слезы серафима.

дилюк всегда считал, что он одиночка. работа даже в паре, а уж тем более команде абсолютно не для него. также он знал выражение, гласящее, что беда сближает, но не думал, что подобное хоть когда—то будет относится к нему... и, наверное, именно поэтому он добровольно выступал сиделкой, грелкой и кухаркой для одного синеволосого полутрупа... ладно, на самом деле он не испытывал каких—то отрицательных чувств к этому, подобный опыт был для него в новинку, да и оказался довольно увлекательным, если тут будет этично так выразиться. было ли тяжело с кэйей? в основном нет, помимо того, что его организм с трудом воспринимал еду, но когда у него обострялось состояние, серафим поражался, сколько злости и силы находилось в этом темном худом силуэте. сейчас шел четвертый день, который, захватывая третий и пятый, считался самым невыносимым, и дилюк успел это заметить даже за несколько часов, но его не сильно страшила эта перспектива, он скорее переживал за альбериха, на которого было больно смотреть. парня лихорадило, температурило и почти выгибало от боли, даже в привычных фразах чувствовалась надрывность и нотка истерии. дилюк готов был стерпеть абсолютно любое слово или оскорбление, лишь бы парень вынес это. — дилюк... — хриплый шепот прерывает звуки тяжкого дыхания, а вышеназванный оборачивается, — можешь принести шприц и ампулу? пожалуйста, они все идентичны. — очень больно? — в алом взгляде читалось бесконечное сочувствие. — невыносимо. серафим чувствовал, что ему самому крайне мучительно наблюдать за страданиями альбериха, поэтому, откинув опасения о том, что это не обезболивающее, а препарат, он идёт к холодильнику, взяв шприц и ампулу, радуясь, что сейчас он был в перчатках. зачесав назад влажные от пота волосы, кэйя снимает штаны, все ещё находясь под пледом. дилюк ни разу не видел его тела, что, собственно, было к лучшему, но что—то подсказывало альбериху, что тот откажется отвернуться, пока синеволосый сам будет делать себе инъекцию. пока парень находился лишь в белье, было видно, что ноги все в синяках, а ближе к паху они образовывали гематомы, которые пестрили на смуглой коже. ему было стыдно за себя даже когда его спектр эмоций ограничивался агрессией и раздражением. — вот, — серафим подаёт ему шприц с ампулой, сам циклясь на ногах, но вслух ничего не произнося. — ты не отвернешься? — нет. — это не очень приятное зрелище. — и похуже видал. кэйя вздыхает, стараясь игнорировать взгляд на себе. положив штаны себе под колено, он обнажает иглу шприца, проткнув ампулу мединструментом, парень набирает содержимое внутрь, а после кладёт пустую ёмкость на тумбочку. лёгким нажатием проверив работоспособность иглы, альберих вздыхает, найдя наиболее пригодный участок кожи, он отточенным движением вводит содержимое в бедро, безошибочно определяя глубину, степень нажатия и скорость введения. закончив, он кладёт шприц к ампуле, наконец подняв глаза на дилюка. — по всей вероятности я очень скоро засну, но не знаю насколько, — кэйя шепчет, прикрывая ноги пледом, — и... прошу, выброси это, — он показывает на использованные мединструменты, — они одноразовые и навевают не лучшие мысли. — тебе станет лучше? — серафим будто игнорирует слова, которые ему адресованы, а альберих выглядит по меньшей мере удивлённым. — да, должно. — хорошо. дилюк берет ампулу с шприцом, выкидывая их на кухне, если бы не перчатки, то он бы точно поранился от силы сжатия предметов, но они смягчили данное действие. он чувствовал злость даже не зная на кого. себя? кэйю? судьбу? бога? возможно на всех. ему трудно было сдержать эмоций, видя, как его подопечный, тот, от кого серафим зависел, с абсолютным спокойствием колит себе обезболивающее в худые, сплошь и рядом покрытые синяками с гематомами, ноги. альберих знал, что все обернется так? делал это по своей воле? может его вообще принудили, а он не в силах теперь сам справиться... нужно будет поговорить об этом, обязательно. но злость на самого себя была безмерной, если бы он соизволил явиться раньше, то кэйя был бы в лучшем состоянии, как и красноволосый, он бы не страдал так, и его судьба