слезы серафима.

взирая на землю грешную свысока, дилюк устало прикрывает глаза. серафим не ожидал того, что и ему будет необходимо туда спуститься, дабы наставить своего подопечного на пусть истинный, но, честно говоря, наркоман, блуждающий между жизнью и смертью уже несколько лет, вызывал у возвышенного исключительно презрение, хотя, возможно, и капельку жалости, какие же отвратительные чувства... начнем чуть издали для разъяснения данной ситуации: каждому новорожденному ребенку достается свой ангел—хранитель, обязанный оберегать своего подопечного от крайности в смертных грехах, в особенности, когда жизнь висит на волоске от какого—то дурного влияния из вне. дилюк помнил, как у него появился первый подопечный, помнил и смерть этого человека от болезни в преклонном возрасте, подобный сценарий обычно и имел место быть среди основной части народа. ангелам не нужно было спускаться на землю в виде кого—либо для устранения опасности, а уж говорить про явление себя в человеческом обличии для непосредственного влияния на человека не стоит. безусловно, может подняться вопрос о том, зачем так усложнять себе жизнь, будто кто—то иной узнает об этом, но, к сожалению, и это не осталось без чуткого взора господа... ангел, который не выполнял своих обязательсв, мучительно страдал: крылья по пёрышку опадали, кашель кровью не унимался, давая понять о том, что ему стоит заняться грешным человеком, а если подопечный все же умирал в результате какого—либо искушения, то ангела настигала божья кара. эта кара характеризовалось недолгой исповедью с всевышним, а после по его воле сердце ангела пронзало семь мечей, проходя насквозь. однажды дилюк стал свидетелем такой картины... эта ситуация идёт с ним сквозь десятилетия. именно поэтому, сгибаясь от кровавого кашля, серафим принимает решение вмешаться собственной персоной. откровенно говоря, ему было не по иерархии заниматься подобными "грязными" делами, но о перекладывании ответственности и речи не шло, лишь отсрочка, но сердце болезненно кололо, а крылья даже в истинной форме уже выглядели не слишком хорошо, поэтому превозмогая все опасения и моля всевышнего о успешном и скорейшем исполнении своего долга, он искрой падает вниз, чувствуя "своего" человека нерушимой связью, представленной гораздо прочнее, чем предполагаемые народом красные нити. ранее дилюку редко приходилось принимать свою человеческую форму, но это все же было не впервые, хотя... в людском мире все же впервые. к сожалению, материализоваться сразу в доме не представлялось возможным, поскольку местность была незнакома, да и человека можно было слишком сильно напугать, поэтому, оказавшись на пороге, серафим тяжко вздыхает. к счастью, на нем был темный костюм, который был "закреплён" как базовый к данной форме, иначе могло было быть крайне неловко. дилюк знал, что его подопечный сейчас дома, точнее буквально ощущал, поэтому, стучась в дверь, он молился, чтобы диалог сложился. дверь открыли не сразу, кажется, изначально парень смотрел в дверной глазок, а лишь после открыл, в непонимании смотря на явно незнакомого человека. — здравствуйте? — синеволосый парень выглядел мягко говоря плохо. смуглая кожа отдавала болезненно серым, худоба была заметна невооружённым глазом даже сквозь одежду, а зрачки ни капли не изменились даже при контрасте полумрака дома и света солнца на улице. у дилюка смешанные чувства. — здравствуй, мы можем поговорить? только в доме, — серафим не до конца понимал, что излишняя прямота в данной ситуации... пугает. — а может не стоит? ахах... это от клиники? полиции? теряюсь в догадках. — нет, личный разговор, иначе бы я продемонстировал удостоверение и не церемонился. — а... логично, но вам самим не кажется ситуация странной в ином случае? — синеволосый заметно нервничал, не понимая, что от него хотят. — прошу, это дело моей жизни и смерти, просто выслушай. — я все ещё не понимаю в чем дело, но... хоть одна выходка, и я звоню в полицию, — нехотя, парень пускает дилюка в дом, сразу же запирая дверь, — в чем дело? — моя жизнь напрямую зависит от твоей, а твой образ жизни... даже