слезы серафима.

на тринадцатый день от кэйи осталась только тень, лишь неудачная версия прежнего себя. он умирал, и это не было шуткой или преувеличением. если пару дней назад он пытался делать вид, что все хорошо, то сейчас и на это его на хватало. альберих пребывал в абсолютном отчаянии, а у дилюка, казалось, потускнели глаза и волосы, будто и его пламя тухло с синеволосым. значило ли это, что он опустил руки? нет. серафим продолжал безустанно ухаживать за парнем, все также расчёсывать ему волосы, обнимать, целовать, готовить и говорить, что кэйя самый прекрасный, пусть уже в который раз ему приходилось кормить альбериха с ложки самому и приводить в чувства нашатырем после того, как тот падал в обмороки от бессилия и недомогания. периодически у кэйи не было сил, чтобы сходить в душ, но дилюк без смущения или какого—то подтекста нес парня в ванную и помогал позаботиться о себе, пока сам синеволосый почти засыпал в горячей воде, расслабившись. серафим топлесс сидел рядом, пока синеволосый лежал в ванне, дилюк следил за температурой воды, тем, чтобы он не захлебнулся, задремав, и, конечно, не упал в обморок, как любитель горячей воды. красноволосый часто целовал его запястья, хотя кэйя и испытывал невероятное смущение и стыд, желая спрятать свое тело даже себе во вред, но, преодолевая себя, не делал этого, позволяя серафиму проявлять заботу и любовь подобным образом. — это выглядит так страшно... в один момент я думал, что лучше забить эти теста татуировками, но... боюсь моя кожа этого не выдержала бы, сейчас это вовсе бессмысленно... — кэйя мученически вздыхает, пока дилюк касается сухими губами израненного запястья. — я понимаю, что это шрамы, наверно, это не приветствуется, но я считаю, что это такая же часть тебя, которую я люблю также, как и... твои глаза, губы или волосы, да что угодно. думаю, что это было больно и... вызывает не лучшие воспоминания, но я не считаю, что это каким—либо образом делает тебя хуже. — это... очень осуждается, я могу надевать одежду с коротким рукавом только дома, а пренебрежение можно получить даже от врачей, поэтому... я стыжусь этого. ведь сразу понятна природа шрамов, а тут даже уголовка пойти может... тяжело. — хочу, чтобы ты знал, что никогда не услышишь от меня упрека или осуждение за что—то этого рода... это глупо и бесполезно, я буду больше рад, если ты сможешь принять это, хотя бы наедине со мной. кэйя молча прижимается к дилюку, обнимая, а после тяжко вздыхая, прикрыв глаза. небеса даровали ему самого прекрасного ангела из возможных, но альберих его бесконечно подводит... стыдно, неприятно и очень жаль. вот бы... все было иначе или... хотя бы на пару лет раньше, тогда состояние ещё было обратимо, а сейчас... — мне недолго осталось... — кэйя сидит на полу, зажимая кровоточащий нос и прижимая к груди разбитую коленку. — все будет хорошо... — дилюк пытается убедить, наверное, себя самого, целуя рану на ноге. поднимая парня на руки, серафим в очередной раз ужасается, насколько он стал миниатюрным, пусть они и были примерно одинакового роста, но худоба альбериха уже больше походила на откровенную алиментарную дистрофию. страшно. за него. если раньше красноволосый обнимал его во сне, то теперь кэйя засыпал буквально в его руках, пока дилюк сидел, опираясь спиной на стену или изголовье кровати, а синеволосый сжимался в теплых руках, расслабляясь и обессиленно засыпая, хотя, скорее, "отключаясь". ранее серафим не видел столь хрупких существ, даже бережное, но немного неосторожное нажатие на смуглую кожу оставляло за собой синяки, которые не заживали даже с мазями. — я... устал, — альберих шепчет, совсем тихим голосом. — я тоже, — голос дилюка лишён прежней уверенности, но токсичный оптимизм вредил бы обоим парням, поэтому они пребывали в изнеможенной меланхолии, пытаясь сохранить хотя бы крупицы ускользающей надежды. серафим не нуждался во сне или еде, но и его ресурсы оказались исчерпаемы, поэтому в