была бы решена раньше, но поскольку сам серафим откладывал, не хотел, банально боялся и находил дела поважнее, терпя боль, случай был запущенным. ему хотелось испепелить все в округе, но себя в первую очередь, унять рвущийся наружу огонь требовало определённых усилий, но сейчас ему стоит вернуться и помочь деянию собственных ошибок. кэйя... спал? рановато. правда сказать, работал ли обезболивающий эффект, было труднее. казалось, что он вспотел только сильнее, а дыхание граничило с лихорадочной отдышкой, помимо этого он ворочался и буквально метался по кровати, не ясно от боли или сна. проверив, есть ли рядом бутылка с водой, потому что такими темпами обезвоживание - это вопрос скорого времени, дилюк делает пару шагов к кровати, буквально падая на колени на пол у изголовья, находясь совсем рядом с парнем, серафим кладёт голову на кровать, а после протягивает руку без перчатки кэйе. парню скорее было и без того жарко, но красноволосый хотел хоть как—то облегчить чужое мучение, поддержать в трудный момент, действительно наблюдая, как движения постепенно сходят на нет. альбериху снилось что—то неясное, но с тем до ужаса тревожащее и вызывающее панику. ему было холодно, жарко и до слез страшно. хотелось кричать, но голоса не было, лишь беспросветное одиночество и испуг до мурашек по коже. кэйя не понимал, в каком он состоянии сейчас. это сон? приход? может смерть? в любом случае, ему было плохо, и он не мог завершить это. внезапно он почувствовал рядом какое—то родное тепло, но не то, от которого ему было жарче, а то, которые успокаивало, давало сил и усмиряло панику. альбериху стало лучше, казалось, что он буквально сжимает это в ладони, поэтому парень только крепче сжал ее, будто цепляясь за последний шанс на существование. дилюк, приоткрыв глаза, наблюдал за чужим сном. ему самому было спокойнее, когда он видел кэйю в расслабленном состоянии, а сейчас он именно так и выглядел. на самом деле он был довольно красив, нет, конечно так было и изначально, но сложно было разглядеть за болью, горем и несчастьем эстетическую составляющую. серафим видел, что смуглую кожу окрапляли множество более светлых полос, действительно, шрамов было не счесть. наверное, дилюку следовало бы осуждать это, но он и сам не видел смысла в нравоучениях, когда оно неверное слово может нарушить хрупкое существование кэйи. наверное, он и не был настолько эфемерным, как о нем думал дилюк, но когда ему пришлось нести альбериха на руках после обморока, серафим не ощущал его веса. даже в зрительном сравнении на фоне красноволосого кэйя таял, походя на скелет. на самом деле они выглядели почти противоположностями. на светлой коже дилюка не было ни одного человеческого изъяна. родинки, неровности, веснушки или шрама, всего этого, как существо возвышенное, он был лишён. его фигура была крепкой, наверное, если бы его увидели, то подумали, что он минимум занимается в спортивном зале, но с тем он не выглядел перекачанным, все в меру. одним словом, серафим, как и полагалось его происхождению, был слишком идеален для человека, таких просто не бывает. а кэйя... смуглая кожа обтягивала выпирающие кости, все тело было покрыто множеством синяков, ран, ушибов и шрамов. еле стоя на ногах, он выглядел, как мертвец, сгибаясь в приступе кашля или тошноты. даже большинство людей сочли бы его безобразным, но дилюк сидел на полу, лишь голову положив на кровать, пока их с альберихом лица разделяло до безумия малое расстрояние, красноволосый сжимает прохладную ладонь и думает, что ранее не видел настолько прекрасных существ. возможно в нем говорила безвозмездная ангельская любовь к людскому народу, а может и личные чувства. — дилюк.. серафим поднимает голову, но это оказывается сонный шёпот кэйи, что было удивительно. ему снится красноволосый? или ему плохо, и он пытается найти в парне защиту? — все хорошо, я здесь. пусть дилюк и был уверен, что альберих спал, кажется, эти слова дали эффект, хотя, возможно, скорее факт присутствия или голос. серафиму нужно было готовить, но он боялся отойти от кэйи сейчас. откровенное недоверие сменилось искренним волнением, пусть