Solitude

Игра заканчивается. База пылает. Игральная карта у него. Чишия внимательно всматривается в тонкую картонку. Ему трудно понять, как устроен данный механизм. Пограничье — непонятный мир, но такой удивительный. Каждый новый день приносит небывалые ощущения, опыт, оказывает некое психологическое давление. А еще легкое психологическое давление оказывает мертвый военный, чей голос, чьи глаза и касания прокручиваются в мыслях. И для Шунтаро это незнакомое явление. — Чишия, пойдем, — звучит отстраненный голос Хикари. Блондин отвлекается от раздумий, проходится оценивающим взглядом по пылающей округе, разворачиваясь к девушке. Они направляются в сторону черного выхода из «Пляжа», проходя через контейнер. — Ты в порядке? — негромко интересуется темноволосая, чуть кусая нижнюю губу. — Еще бы, — совершенно спокойно отвечает Чишия, пряча руки в карманы. Перед взором калитка, ведущая в неизведанное. Это так завораживает! Сделать шаг в пустоту. Может быть, сделать шаг навстречу смерти. — Уверен? — Куина останавливается, помявшись на месте, — что-то мне не особо нравится эта идея. Шунтаро тоже останавливается, посмотрев на брюнетку. Стараясь не показывать своих чувств, Хикари не хотела признавать, что ей страшно. Это и понятно. Любой другой давно бы сошел с ума. — Другого выхода у нас нет, — жмет плечами светловолосый, глубоким взглядом смотря на подружку, — скоро военные заметят отсутствие Нираги, — голос чуть содрогается на его имени, — и сразу поймут, кто его у… — Чишия! Блондин не успевает договорить. Резкая, ноющая боль растекается по всему телу. Он падает на шершавый асфальт, пытаясь сфокусировать взгляд. Куина срывается на крики, которые сложно различить; понятно лишь одно — военные догадались. Пустота завладевает его разумом, отключая от реальности. *** Грубые пальцы сжимаются на шее, прерывая поступление кислорода в легкие. Губы приоткрываются в попытке вдохнуть. Так сексуально, что крышу сносит. Темноволосый наклоняется, хватает зубами нижнюю, пухлую губу, несдержанно кусая. Бледный Чишия закатывает глаза, ластится, ощущая, как медленно задыхается. Сугуру это заводит, как никогда. — Давай потрахаемся, Чиши? Я так хочу тебя, — шепчет на ухо боевик, целует, кусает. Шунтаро чувствует, как близок к отключке. Чужую руку сжимает, резко отрывая от шеи. И у блондина клинит. Делая судорожные вдохи, он тянется к чужим губам. Жадно целует, задыхается, тихо мурлычет от крышесносного удовольствия. Нираги тянется руками к своим брюкам, до слуха доносится взвизг замочка, то, как бьется бляшка ремня. Он спускается мокрыми, грязными поцелуями к ключицам, вылизывая каждый сантиметр любимого тела, спускается к резинке штанов, задирает футболку, коротко целуя белую кожу. Шаловливые пальцы касаются резинки, и Чишия приходит в себя, накрывает чужие запястья, сжимая. Нираги громко, жалобно стонет, утыкаясь носом куда-то в район его пупка. — Блядство, Чиши, — ругается боевик, стараясь привести дыхание в норму, — больно. Шунтаро впервые смеется. Брюнет впервые слышит его красивый смех. Наслаждается, прикусывая губу, обхватывает руками его тело, прижимая к себе. Блондин зарывается пальцами в черные, как смола, волосы, перебирая прядки. — Чиши, я же могу тебе доверять? Зачем он спрашивает это второй раз? — Ты можешь мне доверять, Нираги, — с легкой улыбкой отвечает беловолосый, чувствуя что-то шершавое на своей коже. Влажное, неприятное. — Тогда почему ты убил меня? — сухой тон бьет прямо в самый мозг, в те невредимые, нетронутые Пограничьем места, заставляя испытывать страх. Ужас, распространяющийся по всему телу. Чишия словно получает удар молнией. Переводит взгляд на военного, кожа которого выглядит настолько безобразно, что начинает тошнить. Облезшая, выгоревшая, месиво из крови и мяса. На собственном языке отчетливо ощущается прикус железа, а по всему его телу кровавые метки, оставленные Сугуру. В глазах всегда безразличного Чишии застывает неописуемый ужас. Нираги хватает его двумя руками за шею, начиная душить. И беловолосый не может даже пошевелиться, дрожащими пальцами впивается в чужие, такие крепкие, убивающие его руки. Неописуемый образ боевика застывает в памяти. Блондин подрывается с места, хватаясь руками за свою шею. Куина подползает к нему, уставившись глазами, полными удивления. Чишия тяжело дышит, застывая взглядом на одной точке. — Эй, ты чего? — чужие пальцы впиваются в плечи, и светловолосый дергается, отталкивая от себя девушку. Та смотрит на него, как на человека с явными психологическими проблемами. Шунтаро приходит в себя не сразу. Догадавшись, где они находятся, судя по старым стенам и обшарпанной мебели, беловолосый делает глубокий вдох, посмотрев на ошарашенную Хикари. — Ого, мы все еще живы, — волнение в глазах сменяется на абсолютное спокойствие. Куина хмурится. — Они что-то задумали, — она усаживается на матрац, — скорее всего будут использовать нас в играх. Шляпник забрал все карты. Блондин изображает удивление, осматриваясь. Затылок болит, напоминая о том, что его вырубили тяжелым ружьем. Узкое помещение, напоминающее кладовую. Тяжелая, железная дверь, матрацы. Настоящая камера для пожизненного заключения. — Твой план не сработал, — как бы напоминает Куина; давит на ошибку, за которую он будет грызть себя где-то в глубине души. — Люди порой ошибаются, — Чишия на критику реагирует тоже спокойно, хотя его это задевает. Заполучить карты и сбежать не получается. Он ловит себя на мысли, что хочет пить. Здесь есть два варианта. Первый — они умрут на какой-нибудь игре. Второй — они умрут от недостатка воды и еды. Уже как повезет. Хикари ложится на твердый матрац, устремляя взгляд в потолок. Светловолосый же вглядывается в свои пальцы, отмахиваясь от своего сна. Нираги больше нет. Нираги мертв.