моменты, когда альберих спал в его руках, красноволосый сам дремал, дергаясь на каждый резкий звук и прислушиваясь к чужому дыханию, почти постоянно проверяя слабый пульс. сердцебиение было настолько медленным, что это пугало, как и холодные как никогда конечности, а про дыхание, которые периодически обрывалось, можно было молчать. дилюк боялся, что любое мгновение может стать последним. смотря на свои сине—фиолетовые проступающие сквозь серо—смуглую кожу вены и подобного цвета кончика пальцев, кэйя тяжко вздыхает. кровообращение нарушено сильно как никогда, таких "узоров" он не созерцал, даже когда каждый день кололся. организм не справлялся с обеспечением крови всех вен равномерно, как и... не справлялся с ровным дыханием, едой и периодическим движением. ему осталось немного, он знал. альбериху казалось, что он и забыл то, почему и зачем вообще так убивался. у него уже не было какой—то тяги или желания, кажется, сама ломка прошла, но теперь синеволосый во всю "наслаждался" последствиями своего юношеского максимализма, глупости и незнания. он видел, как люди умирали от передозировки, вича или кончали с собой, но он... смог вынести ломку, но какой в этом смысл, когда он чах с каждым часом? он думал о самоубийстве часто, такого.. никогда прежде не было. какой в этом смысл, если он и без того умрет где—то в течении недели? кэйя нестерпимо страдал от этого состояния. немощность, холод, невозможность поесть и делать большую часть базовых вещей самостоятельно, но один разговор с дилюком лишь укрепил эти острые, как лезвия мысли в больном сознании. — что ты будешь делать, когда я умру? — альберих смотрел на испуганного подобным вопросом серафима. "если" сменилось на "когда", но они оба понимали причины. — я... — красноволосый не думал, что есть смысл отпираться или пытаться убедить кого—то в чем—то, — пойду за тобой. — что?! разве, если я умру сейчас, то ты будешь к этому причастен. — нет. я просто погибну по своей воле, кэйя. альберих застыл в ступоре. — пойми, мне нет места на небе, нет места на земле, если на ней не будет тебя, конечно я пойду за тобой. я уже достаточно прожил, чтобы не жалеть об этом. ㅤㅤㅤесли кэйя не совершит самоубийство, то его совершит дилюк.ㅤㅤ пытались ли парни искать какие—то радости жизни даже в этом положении? безусловно, просто прошлые вещи видоизменились. теперь вместо страстных поцелуев в шею, грудь и бедра, шли нежные в щеки, веки и уголки губ. кэйя часто лежал на чужой груди, свернувшись клубком, почти засыпая, а дилюк перебирал длинные волосы, наблюдая, как они осыпаются у него в руках, а сам альберих, лежащий на нем, был невесомым. в последние пару дней синеволосого то и дело клонило в сон, или он просто пребывал большую часть дня в сонном состоянии, находя свой покой где—то рядом с серафимом. но, к сожалению, это не означало, что кэйя все время был смирен, конечно, он был слаб, но подобие истерик в этом состоянии ментально убивали дилюка, который был обязан следить за состоянием альбериха. — можешь... подержать меня? — голос кэйи звучал надрывно. — поддержать?... — нет, подержать, руки. — что такое? — пожалуйста! просто сделай это, я не окажу сопротивления, но меня кроет истерика, и я могу навредить в первую очередь себе, поэтому... просто подержи меня, как раньше и... не слушай, что я говорю, понял? — ...хорошо. кэйя поворачивается на спину, в тот момент дилюк замечает на гетерохромных глазах слезы. серафим нависает сверху, переплетая их с альберихом пальцы, там же ощущая отвратительное дежавю. красноволосый вспоминает то, как в подобном положении впервые удерживал кэйю во время истерики, как находился в этом положении, когда они переспали, как он часто находился в этой позе, когда они просто целовались и... это так странно. ему кажется, что это в последний раз, будто больше не будет возможности вне зависимости от контекста надвиснуть сверху, переплетая пальцы, будто это последний раз... снова мысли о том, что любое