So you wanna play with magic

      В Хогсмиде, как обычно, кипит жизнь. Осень уже начинает вступать в свои права, медленно сменяя привычную глазу зелень на оранжевые, красные и желтые тона, и деревня преображается вместе с плавной сменой времени года, следуя темпу природы. Телеги с яркими букетами цветов в серебряных ведерках постепенно исчезают с шумных улиц, а на их место приходят фонари Джека — тыквы с резными мордами самых разных размеров. Некоторые из них зачарованы и питают особую любовь к крикам проходящих мимо студентов и зевак.       За кустами у домов и магазинов, на которых когда-то красовались розовые бутоны, перестают ухаживать, и они начинают напоминать воробьев, чьи перья вздымаются от холода. Их вид дает понять, что зима уже не за горами, даже если солнце все еще яркое и теплое, почти как летом. Фонарные ленты, украшающие маленькое поселение от столба до столба, начинают зажигаться раньше обычного, а плафоны, защищающие зачарованные в них свечи, меняют цвет на более спокойный горчичный. На статуе Энгиста из Вудкрофта то появляются, то пропадают бусы из листьев и красных ягод, а объявления, развешанные по деревне, предупреждают о строгом наказании за воровство украшений с памятника, но никто к ним, почему-то, не прислушивается.       Магазинчики тоже начинают обновляться. Открытая одежда сменяется на более теплую, разнообразие цветов сокращается до оттенков коричневого и красного. В «Звонко» поступает новый товар, предназначенный, преимущественно, для розыгрышей в помещениях, что немного печалит заходящих в него студентов: устраивать беспорядки на уроках полетов или уходе за существами станет значительно труднее. Даже зевак на лужайках не побеспокоить. Неизменными остаются лишь репертуар местных музыкантов и скверный характер владелицы «салона Мадам Снеллинг», хотя этим, в общем-то, мало кого удивишь: он переходит из рук в руки, и все обладатели этих рук до безобразия неприятны. Возможно, на этом салоне проклятие?       Фелис щелкает пальцами, выводя Вильгельма из размышлений. Он поднимает голову, моргает несколько раз и принимает сидячую позу, пока окончательно не съехал со стула. Солнце сегодня приятно согревает и не обжигает кожу, если задержаться под его лучами. Они сидят за столиком перед дверью Сладкого королевства, неторопливо попивая чай, который, кажется, никогда не закончится. Зачарованный чайник то и дело звенит крышечкой, когда подрывается со своего места на столе, и вновь заполняет их чашки, позволяя аромату облепихи раствориться в воздухе. — Ты снова не здесь, — уведомляет его девушка, облокачиваясь о столик локтями и устраивая подбородок на сложенных в замок руках. — Глупости, — он подносит чашку к губам, чтобы сделать глоток, и сразу же болезненно шипит, обжигаясь. Взгляд девушки моментально находит его собственный, и в нем читается отчетливое «о чем я и говорила». Вильгельм отмахивается.       Дверь сбоку от них открывается, о чем уведомляет звякнувший колокольчик, и Фредерика подходит к столику с тарелкой тыквенного пирога и черного чая в руках. «Сладкое королевство», к сожалению, тоже терпит некоторые изменения: на полках появляется много десертов из тыквы, клюквы и брусники, и несмотря на все их разнообразие, обычные сладости, к которым все уже привыкли, остаются в большем почете. Девушка опускается на свободный стул, откидывает длинные волосы назад и поправляет ободок на голове. — Сара уже тут, — произносит она, вклиниваясь в их разговор, искоса глядя на Вильгельма, и отламывает вилкой небольшой кусок пирога. — Пришла с Симоном, но они разошлись пару минут назад из-за разных дел, — ее взгляд мечется к Фелис, которая выглядит удивленно и, вроде как, немного подозрительно. — О, надо же, вот и он, — девушка кивает за его спину, немного наклоняясь вбок, но не привлекая внимания. Симон выглядит взбудораженным и совсем не смотрит по сторонам, и сегодня, возможно, удачный для Вильгельма день. — Я… я, наверное… — запинается юноша, указывая пальцем за собственное плечо прямо на Симона и слишком спешно пытаясь подняться, из-за чего ударяется коленом об острый край столика. — Пардон. — Иди, Вильгельм! — с нажимом произносит подруга, смотря на него с каким-то укором в глазах. Вильгельм снова становится беспокойным месивом, стоило только Симону появиться поблизости. — Вы лучшие! — бросает юноша, рассеянно махнув подругам на прощание перед тем, как повернуться к ним спиной и, вздернув плечами, с решительным вздохом сделать шаг вперед. И если Фелис бросает ему вслед «влюбленные парни такие идиоты» под смех Фредерики, ему необязательно об этом знать.       