слова найти сложно, но он убивает меня буквально. — что?.. нет, меня даже не волнует то, что ты знаешь что—то обо мне, но что за бред с зависимостью? — я серафим, мне пришлось спустится на землю, чтобы не умереть по твоей глупости потому, что я твой ангел—хранитель. из уст синеволосого раздается истерический смех, заставляющий его согнуться пополам, но, все же успокоившись, он продолжает: — в жизни большего бреда не слышал! дилюк делает глубокий вдох, выдох, а после делает шаг вперёд, довольно грубо взяв парня за впалые щеки. — настоятельно прошу, послушай, кэйя альберих, я был бы рад не видеть твоего лица и имени не знать, но по милости твоей низменной жизни, я кашляю кровью и теряю крылья, а если ты умрёшь в этой же яме, то мою спину пронзят семь клинков лишь потому, что ты живёшь, совершая все семь смертных грехов и вводя всех в ужас новыми! — алые глаза будто горели пламенем, а уверенный голос отдавался эхом от стен, оставаясь в самых подкорках мозга, — не веришь? а так! — махнул одной рукой, и по эту сторону у серафима образуются три крыла: одно покрывало ногу, второе образовалось за спиной, а последнее прикрывало лицо. это длилось лишь пару секунд, но от пристального взгляда из носа синеволосого парня хлынула кровь, тут дилюк отпустил его, но не двинулся с места, пока тот, закашливаясь, искал салфетки. держа салфетки у носа, голубоглазый боязливо смотрит на красноволосого, который выглядел абсолютно серьезно. — так... я проебался настолько сильно?.. — да, более чем, — серафим прикрывает глаза на нецензурную брань, понимая смысл. — хорошо, я понял, только не делай больше... так. — извиняюсь, но зато... доходчиво. — ахах, определено, — кэйя отводит взгляд, чувствуя себя неловко, — получается... теперь ты будешь читать мне нотации о том, почему я живу, как дно, а ты из—за этого страдаешь? — не совсем. во—первых, страдаем мы оба, а во—вторых, моя цель не лекции читать, а помочь тебе завязать с этим и оставить хоть в относительной безопасности. — ты что, останешься у меня тут? — да. я не нуждаюсь в еде и сне, поэтому лишних затрат не потребую, но следить за тобой буду постоянно. — а в душ как... — какого ты мнения о серафиме... естественно в рамках приличия, но если ты удумаешь воспользоваться санузлом, как прикрытием для чего—либо, то я абсолютно не постесняюсь того, что увижу там, и войду. — чувство, будто я в клинике, а тебя послал мой врач, а не небеса... я вообще атеист. — меня тоже не спрашивали, поэтому веруй или не веруй во что хочешь. — ах, а... у тебя же есть имя? — зови меня дилюк. — красивое имя... я, кэйя альберих, хоть ты и знаешь, видимо. — не важно, теперь нормально представились, — красноволосый выдыхает, понимая, что чрезмерно надавил на итак больного человека, — расскажешь о себе? — в плане о... — нет, о чем захочешь. я хотел бы выстроить более доверительные отношения, не смотря на начало. — а... хорошо, пойдем тогда в комнату? если тебе нормально. — пошли. вздохнув, альберих идёт к одной из дверей, медленно открыв ее, заходит внутрь. полумрак, бардак, какие—то невнятные алые пятна, шприцы и порванные в некоторых местах обои, стоп это от ногтей?... — эм... — неловко осматриваясь, синеволосый чувствует ужасный стыд относительно своего места жительства. — я не инспекция и не врач, чтобы осуждать окружение, но я надеюсь, что ты понимаешь, что я не постесняюсь применить силу, чтобы удержать тебя или защитить себя. — учитывая, сколько я пытаюсь слезть, я не против, даже если меня грубо подержат. — учту, но пытаешься слезть? — я не настолько глуп и чувствую, что я умираю, я торчу уже несколько лет, конечно, я пытался что—то сделать, но... не получается, и в итоге срывался. — я помогу тебе, это и в моих интересах. — врачам бы твою уверенность. — врачи не умрут, если с тобой что—то случится, а я умру. — аргумент, но что ты собираешься сделать? при всем уважении, разве ты достаточно осведомлен в теме, чтобы говорить это? — у меня довольно смутные представления, но они все же имеются, а что—то делать буду... на практике. — смело, только не убей меня случайно. эти слова эхом