мгновение может быть последним... как же это невыносимо тяжело. и именно в этот момент дилюк начинает фокусироваться на истеричном шепоте, который надрывно издает кэйя со слезами на глазах. — я хочу умереть, я больше не могу этого терпеть, я слишком устал, мне больно, у меня больше нет сил с собой бороться, меня все равно скоро не станет. у серафима звенит в ушах. альберих просил его не слушать "это", но... — я хочу исчезнуть сегодня, нет, прямо сейчас! я просто больше не выдерживаю собственного существования, у меня коченеют руки и синееют вены, меня тошнит от себя, еды, воды, господи, за что мне все это?! холодные руки дрожат, а всхлипы заполняют комнату. дилюк чувствует себя абсолютно беспомощным, он не может двинуться, не может выдавить из себя ни слова, просто смотря на это. ему было страшно подумать, что кэйя мог ученить в этом состоянии, если бы его не держали. — почему я вообще не умер раньше?! у меня было столько возможностей, зачем я вообще дожил до этого ебаного момента?.. по щеке серафима стекла слеза. он все ещё не мог сказать ни слова, казалось, даже не дышал, но из алых глаз лились слезы. дилюк никогда не плакал ранее, кажется, у него не было поводов, позывов и нужны в этом, но сейчас он чувствовал себя самым жалким созданием в этом мире, смотря на то, как кэйя в припадке кричал о том, что он хочет умереть, а красноволосый не может сделать ничего. абсолютно. серафим не знал, что делать, он прекрасно все понимал на счёт альбериха и себя, но... абсолютное бессилие убивало. самое приближенное к всевышнему когда-то существо сейчас просто плакало, не зная, не понимая, что делать. кэйя сейчас в таком виде потому, что дилюк не хотел, боялся, не считал нужным вмешиваться ранее, начав действовать в самый последний момент... отвратительно. холодная, влажная от слез и немного дрожащая ладонь ложится на щеку серафима, который даже не заметил, как в оцепенении отпустил альбериха. — прости, я... кэйя кладёт руку ему на спину, нажимая и вынуждая упасть. парню было тяжело, больно, и его самого не отпустило, но он прижимал дилюка к себе, обнимая так, что самому синеволосому было больно, но вид плачущего серафима абсолютно и бесповоротно разбивал сердце альбериху, который, собрав все остатки силы, пытался дать хоть каплю поддержки, любви и заботы красноволосому. — а ты когда—нибудь думал о том, что было бы, будь ты человеком? — кэйя смотрит на дилюка, приподняв голову. — раньше — нет, но за последние дни... думал. было бы и тяжелее и... проще, — серафим действительно задумывался об этом нелёгком вопросе, пусть подобные рассуждения и не приносили результатов, но если бы они встретились при иных обстоятельствах.... — а... ты бы все равно выбрал меня, если бы был человеком? — конечно... почему ты спрашиваешь? — в нашем мире столько прекрасных людей... парни, девушки, красивые, здоровые, со светлым будущем... я же для тебя в каком—то смысле "первый встречный". — кэйя, — серафим вздыхает, обнимая и прижимая парня к себе, — да, в каком—то смысле ты "первый встречный", но это не значит, что я бы вел себя так с каждым. первый опыт совсем не значит, что у меня совсем нет разбора, и я готов перед любым прохожим вести себя подобным образом. то, что ты не совсем здоров, не делает мою искреннюю любовь менее сильной, возможно, даже наоборот, от сознания важности проявления. и напомню, что все ещё считаю тебя самым прекрасным существом на земле, небе и за его пределами, — парень целует альбериха в висок. — ...