Оберегать

Сегодня он в таверне. Завтра в депрессии. Или все же наоборот? Кавех уже за собой не замечает, но в отличие от него Хайтам видит все. Вряд ли он когда-нибудь сможет полностью понять этого человека. Понять со всеми его странностями, пропитанными духом авантюризма и со всеми мечтами, возвышенными до небес, но без сомнения примет его таким, какой он есть. — Тебе хватит, — Кавеха приходится выводить под руку, как ребенка, но Хайтаму все равно на посторонние взгляды. Кавех влачится, как тряпичная кукла, но не сопротивляется. Сильные руки держат его худощавое тело крепко, но не причиняя боли. Боли в его жизни и так было достаточно. Свет здесь приглушённый, на лица падают тени, пьяные рубиновые глаза их даже не различают, но Кавех знает, что они смотрят. Они всегда смотрят. Идёт, шаткой походкой задевая стулья, чьи-то локти, свисающие со стола, слышит в свою сторону бранную речь, а в глазах все мерцают темные круги. Хайтам что-то говорит. Снова упрекает его? Не разобрать, вокруг слишком громко. На высоком лбу выступают морщины, Аль-Хайтам щурит глаза — душно и стоит дикая вонь от потных рабочих, пришедших за единственной радостью в их жизни — выпить после тяжелого трудового дня и как следует расслабиться. Хайтам ведёт его к выходу, не спуская глаз. Кавех смотрит в пол, тело ватное, тяжелое. За пределами таверны свежий воздух резко бьёт в лицо, на секунду отрезвляет. — В следующий раз, когда захочешь напиться, просто найди меня, — он ставит его на ноги и берет в ладони румяное от алкоголя лицо, — Кавех, слышишь? Найди меня, — в ответ кивок, слабый, но обнадёживающий, — Идём домой. Хайтам держит его за руку. Не только ради равновесия, но и чтобы чувствовал его рядом. Он не сомневается, что Кавех сейчас ушел куда-то в себя, но Хайтам будет той ниточкой, что будет держать его в реальности. Кавех поднимает глаза к небу и в них отражается россыпь звёзд. Он напевает старую сумерскую песню, и оба замедляют шаг. — Тихий слышен голос нежный, лесной нимфы здешних мест, — Кавех был влюблен в эту песню, знал ее наизусть и всегда пел, когда хотел выплеснуть эмоции, — Струны милой сердцу лиры, с израненной души срывают крест. Хайтам тоже полюбил ее, но, кажется, больше ему в ней нравилось именно то, как ее исполнял Кавех. Тихо, грустно, но красиво. Она как колыбельная, с которой можно забыть обо всех заботах, тяготивших человеческое существование. Кажется, что даже его глаз бога сияет ярче при этих звуках. Мехраку тоже без сомнений нравилось. Звон ключей, шум замочной скважины и темная прихожая. Кавех не дает себе помочь — сам неуклюже сбрасывает сапоги в дальний угол и по кривой траектории направляется к кровати. Упрямый. Голова касается подушки, а тело окончательно слабеет, проваливаясь в сон. Последнее, что Кавех чувствует, это чужие заботливые руки, укрывающие его плечи. Ему жаль. Жаль, что снова доставил Аль-Хайтаму проблем. Упрямому снится сон — в нем мать и отец идут к нему навстречу с распростертыми объятиями. Кавех сначала пугается, не осознает происходящего, пятится назад и забывает, что надо дышать. Но скоро его отпускает — милые родители, с которыми он наконец может воссоединиться наполняют его сердце радостью, вызывают тихий нервный смех. — Мама...Папа... — эмоции сменяются слишком быстро даже для сентиментального Кавеха, горячие слезы льются по впалым щекам, боль режет ножом по слабому сердцу, вот еще чуть-чуть и он сможет их коснуться — но образы проходят сквозь него. Они его не видят. Маленький недолюбленный ребенок, позабытый всеми — именно так он себя чувствовал. Буйство эмоций слишком резко перешло в абсолютную пустоту в голове, и эта пустота отразилась в стеклянных глазах — он падает на колени. Пусто. Пусто. Пусто. Кажется, что утро наступило слишком быстро. Голова тяжелая, он обнимает себя за плечи и поворачивает голову влево — постель пуста. Ничего не хочется. Кавех все помнит, и от этого даже паршивей. Здесь следовало бы на раздраженном выдохе