отдаются в голове серафима, который без какого—то смущения разглядывает синеволосого. длинные синие волосы казались тусклыми и довольно редкими, темные синяки под глазами были видны даже в полумраке, а челка прикрывала глазную повязку на правом глазу, он был совсем худой, ключицы чрезмерно выпирали, а тело без объемной одежды было страшно представить. он выглядел... крайне болезненно и плохо в общем, красноволосый просто не мог злиться даже не смотря на боль. кэйя казался ужасно сконфуженным, но одновременно потерянным и заторможенным, дилюку было трудно понять - это его вина или факт присутствия такого величественного существа пред Кэйей или может быть делов в... серафим понимал, что пусть он и относится к возвышенным созданиям, даже на небесах все далеко не так хорошо, а некоторые личности выводили на то, ангелы частенько применяют то, от чего людей оберегают... характер красноглазого формировался столетиями в результате различных ситуаций и пережитого опыта, там зародилась и манера общения, и подход к кому бы там не было, и личностные особенности, которых у него изначально не было, как у фактически пустого сосуда, который обязан служить богу или же пасть. жить по приказу до смешного легко и сложно одновременно, те, кто слишком об этом задумывались, обычно не долго ещё оставались святыми. дилюк старался не слишком вдаваться в эти мысли, просто повинуясь чужой воле, как и был задуман их род, по этой причине он и смог остаться в святых, даже спустя столетия, пусть и с не лучшим, как ему говорят, характером. — ты не голоден? — голос дилюка звучит достаточно громко, но кэйя все ещё выглядит зависшим в одном положении, совершено не реагируя. осторожно коснувшись рукава кофты, он все ещё не видит особой реакции... встав, он последний раз обводит взглядом парня, прикрывая дверь и удаляясь на кухню. не сказать, что серафим был очень хорош в готовке из—за специфики жизни, но так было однозначно лучше, чем никак. открывая холодильник, парень замирает в немом шоке. шприцы, растворы, какие—то невнятные примеси, но еда отсутствовала буквально. во всем доме он смог найти лишь пару круп. вернувшись в комнату, он застал альбериха в том же положении. более навязчиво тряхнул его за плечо, и реакция наконец—то появилась, пусть это и был непонимающий происходящего взгляд. — кэйя, у тебя совсем нет еды? — ну... ты вроде сказал, что не нуждаешься. — правильно, я — нет, но ты — да, я хотел приготовить что—нибудь тебе. — я... не смогу выйти на улицу, и у меня почти нет денег, — синеволосый опускает взгляд в пол, шепча. дилюк замолкает, думая. безусловно, воровство это плохо, да и нарушает одну из десяти заповедей, но если его подопечный умрет от голода, то это будет в разы хуже, тем более ситуация экстренная. в теории, если дилюк слегка неправомерно воспользуется своими силами, то он даже останется не замеченным. — я отойду ненадолго, пообещай, что ничего не сделаешь, — серафим серьезно смотрит на парня, который снова по виду был где—то не здесь. — я не в состоянии... в полной тишине красноволосый, кажется, начал испаряться в воздухе, оставляя после себя лишь слабый запах гари, а кэйя тем временем... чувствовал себя больше, чем плохо. он ничего не принимал... от силы день, но его уже безбожно ломало, пусть это и проходило пассивно, но исключительно от нервного и физического истощения, вместо истерик и злобы у него была невыносимая апатия, депрессия и суицидальное поведение, а сейчас оказывается, что он своими выходками вредил кому—то даже на небесах, что только больше угнетало. какой вообще в этом смысл... только если сохранение жизни дилюка. действительно, да, стоило все снова попробовать хотя бы ради того, что он невыносимо вредил серафиму, который явно не заслужил семь мечей в спину за такого отброса. — все нормально? — красноволосый стоит рядом, с пакетом продуктов, неопределенно смотря на парня. — ты откуда... — не важно, главное, что ты поешь. альберих еле глотает слова про то, что у него все равно нет аппетита. он давно не ел чего—то нормального, поэтому не хотел отказываться, даже если рассматривать перспективу последующей рвоты. встав, он следует за дилюком на кухню, садясь на стул, синеволосый наблюдает за серафимом, в основном молча. — у тебя есть предпочтения? — героин и алкоголь. — ...