Его взгляд находит невысокий мальчишеский силуэт моментально, а ноги сами ведут ближе. Ладони покалывает от волнения, когда остаются считанные метры до того, как Вильгельм сравняется в шаге с Симоном. Мальчик перед ним, кажется, совсем ничего не замечает, целенаправленной и твердой походкой ступая на каменный мост с высокими ограждениями по обе стороны. Летящая с письмом в клюве сова с пятнистым оперением снижается, пролетая в опасной близости с худым острым плечом, но Симон даже не удосуживается мотнуть головой, лишь отступает немного в сторону и идет дальше. Над головой Вильгельма будто загорается «Люмос», озаряя его мысли и воспоминания: так спешно юноша обычно покидает Хогвартс по вечерам. — Эй, — он наконец осмеливается преодолеть расстояние между ними, насчитывающее пять широких шагов. Симон останавливается всего на секунду, будто не уверен, что обратились к нему, а его кудри причудливо подпрыгивают. — Чего тебе? — тон мальчика грубоватый, немного даже враждебный, и Вильгельм выставляет ладони перед собой в успокаивающем жесте. Он пришел с мирными намерениями. — Заметил, что ты один, и решил составить компанию. Надеюсь, ты не против, — добавляет он, запнувшись, и оглядывается, замечая еще одну сову совсем рядом с ними. — Расскажешь мне, куда так спешишь?       Симон в ответ хихикает, неопределенно качает головой и замолкает. Возникшая тишина, нарушаемая звуком скрипучей пыли под подошвой, начинает давить, и Вильгельм, немного замедлившись, потирает грудь рукой через толстовку, пытаясь привести себя в порядок. Сердце бьется бешено, он буквально чувствует, как хрупкая надежда ускользает прямо из-под пальцев. Мысли в порядок привести не получается, слишком упрямо они не хотят убираться прочь из его головы. Путаются, звучат громко, будто раскаты колоколов, и добавляют масла в разгорающееся пламя подступающей паники. — Так куда ты идешь? — снова пытается завести разговор Вильгельм, старательно скрывая отчаянье в собственном голосе. — В «Тимофиллы и поганки», — отзывается в конце концов Симон, вынимая пустую маленькую баночку с деревянной крышкой из кармана потрепанной мягкой кофты. — За листьями сладкой мальвы. — Листья мальвы? Для чего они тебе? — он вопрошающе вскидывает брови, переводя взгляд с баночки в тонких пальцах на лицо с поджатыми в тонкую полоску губами. Симон сводит брови к переносице, задумываясь над ответом, прищуривается и, игриво улыбнувшись, отворачивается, чтобы вернуть внимание на тропинку. — Эксперимент, — пожимает плечами, убирая баночку назад в карман. — А ты тут что делал? — Я, — Вильгельм снова запинается, оглядываясь в поисках любой достоверной причины, — за рецептами зелий ходил. Для урока, — утверждение сопровождается подтверждающим кивком для пущей убедительности. — И где они? — Кто? — Рецепты, — с улыбкой подсказывает мальчик, многозначительно глядя на пустые руки юноши перед собой. — Отдал своей сове. Думаю, они уже в Хогвартсе, — он вновь кивает, по взгляду Симона и тихому смеху понимая, что его сочиненная на ходу легенда полностью провалилась. Он вновь замедляется, чтобы провести рукой по лицу и выдохнуть. В голове, наконец, крутится всего лишь одна мысль, больше похожая на мольбу: «возьми себя в руки!»       Путь до нужной Симону лавки занимает приличное количество времени. Эта лавка самая удаленная от Хогсмида, и Вильгельм, если честно, не понимает, почему нельзя было дойти до «Волшебной брюквы» — она ближе, дешевле и славится хорошим ассортиментом, а добродушный старик, владеющий ею, любит поболтать о происходящем в окрестностях.       