способы и не изменились, возможно, альберих все же чувствовал эту перемену. нехотя красноволосый все же встаёт, уходя на кухню. ему нужно быстро что—то приготовить и постоянно смотреть на происходящее в комнате, ведь кэйя сам говорил, что абсолютно не знает, что может выкинуть. синеволосый все же больше окреп в питании, ранее он мог есть исключительно жидкую пищу, но сейчас постепенно переходит к твердой, пусть и пресной. когда серафим спрашивал, вкусно ли получилось, альберих всегда хвалил его готовку, даже если его потом тошнило. дилюку казалось, что тот либо совсем неразборчив, либо не ощущает целостности вкуса, как и аппетита, поэтому просто ест что и когда скажут. с одной стороны так было проще, а с другой, даже самому серафиму было грустно, что кэйя ест, а после его тошнит, а тот ещё и извиняется, говоря, что еда была вкусной, просто ему нездоровится. красноволосый чувствовал себя странно, когда он делал что—то для альбериха, в ответ получая благодарность, улыбку, хорошее расположение духа и самочувствие парня, а в итоге было приятно и радостно самому дилюку. ангелы безусловно помогающие и наставляющие людей существа, но ранее серафим не испытывал радости и морального удовлетворения от своего рода деятельности, а просто выполнял, потому что... должен, не более. ещё дилюку начинало казаться, что он ещё очень и очень долго не забудет кэйю. ранее он знал о своих подопечных... меньше. имя, возраст и этапы взросления... ещё некоторая мелочь, но он даже не всегда их в лицо знал. значило ли это, что ему сильно везло? возможно, но и соблазнов было меньше, поэтому так было у абсолютного большинства. также серафим не считал альбериха своим "наказанием". синеволосый хороший человек и интересный собеседник, он просто запутался в одной невыносимой трясине и экстренно нуждался в помощи, так считал дилюк. внезапный крик пронзает тишину, выключая плиту, серафим бежит в комнату, смотря на в той же степени испуганного кэйю. — что случилось? — я... не могу больше так, я устал, я не вижу смысла в этих попытках, мне лучше умереть, — альберих говорил тихо, надрывно и крайне отчаянно. дилюк в пару мгновений преодолевает расстояние между дверью и кроватью, чувствуя, что сердце болезненно колет, а душа подсказывает, что сейчас будет что—то очень плохое. — не говори так, кэйя... ты заслуживаешь достойной жизни больше всех, кого я знал, — серафим садится на край кровати, почти слыша в голове отсчёт до истерики альбериха. — да что ты обо мне знаешь! тебе просто не нужна моя смерть, не более, потом ты как все уйдёшь, — синеволосый переходит на повышенный тон, хотя и было видно, что у него глаза на мокром месте, а губы дрожат, помимо этого обычная заторможенность сменилась режущей глаза резкостью. — прости меня. — за что?! — за это. резко перевернувшись, дилюк берет запястья кэйи в руки, сжимая и удерживая, а после садится ему на бедра, держа большую часть своего веса на себя, а парня только фиксируя в одном положении. — что ты делаешь?! отпусти, отойти, не трогай меня! — синеволосый срывается на крик, а серафим сжимает губы, в очередной раз прося за это прощения у парня в своей голове, но... дилюк уже заметил кровоподтек на шее, кажется, что ногтям. царапал, поэтому... нужно перетерпеть. — прости, только, когда ты успокоишься. — мне больно, я не могу понимаешь? просто не выношу этого. мне хочется умереть от этой боли и желания, я не могу... мне не помогает обезболивающее, мне не помогает сон, еда, вообще что—либо! я не хочу так жить, — по впалым щекам стекают слезы, а сам парень дёргается, все ещё пытаясь освободить руки. серафим молчит, чувствуя, как его сердце просто разрывается. молчание, как и продолжение сдерживания парня, требовало титанических усилий. — боишься за себя? я готов найти любой способ своей смерти, который тебя не касается! просто разойдёмся, у тебя будет другой человек, а меня... не будет. все счастливы! просто опусти... или ты хочешь моих страданий? тебе мало? дилюк чувствует себя никем. нет, его не задевали слова, ни невыносимую боль приносил сам факт, что... в каком—то смысле самый важный для него сейчас человек