сказать «как всегда», но все эмоции куда-то вдруг исчезли — возможно, остались во сне. Мысли мучают, долго лежать в одеяле и страдать уже невозможно. Кавех идет на кухню и набрасывается на кувшин с водой — становится немного легче. Впрочем, кого он обманывает? — Доброе утро, — в дверях появляется Хайтам. Растрепанный, в домашнем, но встал явно раньше. — Утра, — он утирается рукавом спальной рубашки, в глазах снова читается беспредельная грусть, которой одновременно легко и сложно было найти причину. Аль-Хайтам причину знал, все на сотни раз проанализировал и сделал выводы. Кавеха по большей части раздражали его вечно логичные решения, тот всегда думал головой и никогда не слушал сердце. Казалось бы, Кавех взял эту роль на себя и звучит это вполне логично, особенно для наблюдателя со стороны, однако, нереалистично. Ни Хайтам, ни Кавех никогда не стали бы притворяться, строить себе другие личности, чтобы вместе ужиться. Они оба гордые и прямолинейные, упрямые и самовольные, такие, какие они есть. То, что они сошлись будучи полными противоположностями лишь результат их стараний, компромиссов и долгих разговоров на кухне. И, кажется, пришло время для еще одного из них. — Поешь, — Хайтам снимает с плиты куриный бульон и наполняет тарелку. Вышло дурно, но придется заставить его это съесть. Кавех театрально кривился, всем своим видом выражая свое отношение к скудным навыкам кулинарии соседа. Но Хайтам был непреклонен. «Значит, пока не съем эту бурду, говорить он не будет». Кавех, оставленный без альтернативы, все послушно съел, отметив про себя, что в целом это даже вкусно. По крайней мере, будучи таким голодным, он способен это съесть. — Спасибо. — Почему вчера ты был в таверне? — Почему? Да так, посидели со старыми друзьями, обсудили последние новости... — Не ври, ты их даже не знаешь. — Да какая разница? Может и не знаю, вот, считай, и познакомились. Разве я не могу просто отдохнуть, как и все в той таверне? Не вижу в этом ничего, за что бы ты мог меня здесь отчитывать, — Кавех зло тараторил, захлебываясь собственными речами. И почему это он никогда ему не верит? — Это правда? — Да. — Она тебе писала недавно, не так ли? — вопрос о матери выбил Кавеха из колеи, с минуты заставил молчать и собирать в кучу разрозненные мысли. — Писала. Но я не смог ничего написать ей в ответ. У нее все хорошо...Кажется, она даже счастлива, — он поджал колени к груди и вздохнул. Будто потакая его настроению, через открытое окно слышалось угрюмое завывание ветра и печальный шелест покачивающихся древесных веток. — А что насчет тебя? — Я тоже счастлив. Да...прошлое в прошлом, а я живу сегодняшним днем. — Но ты все еще плачешь во сне, — за все время разговора Кавех все-таки поднял на него взгляд. Взгляд ребенка, которого уличили в обмане. — Просто сон...Ничего важного. Я скоро буду в норме, — в ответ последовал тяжелый вздох. — Даже если мне придется повторять тебе одно и то же из раза в раз, я буду это делать столько, сколько потребуется, — у Кавеха в глазах снова вселенская грусть и отсутствие слов в ответ, — Потому что мне не все равно. Кавеха хочется оберегать. Обнять и не отпускать. Как глупо, даже по-детски, но, смотря правде в глаза, так оно и есть. Кавех сильный, вынести все, что выпало на его долю и не вскрыть себе вены — это то, что Аль-Хайтам всегда помнит, глядя на него. Он будто смотрит не на Кавеха, а на его обнаженную душу. Там так темно, а снаружи сияет лучезарный свет. Но Хайтам знает, знает больше других, что тот, кем он дорожит больше всего все ещё плачет по ночам. Знает, что тот боится когда-нибудь сдаться, знает его метания между пьянством и трезвостью. Он его не винит. Он будет упрекать его, если Кавех очередной раз станет пренебрегать своей безопасностью во благо других. Но в сердце желает ему только добра. И не просто добра: Аль-Хайтам хочет сделать Кавеха счастливым. Просто потому что тот этого заслуживает. В уголках алых глаз блестят слезы. Лучи полуденного