Вильгельм думает, но не говорит, терпеливо дожидаясь, когда Симон закончит увлеченно перебирать листья. Расплывчатый ответ не дает никакого понимания происходящего, однако тщательный подбор правильной текстуры и цвета наталкивает на мысль, что Симон пришел сюда явно не из-за уроков зельеварения. — Спасибо, — мягкий голос отвлекает Вильгельма. Симон завязывает мешочек, протягивая владелице лавки несколько сиклей в качестве оплаты, и поворачивается к юноше, держа короткие веревочки пальцами. Он не говорит ему ни слова, лишь указывает на дверь, но что-то в его взгляде кричит «быстрее».       Свежий воздух приятно наполняет легкие, как только дверь в лавку закрывается. Вдалеке над крышами домов все также летают совы, и если присмотреться, можно заметить едва различимые очертания порхающих книг, а совсем рядом слышится шум воды, перегоняемой водяной мельницей. Цветы на высоких стеблях у кирпичных стен шелестят, этот звук хоть и почти неуловим, но не менее неприятен, мурашки по рукам от него все равно бегут. — Ну и пахнет же у нее, — фыркает под ухом Симон, «загребая» воздух ладонями. — Профессор Малфой рассказывал, как один из его друзей однажды намекнул этой мегере, что какофония из запахов отпугивает ей покупателей, а та взяла и выпнула его зачарованной метлой за дверь. Неужели не чувствует ничего? — мальчик поднимает голову, ища чужой взгляд, и хлопает ресницами в непонимании. У Вильгельма руки сводит от этого его взгляда. — Привыкла, — отзывается он, пожимая плечами, и делает несколько шагов подальше от злосчастной лавки. — Листья, — он указывает подбородком на мешочек в чужих руках. — Для чего они все-таки? — Какой ты любопытный, — с притворным раздражением Симон проскальзывает мимо него, драматично отмахиваясь рукой. Вильгельм ни к месту думает, что готов за этой рукой куда угодно пойти. — Идем со мной, тогда узнаешь, — он бросает игривый взгляд через плечо и, кажется, собирается протянуть ладонь к Вильгельму, как вдруг останавливается, а его глаза завораживающе сверкают, попав под солнечный свет. — Если не боишься.       Вильгельм убежден, что в роду Симона были вейлы, иначе как объяснить ту ловкость, с которой он управляет им? Симон не делает ничего, а Вильгельм все равно готов бросить миры к его ногам, если он вдруг попросит. Чужое очарование незаконно, и Симона впору бы держать подальше от людей, а в особенности от Вильгельма, который с каждым бликом в темных глазах чувствует, что влюбляется еще больше, сильнее, отчаяннее. Симон заставляет его ухнуть в эту влюбленность с головой, просто взмахнув своей тонкой аккуратной ладонью перед лицом.       Когда Вильгельм вновь поднимает взгляд, спина Симона уже в нескольких метрах от него. Что-то внутри него призывает остаться на месте, позволить уйти мальчику, который сводит с ума, туманит разум, неосознанно подчиняя себе чужую волю. И вместе с тем его собственное «я», желающее забрать Симона себе, подталкивает его пойти по чужим следам на пыльной тропе. Отпускать это чудесное существо никак нельзя. — Симон! Эй, подожди! — зовет Вильгельм, срываясь с места, чтобы добежать до остановившегося в ожидании подростка.       Когда он равняется с чужой фигурой, Симон вновь начинает идти вперед, однако Вильгельм успевает уловить тень улыбки на его губах и розовый румянец на кончиках ушей. Глупое влюбленное сердце пропускает несколько ударов от осознания того, что это маленькое создание перед ним, кажется, смутилось. Желание остановить подростка и дернуть за плечо, чтобы тут же впечатать его в свою грудь и крепко, до хруста костей, обнять, вновь зарождается в груди, и от него чертовски больно. — Итак, Малфой, — слова слетают с его губ почти непроизвольно. — Я видел пару раз, как вы занимаетесь вне уроков. — А, да, — Симон фыркает, оборачиваясь через плечо, чтобы посмотреть на мальчика за своей спиной. — Он довольно странный, — тихо продолжает тот, наконец, повернувшись лицом, но не прекращая идти. — Многие преподаватели находят любимчиков, но делают им поблажки. Сара, например, хорошо общается с Лонгботтомом, он часто помогает ей с травологией и дает интересные