я тебя не заслуживаю... — заслуживаешь, иначе как судьба соединила нас? — я люблю тебя, дилюк. — и я люблю тебя... они нежно, плавно и не слишком глубоко целуются, в основном отдаваясь посылу действий, поскольку сейчас ни один из них не был способен на пылкую страсть. — знаешь... ты на сам невероятно красивый, я никогда не встречал насколько прекрасных людей. — спасибо, — дилюк улыбается, прикрывая глаза, — у ангелов не может быть проблем с самооценкой, поскольку нет каких—то стандартов и понятия "красоты", а иные формы для нас только тела, но тем не менее, конечно мы не можем быть горделивы, поэтому... я не совсем понимаю, как реагировать на комплименты, но от тебя это слышать приятно. — ты такой очаровательный... — кэйя улыбается, прижимаясь к парню. — как ты совмещаешь в себе это очарование, силу и сексуальность? — кэйя! — что? это правда! синеволосый заливается тихим смехом, который был его пределом эмоциональности на данный момент, а серафим смущенно отводит взгляд, на самом деле искренне радуясь улыбке и смеху альбериха. открыв глаза, кэйя оглядывается. на улице была ночь, даже свет луны не пробивался сквозь тучи и туман. абсолютная темнота. альберих смотрит на дилюка, в чьих руках он заснул, казалось, что... серафим спал. синеволосый никогда не видел его в насколько плохом состоянии, наверное и ему хоть как—то нужно восстанавливать силы... парень касается сухими губами чужой щеки, что все же будит дилюка. — кэйя?.. что такое? — нет—нет, ничего... просто хотел сказать, что люблю тебя. очень сильно. — и я люблю тебя... серафим сонно чмокает альбериха в губы, а тот с лёгкой улыбкой выбирается из чужих рук, на не понимающий взгляд объясняя: — я в туалет. синеволосый заходит в санузел, закрывая на защёлку дверь, а после рвано вздыхает, смотря в зеркало. он уже не покинет это место. открывая один из ящиков, в самом дальнем углу, он на ощупь находит пачку лезвий, доставая её. смотря на новую упаковку, он чувствует поток смешанных чувств. будет нестерпимо больно, но так будет лучше. доставая одно из лезвий, он для проверки проводит им по руке. кожа режется, будто бумага, оно очень острое. поднося предмет к шее, чуть отклоняя голову, парень второй рукой ищет сонную артерию, ведя парой пальцев по шее. найдя нужное место, он замирает, смотря в зеркало. это его последние минуты. по его расчетам, когда дилюк придет сюда, то кэйя будет почти или полностью мертв и спасти его будет абсолютно невозможно. главное, сделать достаточно сильный надрез, что требовало определённых сил моральных и физических. в который раз он обдумывает мотивацию, причины, смысл того, что собирается совершить, и чаша неустанно клонится к тому, что поступок обоснован. ему... не о чем жалеть, нечего терять, все в жизни уже... потеряно. ему незачем задерживаться в этом мире, даже на пару минут. а дилюк... перед ними было стыдно, но альберих скорее возьмёт на себя ответственность за смерть серафима, чем допустит, чтобы тот совершил самоубийство из—за естественной смерти кэйи, которая была близка, как никогда. альберих... рад, что смог поцеловать дилюка на прощание и сказать слова любви, пусть это будет последним, что парень запомнит о своем никудышном подопечном. четко держа руку на сонной артерии, он касается этого места лезвием, стараясь приметиться. все же страшно... вдох. выдох. вдох. с размаха, вложив все остатки своей силы, альберих режет себе сонную артерию, действительно сумев достать ее, благодаря усилиями. на пол, который в мгновенье заливаться кровью, кэйя падает сразу, а потеря сознания наступает не более, чем через десять секунд. он... смог довести это до конца. дилюка пробирает невыносимым кашлем, ему казалось, что он мог выкашлять все органы этого человеческого тела. не смотря на кровь, капающую с губ, он прорывается, стремясь в санузел, он понимал, что причина может быть только одна... — кэйя! серафим стучит в дверь, пока не понимает, что чувствует влагу под ногами. опуская взгляд, он ледянеет от ужаса. кровь. чуть отклоняясь, он с размаха плечом выбивает дверь, в оцепенении смотря на картину, которая предстала перед его глазами. из глубокой раны на шее альберха стремительно вытекала кровь, которая уже залила большую часть пола, сам он никаких признаков жизни не подавал. — кэйя!.. господи, — серафим в ужасе падает на колени рядом с парнем, буквально в лужу крови, пытаясь как—то закрыть рану, хоть собственными