятий? — Оставляй быстрее, пока никто нас не заметил! — девичий голос вновь отвлекает его, и Вильгельм кивает, утягивая Фелис за один из библиотечных стеллажей. Они выглядывают из-за высокого деревянного шкафа, когда Вильгельм поднимает письмо тихим «Левиосо» и направляет аккурат к столу Симона, после плавно опуская его на поверхность.       Симон едва не подлетает со стула, отбегая подальше и выставляя палочку перед собой. Вильгельм, взволнованный реакцией и переживающий о том, что его заметят, импульсивно отталкивает Фелис подальше, чтобы спрятаться за книжный шкаф. Тишина в библиотеке на мгновение нарушается, а библиотекарь — невысокая женщина в костюме пастельного цвета и пучком на голове, приспускает очки на нос и вопросительно выгибает бровь. Девушка машет ей рукой в попытке усыпить внимание. — Он уходит, Фелис, — юноша тянет ее за руку, наблюдая за тем, как отдаляется невысокая юношеская фигура. Симон держит письмо заклинанием на приличном расстоянии от себя, когда Сара подбегает к нему, взволнованно спрашивая, в чем дело. — Кто-то подкинул мне его, — улавливает Вильгельм чужой разговор. — Если это тот, кто устроил ту шалость с помадкой, я уверен, что это письмо должно меня убить! Его надо проверить, — он сбрасывает с себя руку сестры, дернув плечом, и вновь сосредотачивается на конверте с печатью в виде маленькой короны. — Может, поговоришь с ним, как нормальный человек? Он и так напуган, — шепчет девушка за его спиной. Вильгельм отмахивается. Мысль о том, чтобы просто подойди, отвести мальчика в сторону и выложить ему все как на духу, холодит кровь в венах.       Симон сворачивает за угол, ведущий в сторону общего зала, в тот момент, когда кричалка Уолтера, известного своими неприятностями, решает самоуничтожиться с диким визгом. Красный конверт крутится по известной лишь ему траектории и разлетается на мелкие кусочки вместе с его собственным письмом. Глаза Уолтера комично расширяются, когда бумага вспыхивает и гаснет, опускаясь горсткой черного пепла под ноги студентов. — Мерлин, Симон, мне так жаль! — Уолтер выглядит пристыженным, когда опускает голову, а Симон лишь ведет неопределенно головой. — Судя по тому, как эта штука вспыхнула, я должен сказать тебе спасибо.       Вильгельм закрывает рот ладонью, потому что увиденное едва не доводит его до истерики, а Фелис за его спиной старательно маскирует смех кашлем. — О-оу, ну и дела! — голос Пивза раздается прямо под потолком.       «Надо было подойти», — думает Вильгельм.