солнца заполняют кухню, не давая их скрыть. Кавех улыбается. — Иногда я тебя совсем не понимаю. Оберегать. Сделать счастливым. И бесконечно любить. Хороший план, лишь бы он не чувствовал себя отчужденным от всего мира — это солнце ещё будет сиять. Теплый летний ветер врывается с улицы. Солнечные зайчики на потолке. — Я тоже. Но я говорю, что думаю. Кавех больше не выдерживает. Тактильный голод, мучивший его все это время, достиг своего апогея и Кавех сдается. Кажется, что всего в одно мгновение поднимается со стула и обвивает руками чужую шею. Прижимается худощавым телом к Аль-Хайтаму — устал, обмяк, доверил ему всю свою сущность. Свет еще более наполняет пространство маленькой кухни. Золотые каемки на чашках поблескивают, отражают лучи. Из-за оконной рамы выглядывает греющийся на солнце птенец. — Кавех, — он обнимает его в ответ с той нежностью, на которую способен, гладит золотистые, переливающиеся в свете пряди и вполголоса произносит, — У тебя всегда есть место, куда ты можешь вернуться. Место, в котором ты можешь быть собой, — Хайтам поднимает его ладони и целует тыльную сторону, медленно переплетает их пальцы. — Дом... — звучит тихо, робко, будто Кавех не уверен в значении этого слова, — Так странно, я... — Кавех потерял мысль, кажется, она была чрезвычайно важной и требовала быть озвученной, но он не стал об этом думать и пытался сосредоточиться на том, что чувствовал, где сейчас находился, кто с ним рядом и что в его голове. А в голове одни мысли путаются с другими, от каких-то хочется убежать, спрятаться, отвернуться; от иных становится панически страшно. Но есть и спокойствие, за которое Кавех сейчас борется сам с собой. Покой, который ему безвозмездно подарил Аль-Хайтам и который осталось только принять. — Ступаю к тебе по углю и по иглам, гадаю на облаках о судьбе, — на лице изобразилось удивление, Кавеху еще не доводилось слышать как поет Аль-Хайтам, — Пускай не нашлись ответы по книгам, но не дам исчезнуть тебе, — хрипловатый голос понемногу возвращал в реальность. Песня казалась Кавеху смутной знакомой, но он не мог припомнить, где слышал ее раньше. Возможно, когда они засыпали вместе, Хайтам непроизвольно повторял эти мотивы, и они остались в его памяти, где-то на подкорках сознания, в тайне от него самого. Туман в голове постепенно рассеивался, беспричинный страх уходил, освобождая место чистым мыслям. С поцелуем внутри разливалось тепло, прояснялись беспокойные мысли. Чужие ладони на плечах дарили спокойствие тревожным рукам. Хайтам слишком много для него делает, и Кавех почти сомневается нет ли где-то подвоха. Как-то сами собой вспомнились времена академии, в памяти всплыла их первая встреча, совместный проект и зарождение крепких уз, что красной нитью много лет обвивают их тела и души. Нить то путалась, то натягивалась и однажды почти порвалась. Кавех до сих пор не может поверить, что этот академик-зануда вдруг оказался тем, в ком он всегда нуждался. Странно было это осознавать, еще страннее, что они совсем недавно начали об этом говорить. Маски по-немногу спадали, их истинные мотивы выходили наружу, но все еще скрывались под мантией незлых упреков и бытовых перепалок. Чертежи архитектора устилают пол в гостиной вторую неделю подряд, а Хайтам снова уносит с собой его ключи — но Кавех забирает книгу у уснувшего соседа, а тот покупает ему материалы для работы, как бы «в долг». Но никаких долгов у Кавеха больше нет. Есть лишь его идеалы и человек, их уважающий — для Кавеха это ценно. Аль-Хайтам не дает ему окончательно пасть на дно, протягивает ему руку, но возьмется ли он за нее — это уже его решение. Мягкое мурлыканье у ног — спонтанное решение обоих, но явно правильное. Светлая серая шерстка светится в солнечных лучах, кошка трется об ноги, со всей настойчивостью выпрашивая молока — едва ли можно ей отказать. У Кавеха в голове снова строчки сумерских песен, он тихо напевает их, заново собирая себя по кусочкам. Аль-Хайтам будет рядом.