сейчас в слезах кричит о том, что хочет умереть, и серафим понимает, что это абсолютно не шутка и не блеф, стоит только опустить, и что—то определенно произойдет, но... красноволосый терпит, стискивает зубы и позволяет парню прокричаться. — почему ты так жесток со мной?.. мне жаль, просто бесконечно жаль, что ты зависишь от меня, но я не могу, я предпочёл бы любую смерть этой жизни, я просто не выношу, — кэйя уже откровенно заикался из—за рыданий, волосы растрепались, а повязка почти слетела, хотя обычно он крайне заботился о ее прочной завязке. парень замолчал, но не успокоился, продолжая плакать, хотя дилюк чувствовал, как слабеет чужая хватка, сам уменьшая давление. несколько минут они оба молчат, пока серафим не чувствует, как тело в его руках обмякло со словами: — все... я все. делай, что хочешь. — хочу сказать, что ты самый сильный человек, которого я видел в своей жизни, а видел я многих и жил немало, — отпуская чужие руки, серафим осторожно заправляет синюю челку за ухо, — я могу снять повязку? она мокрая и почти развязалась. — мне все равно. — прости, я не скажу об этом ни слова, чтобы там не было, — тяжко вздохнув, дилюк без сопротивления снимает повязку, тут же чувствуя смесь ужаса и восхищения. вокруг глаза были рваные глубокие шрамы, сложно было сказать, чем можно нанести было данную травму... сам глаз был золотым, в полумраке отливая янтарем, но, судя по реакции, с ним были какие—то определенные проблемы, о которых, возможно, дилюку и не узнать, — чего ты хотел бы сейчас? — умереть. — кэйя, можешь не отвечать, но просто послушай, — серафим слезает с парня, садясь рядом, но неотрывно поглаживая холодную руку, — я вижу, как тебе тяжело, мне жаль, что я не могу перенять хоть часть этой боли, и мои умения здесь крайне ограничены. мне сложно пытаться прочувствовать это на себе, даже представить такого не могу, но искренне хочу помочь всем, чем только могу. если свыше меня одолевал скептиз и презрение, то сейчас я проникся чистым сопереживанием и тревогой за тебя. я желаю тебе счастья и освобождения от этого не только потому, что это нужно для сохранения моей жизни, а скорее потому, что ты заслужил хоть кусочек счастья. я готов был тебя отпустить, зная, что ты умрёшь, а потом и я, но... разве это то, чего ты действительно хочешь? ты можешь плакать, кричать или как—то ещё проявлять эмоции — это лишь показывает твою силу, ведь ты выдержал и вылил чувства иным способом. я восхищён твоей силой, ты удивительный человек хотя бы потому, что ты ещё жив, оставайся таким и впредь, отсекая лишнее. — я не хочу больше чувствовать это... — осталось совсем немного, я верю в твою силу духа, ты справишься. — разве такие, как я достойны жизни? — каждый человек достоит шанса на исправление, а ещё, что за "такие, как ты"? я таких замечательных больше не знаю. — ой, все, хватит, я и влюбиться могу. дилюк тихо смеётся, а после спрашивает: — не хочешь есть? у тебя сегодня с едой ещё... не сложилось. — не хочу, но понимаю, что надо. — пойдем тогда? хоть немного. — хорошо, только мне это... штаны надеть нужно. серафим отворачивается, позволяя спокойно одеться, а после они вместе идут на кухню. — я отвлек тебя? — кэйя осматривает комнату, сидя за столом. — не называй это подобным образом... доделать что—то я ещё смогу, а предотвратить непоправимое — нет, поэтому не думай об этом. — прости за мое... поведение, я не совсем себя контролирую. — у тебя не болят запястья? — запястья?... — альберих молча смотрит на запястье, тут же пряча их в рукавах, — все нормально. — покажи, — обречённо вздыхая, парень показывает руки, — синяки... прости, не рассчитал силу... — все хорошо, так явно лучше, чем в одиночку, согласись? — допустим, но я все же постараюсь быть осторожнее... — дилюк ставит на стол чашку чая, столовые приборы и тарелку с едой, а после и сам садится рядом, — я хотел кое о чем спросить, но наверное это не лучший разговор для приема пищи. — ты в первый день знакомства держал мне волосы, пока я блевал, а аппетит, которого не было, нельзя испортить, поэтому удивить меня будет сложно. — если не захочешь говорить, то я пойму, но... как