внеурочные задания, если она попросит. Малфой же…видит в учениках соперников. Хорошие отметки по его предмету мотивируют его вызывать студентов на магические дуэли, и, что самое ужасное, он терпеть не может отказов. Конечно, он объясняет все тем, что тренировки хорошо скажутся на навыках обращения с заклинаниями, но все понимают, что ему просто нравится безнаказанно мучить студентов и видеть разочарования на их лицах после очередного проигрыша, — он пожимает плечами, однако произнесенные им слова, больше похожие на недовольство и жалобу, не находят отклика в его лице. Тонкие губы растянуты в едва уловимой улыбке, а на щеках отблеск солнечного света. — Но он крутой, всегда в курсе происходящего в школе и не против выдать парочку секретов замка. Мне иногда кажется, что у него есть какая-то своя карта, где все-все расписано.       Вильгельм вскидывает брови, а после заговорщицки улыбается, огибая невысокую фигуру, чтобы пройти вперед. — У меня есть такая, — оброняет он, будто между делом, и откидывает маленький камушек носком кроссовок, наслаждаясь тем, как резко останавливаются шаги позади него. — Врешь, — неуверенно говорит Симон, догоняя его и поднимая голову вверх. — Не вру, — он поднимает руку, желая щелкнуть по аккуратному носу пальцем, но вместо этого легонько отталкивает подростка, надавив на плечо. — Если хочешь, я могу показать ее тебе позже, но придется пообещать, что ты никому не скажешь. Она и в самом деле принадлежит Малфою, но я резонно рассудил, что мне нужнее.       Глаза Симона комично расширяются, когда последнее предложение слетает с губ, и Вильгельм тихо смеется. — Подожди, — тонкие пальцы обхватывают его запястье. — Ты украл карту у преподавателя? У Малфоя? — он выделяет чужую фамилию голосом, а на дне темных глаз плещется восхищение. — А-а, не украл, а позаимствовал. — Но как? — Он оставил ее на столе в своем кабинете, и там же оставил нас со Стеллой и Мэддисон для отработки. Мы, кажется, случайно подорвали несколько мишеней на его уроке, — Вильгельм хмурит брови, задумываясь над событием, а после кивает, убедившись, что все говорит верно. — Я увидел, забрал, а она оказалась слишком полезна, поэтому до сих пор у меня. — Правду говорят, что слизеринцы — змеиный клубок, — срывается с чужих губ. Симон, кажется, хочет сказать что-то еще, но тихий звук, похожий на звон монет, обрывает его. Они оборачиваются одновременно. В нескольких метрах от них ярким блеском пылает куст, окруженный множеством маленьких златоглазок, издающих тонкий, привлекающий внимание звук. Их крылья создают этот блеск, слепящий глаза, который лишь усиливается под лучами солнца. Симон моментально теряет интерес к их разговору, достает ту самую баночку из кармана и спешит к кусту, кажется, совсем не беспокоясь о яркости летающих насекомых. Он останавливается в нескольких шагах, хлопает по карманам одной рукой в поисках палочки и поворачивается к Вильгельму, все еще стоящему позади. — Я тебя с собой позвал, чтобы ты мне помогал, а не стоял красивым изваянием, — кончиком палочки он указывает рядом с собой, и Вильгельм, уловив раздражение в его голосе, подходит ближе. — Держи, — Симон практически впихивает баночку с крышкой в его руки. — Пониже опусти.       Вновь обернувшись к кусту, подросток поднимает палочку вверх. Желтая вспышка «Аресто моментум» окутывает растение по контуру, заставляя златоглазок застыть на месте. — Акцио, — шепот раздается под ухом. Светло-голубая, почти прозрачная дымка собирает насекомых, поднимая их до уровня чужой руки, и Симон с помощью «Левиосо» направляет их к банке, чтобы златоглазки опустились на стеклянное дно. Вильгельм быстро запечатывает горлышко крышкой и поднимает руку к небу, разглядывая насекомых, постепенно начинающих шевелить крыльями. — Сначала мальва, теперь златоглазки. Что ты задумал, Симон? — он наклоняет голову вбок, чтобы выглянуть из-за прозрачного стекла, и щурится. Баночка выскальзывает из его рук, оказываясь в пальцах мальчика. — Мальва для меня, а эти штуки для Сары, — объясняет он, проверяя, достаточно ли хорошо закрыта крышка, прежде чем убрать банку назад в карман. — У нее целый террариум с ними, а ей все мало. Решила для чего-то их разводить. — Они же шумные. — Я в курсе, — Симон закатывает глаза, переступая с травы на тропу. — У нее бзик какой-то на крылатых. Недавно повела меня к домику лесничего, чтобы познакомить с гиппогрифом. Я, конечно, знаю, как их к себе расположить, но они такие огромные, что у меня просто тело от страха сковывает. Эта тварь меня чуть не убила!       