помимо. — нет, аллергий, вроде, тоже нет. — хорошо. — откуда у тебя умение готовки, если ты в ней не нуждаешься? — не нуждаюсь, но есть могу, да и обычно применяю это не для себя. — понятно... кэйя отводит взгляд, опуская голову в пол. он выглядит крайне поникшим, хотя так он и выглядел изначально. красноволосый молчит, не зная, что сейчас сказать. у него было много вопросов, но задавать их сейчас было мало того, что неэтично, но и просто бесчеловечно, надо позже, когда альберих перестает выглядеть, будто умрет прямо сейчас. изначальное презрение, которое сформировалось ещё свысока, заменилось на жалость, именно жалость, а не сожаление или сочувствие. как бывает жалко бездомных животных, худых, больных и на глазах умирающих, но у людей слишком много забот, чтобы каким—то образом спасти маленькую жизнь, им просто жаль. ангелы должны испытывать сострадание и любовь к людским мукам, но с тем проявлять жестокость с теми, кто грешен. тут случай был гибридный, поэтому он сам находился в довольно смешанных чувствах, но понимал одно — ему необходимо сохранить кэйе жизнь и увести подальше от зависимости любыми способами, нужно будет подробнее об этом расспросить, ради его же безопасности. каждый раз, когда парень оборачивался, чтобы посмотреть на слишком затихшего синеволосого, дилюк лишь хмурился, сжимая зубы, как можно было нанести себе такой непоправимый вред добровольно? ему действительно было этого не понять. — кэйя, все нормально? — а?.. я просто чувствую себя устало и апатично. — поешь, пожалуйста. альберих смотрит на парня со смесью непонимания и благодарности. — да, хорошо. — куриный бульон, я не знаю, как ты питаешься обычно, но это точно не повредит. — никак я обычно не питаюсь. это могло бы звучать, как шутка или преувеличение, но вид кэйи говорил, что он серьёзен. — я посижу с тобой. дилюк ставит тарелку и кладёт ложку на стол, а после садится на стул рядом, смотря в сторону, чтобы ещё сильнее не смущать парня, который пытался есть. судя по скорости ему это действительно давалось тяжело, но серафим не торопил. — мне что—то нехорошо... красноволосый оборачивается на кэйю, который казался серым, дрожащими ладонями прикрывая рот. не успевает дилюк сказать и слова, как альберих подрывается, убегая в туалет, из которого почти сразу доносятся характерные звуки. все же стошнило. серафим почти сразу же оказывается рядом, не испытывая никакого отвращения. присев на корточки, он осторожно держит длинные волосы, успокаивающе водя ладонью по спине. успокоившись, синеволосый пытается отдышаться, встав, он умывается, а после в отчаянии смотрит на дилюка. — если я умру так, то ты все равно будешь в этом виноват? — не думай сейчас об этом. давай лучше думать, как не допустить твоей смерти, — серафим глотает положительный ответ на вопрос, кэйя выглядел так, что он сам почти забыл, как сгибался в кровавом кашле и собирал с пола перья, даже находясь в истинной форме. к слову, пока он был рядом, приступы не тревожили его ни разу, возможно он выбрал правильный подход, — ты давно не ел? или это много для тебя? — я не ел пару дней, у меня нет аппетита. — я сделаю тебе чай. — спасибо и... прости. альберих уходит в комнату, вновь оставляя серафима в непонятных чувствах. нельзя было сказать, что дилюк не винил его ни в чем, конечно же винил, но, находясь непосредственно в этой обстановке, он не мог даже вспомнить этих мыслей. он все же пришел помочь. поставив чайник, красноволосый возвращается в комнату, смотря на кэйю, дрожащего под пледом. — холодно? — знобит. дилюк садится рядом, впервые с момента, как он вошёл в дом, снимая перчатки, точнее ранее он не касался альбериха руками без перчаток. — дашь руку? моя температура тела гораздо выше, может хоть немного теплее станет. кэйя подает руку, а дилюк осторожно берет ее, сжимая в своих руках. он действительно был гораздо теплее... пусть пальцы синеволосого были