ты пришел к такой жизни? ты осознавал все эти риски? — ахах... ожидаемый, но все ещё крайне неприятный вопрос, но я считаю, что ты как никто другой имеешь право знать, поэтому объясняюсь, — альберих вздыхает, делая глоток чая, сейчас будет не очень приятно, — говорю сразу, о рисках не знал и был вообще посвящен очень... слабо. однажды попробовал с друзьями, просто юношеский максимализм и тяга к новому, но... никто не подозревал, что после нескольких раз "по приколу" нас будет ломать, лишь после я узнал, что ломка может наступать буквально после первого применения. из трёх лет зависимости... около двух лет я ничего с ней не делал, наслаждался, так сказать... на вопрос "откуда деньги?" могу сказать, что периодически подрабатывал где—то крайне недолго, где—то платил натурой, а где—то закупщиком был не я, поэтому хватало. около года назад понял, что дело дрянь, но знакомые, которые лежали в анонимных бесплатных клиниках, вызывали только ужас, поэтому я пытался обойтись. посещал психиатра, нарколога и невролога, которые и помогли тем, что у меня есть хотя бы временное обезболивающее и успокоительное, но я каждый раз настоятельно отказывался от реабилитационных центров, а мне при моем последнем визите сказали, что мои попытки бесполезны, поскольку я употребляю и не могу с собой совладать, поэтому последние пару месяцев я в этом один, только иногда захожу за рецептами. а те друзья... мы разошлись потому, что я захотел бросить, а они ушли в закладчики, чтобы быть к этому ближе, — кэйя замолкает, поднимая взгляд на дилюка, чьи эмоции было понять сложно. — тебя фактически... подсадили? — в некотором смысле — да, но мне стоило быть умнее и осмотрительнее, поэтому тут я вижу только свою вину. — мне жаль, что тебе пришлось пережить подобное. — мне жаль, что тебе теперь приходится возиться со мной... ты легко мог угрозами довести меня до рехаба, но нет, ты живёшь со мной, заботишься, терпишь... я это очень ценю. — даже в голову не приходил такой способ... но мне нравится быть с тобой, раньше я не предполагал, что меня с подопечным может связывать нечто большее, чем факт слежки сверху. — а... я видел, как ты смотрел на мой глаз, я могу рассказать, чтобы закрыть тему. — только если это не доставит тебе неудобств, а так мне нравится на самом деле. — раньше я просто скрывал гетерохромию повязкой, но в какой—то потасовке пару лет назад мне повредили глаз розочкой, помимо этих шрамов, я им не вижу совсем, врачи не успели спасти зрение. дилюк сидел в немом шоке. ему до невозможности хотелось уберечь кэйю от будущих невзгод и помочь с нынешними, просто чтобы не видеть больше тех ужасных страданий альбериха, чтобы он не чувствовал всей той боли... — я... не знаю, что сказать, — серафим говорит тихо, смущённый данным фактом. — все хорошо, спасибо, что слушаешь меня. я люблю говорить с тобой. дальше диалог уходит в более повседневное русло, а кэйя может продолжить прием пищи под ненавязчивые разговоры. — дилюк... можешь поспать со мной? — альберих смотрит на парня, времени за полночь. — я итак с тобой, разве нет? — ах, ну... ты можешь лечь со мной? ты не подумай... — хорошо, но моя одежда, — серафим действительно не уверен, что его одежда подходила для того, чтобы находится в кровати. — ох... если не брезгуешь, то можешь взять что—то из моего шкафа, когда я был в лучшей форме, мой размер был больше, может тебе подойдёт. серафим подходит к шкафу с одеждой, не особо смотря, найдя себе что—то однотонное и относительно по размеру. переодевшись, он понимает, что действительно одежда не так плоха, а после подходит к кровати, впервые за эти дни ложась в нее, заместо сидения рядом. — устраивайся, как тебе удобнее, — дилюк шепчет, тут же ощущая, как его обняли со спины, уткнувшись в шею, чужое дыхание вызывало приятные мурашки, — удобно? — очень... — хорошо, отдыхай. если быть честным, то серафим не был против подобной тактильной близости — это было приятно, хотя ранее он не допускал подобного ни с кем. красноволосый сам успокаивался, когда чувствовал на себе ровное дыхание кэйи, будучи объятый прохладными, но такими привычными руками.