Вильгельм качает головой понимающе, но ничего не говорит. Его первая встреча с гиппогрифом произошла, когда ему было десять. Они с Эриком гуляли за пределами поместья родителей, когда эта птица-переросток с громким ревем приземлилась прямо перед ними, загораживая путь вперед. Эрик мягко оттеснил его рукой, задвинув за свою спину. Он уже несколько лет учился в Хогвартсе и знал, как обращаться с этими существами, поэтому тварь быстро приняла его, склонив голову и поджав массивную лапу. Открывшаяся в тот момент картина нашла отклик в проснувшимся любопытстве, и Вильгельм сделал шаг вбок, а ветка под его ногой хрустнула, вынудив животное поднять голову и сверкнуть недобро глазами. Эрик почувствовал неладное моментально, взглядом приказал медленно отойти назад, но настороженный вид громадного гибрида намертво приковал его тело к земле. Как итог: нервный срыв Эрика, пытающегося урезонить разозленное животное, и разодранная лодыжка Вильгельма, по которому прошлась когтистая лапа. Назвать эту встречу удачной никак нельзя, а если он когда-нибудь и осмелится, даже в шутку, его мать материализуется из воздуха, чтобы напомнить о безответственности и ветре в голове.       Из кармана Симона доносится писк, вырывающий Вильгельма из воспоминаний. Он выдыхает, закрывая уши руками и поднимая голову, а после останавливает подростка, опустив ладонь на его плечо. — Пару секунд постой спокойно, — просит он тихо, кинув взгляд на встревоженное лицо с приподнятыми вопросительно бровями. Достав палочку, он позволяет себе вытащить банку с беспокойными насекомыми, чтобы наложить заглушающие чары и вновь вернуть блаженную тишину. Симон перед ним выдыхает. — Мог бы и додуматься, — бросает он шуточный упрек, подталкивая мальчика мягким хлопком по спине. — Не умничай, — Симон пихает его в бок, засмеявшись, и опускает голову, чтобы посмотреть под ноги. Между ними вновь повисает тишина, которая все больше нарушается по мере того, как они продвигаются вперед.       Хогсмид остается далеко позади, его крыши уже не видно за высокими темными деревьями, если обернуться, и даже башни Хогвартса постепенно пропадают в приближающемся тумане. Красивые пейзажи в золотых и зеленых оттенках с каждым шагом становятся все темнее, исчезают веточки лаванды и бадьяна, у обочины тропы перестает периодически звучать металлический звон от обороняющихся мурлокомлей, но это скорее хорошо, чем плохо: после пары раз издаваемый ими лязг начинает раздражать. Вой волков становится отчетливее, раздается почти рядом, мешаясь с треском веток и уханьем сов, пролетающих над озером и держащим свой путь в совятню школы. Где-то вдалеке слышится чей-то громкий рев, посылающий по телу холод и мурашки, и Симон, Вильгельм не уверен, что осознанно, замедляет шаг и подходит ближе, настолько, что он может кожей почувствовать тепло чужой руки. Прокомментировать это Вильгельм не решается, однако настораживается, чувствуя внезапную ответственность за мальчика.       Высокие деревья запретного леса неумолимо приближаются, сменяя яркие тона своими темно-зелеными. Кто-то пробегает между массивными стволами и, если судить по треску, взбирается на наверх по коре. Вильгельм вновь достает палочку. Траву застилает полотно густого тумана, идти сквозь который опасно по многим причинам, но Симон не останавливается, а Вильгельм хвостиком следует за ним.       Тропинка обрывается у арки к деревянному опасному шаткому мосту, ведущему вглубь леса. Желтые цветы, внешним видом напоминающие ирисы, едва заприметив пару, возобновляют громкую и откровенно раздражающую, отвратительную мелодию. Деревянный знак у арки предупреждает:

«Опасно.