длиннее, но по сути его рука была меньше и на этом фоне выглядела несуразно. — ты правда теплый, — альберих шепчет прикрыв глаза, — а ты... никуда не уйдешь? — через несколько минут уйду сделать чай, а после никуда. — хорошо. — постарайся не засыпать пока. тебе необходимо выпить хотя бы чай и я хотел поговорить о некоторых вещах сугубо ради твоей безопасности. — как хочешь... оба какое—то время молчат, кэйя дрожал, а дилюк пытался хоть немного греть его, пусть он и знал способы эффективнее, но сейчас не был к ним готов, поэтому пытался обойтись руками. — сейчас, сделаю чай и вернусь, — парень встаёт, удаляясь из комнаты, а альбериху остаётся надеяться, что он не сумеет довести себя до белого каления или заснуть за пару минут, что было более, чем возможно. стоя на кухне, серафим строил в голове следующий диалог, нужно было узнать все необходимое, но и не добить кэйю... учитывая, что опыт общения с людьми крайне мал, красноволосый был в проигрышном положении, но сделать это было необходимо. зайдя в комнату с чашкой чая, парень ставит ее на тумбочку ближе к альбериху, а сам садится рядом. — ты можешь спросить все, что нужно, не думай обо мне, — синеволосый берет чашку в руки, отпивая. — хорошо, если тебе поплохеет, то скажи, — парень кивает, — что за шприцы и растворы находятся в холодильнике? — обезболивающее, у меня сильные боли, поэтому внутримышечно. — как я могу тебе верить, что это действительно обезболивающее, а не наркотики? — ах... я не принимал ничего день или около того, как ты можешь заметить, мне уже нехорошо, стал бы я терпеть? нет конечно. — ладно, аргумент, заодно и на следующий вопрос ответил. теперь... как долго у тебя будет это нестабильное состояние тяги? — максимально пару недель, но тут есть загвоздка... некоторые срываются и ловят передозировку, потому что не верно рассчитали, а кто—то не выдерживает подавленности и апатии, поэтому кончает с собой. это ужасно тяжелое состояние, которое я в одиночку не перенес ни разу, срывался. — почему ты тогда не лег в специальные клиники, если в большинстве все осознаешь? — мне страшно, я не хочу лишаться свободы, да и... на частные нет денег, а анонимные бесплатные скорее только травм прибавят, поэтому пытаюсь сам, но не могу. — у тебя разве... нет друзей? знакомых? — были, но мы разошлись, употребляли вместе раньше, но по итогу это и поссорило, поэтому я один. — у тебя сейчас та самая апатия и подавленность? — да, но я слишком истощен для чего—либо, поэтому просто нахожусь в упадке моральном и физическом. — а что ещё может быть? — агрессия, истерия.. температура, кости ломит, головная боль, рвота, бессонница, потеря аппетита... вообще это только часть "общих", но у каждого она своя, в зависимости от того, сколько человек употреблял. — а сколько ты употреблял? — я... — кэйя сжимает чашку, опуская взгляд, а после значительно тише говорит, — около трёх лет, поскольку моя форма изначально была плохой, мне осталось недолго. — все, закрыли тему, спасибо, ты сказал мне достаточно, теперь отдохни. — почему ты так добр ко мне? я буквально тебя убиваю. — твоя счастливая будущая жизнь в наших интересах, поэтому я позабочусь о тебе и постараюсь найти верный подход на несколько недель. — а потом уйдешь? — уйду, но продолжу наблюдать, ты же не подведешь меня? — нет, приложу все усилия, чтобы справиться, — поставив пустую чашку на тумбочку, альберих прикрывает глаза. — хочешь спать? — да, я...устал, пожалуй. странный день. — ложись, я буду рядом. вновь залезая под плед, кэйя почти теряется в нем, вновь пробитый ознобом. недолгое размышление, и дилюк приближается к изголовью кровати, ближе к синеволосому, садясь рядом. — можешь взять меня за руку, если так спокойнее. — спасибо... — альберих шепчет, буквально забирая чужую руку под плед и обнимая, прижавшись всем телом. серафим не сказал ни слова, лишь выдохнул, прикрывая глаза, когда услышал, как выравнивается дыхание парня. у него ещё определенно несказанно много работы, но что—то подсказывает, что он не будет о ней сожалеть. так ли это? нельзя знать точно, можно лишь прожить самому, не гадая.