Министерство магии»

— Думаю, самое время спросить, какого черта ты забыл в запретном лесу? — начинает Вильгельм, и его голос звучит как-то слишком грубо то ли из-за молчания, хоть и непродолжительного, то ли из-за беспечности Симона, собравшегося идти сюда в одиночку. — Узнаешь, все узнаешь, — подросток отмахивается и собирается уже двинуться дальше, прямо к арке, но ладонь, схватившая за запястье, останавливает его. Симон поднимает голову, сталкиваясь с настороженным взглядом, и все негодование мигом пропадает, будто Вильгельм попадает под какие-то чары. — Серьезно, Вилле, все в порядке, — тяжесть чужой аккуратной ладони опускается на плечо, а Симон делает шаг вперед, склоняя голову набок. — Это безопасно, клянусь.       Взгляд из-под ресниц сводит с ума, сопротивляться ему действительно сложно, а чужой тон еще больше усыпляет желание вразумить мальчишку и увести отсюда туда, где им не отгрызут внезапно головы неведомые твари.       Вильгельм прикрывает глаза, разрывая созданный между ними зрительный контакт. Лесной шум все еще беспокоит. Он неизвестен и опасен, а Симон так рвется зайти дальше, что даже если он откажет, мальчик не пойдет за ним, подчинившись. Они оба знают, что Симон повернется к нему спиной и скроется в темноте деревьев, оставив Вильгельма наедине с беспокойством и пугающими мыслями. — Ладно, — сдается он, встряхнув плечами. Оставить его тут в одиночестве не позволяет совесть. Запретный лес опасен для любого волшебника, даже самого опытного, а Симон обычный школьник. — Веди.       Чужие губы растягиваются в счастливой улыбке, а в глазах мелькает привычный блеск, который Вильгельм, наконец, может рассмотреть вблизи, и он абсолютно завораживающий, подходящий своему владельцу. Симон не медлит: отворачивается, не дожидаясь своего спутника, преодолевает короткое расстояние до арки и пробегает по дощатому мосту. Доски под его ногами опасно скрипят, будто вот-вот сломаются, и Вильгельм чувствует, как от этого звука холодеют кончики пальцев. Вернуться в школу хочется целым и желательно невредимым.       Каждое пребывание в лесу одинаково неприятно. Из-за темноты и тумана неизвестно, чего ожидать и куда придется твой следующий шаг. Деревья пугающе высокие, из-за чего их связь с реальностью будто бы теряется: мозг отказывается воспринимать нечто такое опасно величественное за действительность, подсознание видит угрозу. Тут не слышно птиц, и окружение будто неживое. Мертвое, мрачное, наводящее панику и вызывающее желание убежать. Даже самое безопасно выглядящее место наверняка является ловушкой, оплетенной тонкими нитями паутины.       Симон быстро сворачивает с тропы, пару раз оглядываясь, чтобы убедиться, что Вильгельм идет за ним, и тот ускоряет шаг, желая сравняться с когтевранцем. Его ведут к камням, покрытым мхом, и кивают наверх, безмолвно давая понять, что их придется перелезть, а у Вильгельма начинается внутренний монолог с попыткой выяснить, ради чего он вообще согласился на все это.       Они забираются наверх почти одновременно. Симон, в силу невысокого роста, мешкает, пытаясь подпрыгнуть достаточно высоко, чтобы подняться было проще, и Вильгельм находит это забавным, однако отговаривает себя от желания помочь. Он будет считать это кармой. — Вот, — чужой голос нарушает молчание. Юноша кивает за спину Вильгельма, указывая на круглую каменную плиту с узорами и лентами лиан. — Сюда нам надо, — он спрыгивает с невысокого уступа на покрытую травой и туманом поляну и обходит плиту по кругу. — Что это? — интересуется Вильгельм, взглядом следя за суетящейся фигурой. — Испытание Мерлина, — Симон начинает рассыпать по плите купленные ранее листья, а после шепчет «Ривелио», направляя кончик палочки в центр круга. — Я использую их для тренировки заклинаний, но иногда приходится думать. Сейчас, кажется, именно такой случай, — мальчик отряхивает ладони и поворачивается к Вильгельму, направляя палочку в его сторону. — Видишь что-нибудь необычное, умник? — Кроме тебя?       Реплика заставляет Симона расслабиться. Он опускает руку, держащую палочку, вниз, растягивает губы в смущенной улыбке, а взгляд темных глаз посылает по телу Вильгельма приятное тепло. — Кроме меня.       Вильгельм пожимает плечами. Он даже не осмотрелся толком, сосредотачивая все внимание на невысокой фигуре, и сейчас, похоже, лучшее время, чтобы оглядеться. Во мраке леса нет почти ничего необычного, однако кое-что его все-таки беспокоит. Между стволами деревьев, аккурат вокруг поляны, на которой они находятся, стоят столбы. На их вершинах расположены шары с мутной бесцветной дымкой, а под шарами тускло светятся кристаллы разных цветов: желтого, голубого, красного и зеленого. — Считаются?       Симон следит за движением его головы, оборачивается вокруг своей оси и хлопает в ладони. Вильгельм готов поклясться, что видел огонек на дне черных глаз. — Я читал о них, — начинает мальчик. — Каждый цвет кристалла соответствует цвету заклинания. Заклинания контроля желтые, заклинания перемещения голубые, атакующие заклинания красные, а зеленые…зеленые непростительные, — на последнем слове голос становится тише, а на в выражении лица отчетливо заметно легкое беспокойство. — Продолжай, — подсказывает он мягко, желая узнать ход действий. — Надо окрасить дымку в шарах в соответствующий цвет, но если с первыми тремя типами заклинаний все просто, то для последнего нужен проводник, — чужие губы поджимаются.       Кажется, будто Симон и сам не был готов к такому повороту. Вильгельм постукивает беспокойно пальцами по бедру, пока в другой руке сжимает палочку. Им разрешено использовать непростительные заклинания в целях самообороны, после войны с Волан-де-мортом ими обучают на уроках, но применять их тяжело с моральной точки зрения, если ты не психопат. Вильгельм кидает взгляд на раскачивающегося с пяток на носки Симона, чьи брови сведены к переносице, а плечи опущены. — Начнем с тех, что проще, — решает он, становясь позади невысокой фигуры и касаясь руки, держащей палочку. Он поднимает ее и указывает на первый столб с желтым кристаллом. Симон шепотом произносит «Глациус», вызывая у него слабую улыбку. Шар издает звук, похожий на треск стекла, а после дымка внутри него окрашивается в желтый. — Молодец. Дальше, — он направляет напрягшуюся руку чуть в сторону, позволяя себе опустить подбородок на худое плечо. Голубая полоска света устремляется к кристаллу, когда Симон произносит «Флиппендо».       Вильгельм собирается вновь направить чужую ладонь, когда треск веток совсем рядом с ними останавливает его. Симон в его руках напрягается и резко поворачивает голову на звук. В темноте между двумя деревьями на них смотрят несколько пар ярко-красных глаз. По издаваемому шелесту Вильгельм без проблем определяет существо и оттесняет застывшего Симона за спину, выставив палочку вперед. — Третье, Симон, — говорит он, обернувшись через плечо, и кивает в сторону столба, на котором горит красный кристалл. Симон глупо смотрит на него, отходя на полушаг. Во взгляде читается вопрос. — Третье! — одновременно со слетевшим с губ криком раздается паучий визг, из-за вибраций которого с ближайших деревьев осыпаются листья. Тушка бросается вперед, взмахивая острой лапой с шипами. Вильгельму едва удается разглядеть на такой скорости цвет. У паука бежевый окрас, а на лапках и теле видны красные полосы, и это позволяет сложить два и два. Взмахнув палочкой, Вильгельм произносит «Левиосо», поднимая существо вверх, а затем «Десцендо», чтобы оттолкнуть его на расстояние от себя и Симона, который только-только активировал третий столб. — Непростительное. Сейчас! — Какое? — тон чужого голоса истеричный, а кожа заметно бледнее, чем до этого. — Любое! — А если я не угадаю? — он взмахивает руками, отводя взгляд в сторону. — Попробуешь еще раз, черт возьми! Я не смогу держать его вечно, Симон, просто произнеси что-нибудь! — он повышает голос и тут же жалеет об этом, когда мальчишка тянется тыльной стороной ладони к щеке. Он выглядит так, будто готов упасть в обморок прямо сейчас. — Не страшно, если ты ошибешься, ладно? У тебя все еще есть я.       Симон кивает, встряхивая головой, и поднимает руку, сосредотачиваясь на летающей в воздухе тушке. Он перехватывает ее собственным «Левиосо», чтобы направить к столбу, и выводит линию в воздухе, принадлежащую самому серьезному заклинанию из всех существующих. «Авада Кедавра» срывается с бледных губ. Яркая зеленая вспышка разрезает темноту, устремляясь в брюшко паука, и в следующую секунду существо падает на землю, не шевелясь. Последний кристалл вспыхивает, дымка в шаре стремительно меняет свой цвет на зеленый.       Тонкие полосы четырех цветов направляются к центру круга. Над их головами появляется едва заметный фиолетовый туман, который будто бы поднимается с земли, и Вильгельм тянет Симона за руку к себе, вновь выставляя палочку вперед. Огни в центре каменной плиты вспыхивают и с громким хлопком рассыпаются на тысячи искр, заполняя все пространство поляны. Они плавно перемещаются по известному лишь им пути, кружат вокруг стволов деревьев и вокруг них, издавая слабый свет. Они похожи на звезды. Что-то внутри Вильгельма перемыкает, когда внутренний голос напоминает о бале и Симоне, прижатом к его боку. — Слушай, Симон… — он запинается, чувствуя приливающий к щекам жар от смущения, вновь вернувшегося к нему, но когда собирается продолжить, еще один пронзительный визг раздается за его спиной. Прекрасный момент стремительно ускользает прочь под аккомпанемент ломающихся веток, скрежета коры и звука множества семенящих лап. Вильгельм оборачивается моментально. Он знал, что детеныши пауков редко прогуливаются одни, но был абсолютно не готов встретиться лицом к лицу с родителем. Огромная розовая тушка стоит на краю тех самых камней, по которым они взобрались сюда, и смотрит на них, готовясь к выпаду. Симон материализуется сбоку от него. Вильгельм кидает на него взволнованный взгляд, понимая, что мальчик, кажется, стал еще на полтона бледнее. — Ты держишь, я атакую, — произносит тихий голос. Вильгельм повинуется сразу же, произносит «Аресто моментум», чтобы замедлить действия существа, так как «Левиосо» не сработает на такой огромной туше, а затем делает еще один взмах запястьем, чтобы покрыть существо морозной корочкой от «Глациуса». Дрожащие руки мальчика рядом с ним наводят на мысль, что чужой магии понадобится помощь. — Любое огненное, да? Мерлин, огненное… — Симон встряхивает рукой, давая себе несколько секунд, прежде чем произнести: «Конфринго», ударяя паука мощным огненным шаром и заставляя его тельце вспыхнуть.       Вильгельм выпрямляется, выдыхая, будто держал на своих плечах несколько троллей за раз, когда тихое задушенное «Вилле» раздается за его спиной вместе с шарканьем подошвы по камню. Мгновенно обернувшись, он сталкивается с дрожащим от подступающей истерики Симоном, сжимающим палочку до побеления пальцев и стирающим влагу с щек рукавом своей цветастой кофты. Паника поднимается в груди, подступает к горлу, стискивая его невидимыми силками до боли и материализуясь твердым комом, мешающим нормально дышать. Что делать с плачущими людьми, он понятия не имеет, он не умеет успокаивать, он даже никогда этого не делал — не было случая, где ему пришлось бы. Сердце ухает куда-то вниз. — Иди сюда, — вопреки тихой просьбе, он сам преодолевает расстояние, разделяющее их, и плотно прижимает мальчика, выглядящего особенно маленьким и хрупким, к себе, крепко сжимая его талию одной рукой, а другую устраивая в районе лопаток. Симон утыкается лбом в подставленное плечо, его рука неудобно зажата между их телами, но никого это не беспокоит, Симон, наоборот, жмется ближе, стискивая пальцами свободной руки ткань вильгельмовской толстовки. Дрожь в его теле никак не унимается, а Вильгельм все еще не представляет, что должен делать. Движение его ладони медленное и успокаивающее, когда он водит ею по худой спине, пока не решает позволить себе чуть больше и не запускает кончики пальцев в кудрявые волосы на затылке. Мягко надавив, он прижимает мальчика к своему плечу, давая безмолвное разрешение или намек на то, чтобы он прижался к нему щекой, потому что так будет удобнее, и после сам поворачивает голову, утыкаясь носом во все те же темные кудри и втягивая приятный запах чужого шампуня. Симон пахнет, как полевые цветы и сладкая липа. — Надо вывести тебя отсюда, Симме.