руками, но по итогу только больше пачкая себя кровью, которая начала затихать только по одной причине. она заканчивается в теле. дилюк в отчаянии бьёт руками по полу, задыхаясь, а после истерически рыдая, смотря на мертвецкое умиротворение синеволосого, — кэйя, черт тебя дери, альберих!.. — серафим заливается слезами, сам не замечая, как принял истинную форму, заливая кровью черные крылья и светлую кожу, лишь цвет волос не менялся из—за брызг, они и без того были алы. из—за температуры тела кровь на руках запекалась, как и на самом парне, образую отвратительную корку, но сегодня дилюку было не до нее. — зачем?! зачем ты это сделал... кэйя?! ему хотелось спалить все, что он только видел, включая себя, прижимая к себе труп, он не мог остановить слезы, которые лились из под крыльев, скрывающих глаза серафима. за всю свою долгую жизнь он плакал дважды. сегодня, когда слышал истерику кэйи и сейчас, когда он осуществил то, что озвучил ранее, но... дилюк просто не мог в это поверить, не мог осознать, хоть и сидел в луже крови, хоть и сжимал в руках бездыханное тело, хоть и сам чувствовал, как его прошибает кровавый кашель. ему ведь... самому осталось несколько минут. прижав альбериха к груди, он прикрывает их обоих крыльями, скрывая от этого мира. перебирая синие волосы руками, он только сильнее пачкает их кровью, пока слезы с его подбородка капали на смугло—серое лицо. внезапная боль пронзило тело серафима, а в ушах стоял звон, он знал что сейчас будет, но лишь сильнее сжал труп в своих руках, переплетая их пальцы, как... раньше. пришло время исповеди дилюка. внезапно из его носа хлынула кровь, а голова закружилась, звон сменился гулом, за которым последовал голос, ранее серафим не слышал несколько громких звуков, но на все эти события он лишь сильнее жался к телу кэйи. 'сын мой...' это был всевышний, как и ожидалось, его образ и облик был слишком эфемерен для этого мира, но голос... даже десятки глаз на крыльях дилюка смотрели вниз, не решаясь поднять взор. сам парень испытывал смесь страха, стыда и неумолимой горечи. он провалился во всех отношениях и теперь его ждала расплата за это, по крайне мере он так считал. 'ты пал, нарушил запреты и обеты, я разочарован, но за это ты был наказан и судьбой. ты не справился со своим заданием, серафим дилюк, предоставляю тебе последние слова. молись и проси прощения в свои последние минуты.' у серафима дрожали губы, а голос будто отнялся, он не мог выдавить из себя не звука. 'боишься?' — б... боюсь. не смотря на боль утраты, ярость и гнев, граничащий с сожжением всего вокруг, сейчас дилюк был смирен, но в этом чувствовалось не понимание, а невероятное отчаяние. ему... уже нечего терять. за всю жизни у него была только одна вещь, которую он боялся потерять и... её больше нет, какой смысл бороться и противится? какой вообще смысл был во всей его жизни? что ему дало служение богу? форма серафима? ограничения, правила рамки... он меньше, чем за пару недель на земле испытал больше чувств, эмоции и ощущений, чем за несколько столетий на небе. он впервые делал что—то ради себя и кого—то конкретного, а не какого—то... абстрактного понятия, и тут же стал неугодным? почему всевышний накладывает на ангелов исключительно обязательства, не давая никаких прав? да эти "права" скорее считались чем—то греховным, пошлым и излишне человеческим... но разве так могло быть? мысли роились вокруг этой темы, порождая в сердце серафима ещё больше противоречий. какой вообще смысл в этой "вере", если он был нужен только... пустой оболочкой без желаний, характера и собственных мыслей, а протест делал его падшим... разве таким должен быть всевышний? как же поздно серафим пришел к этим мыслям... — мне... нечего сказать. я подвёл своего подопечного и... самого себя, не смог больным образом исполнить свои обязанности, поэтому заслуживаю наказания. 'да будет так. аминь.' перед глазами дилюка в мгновение проносятся момента последних двух недель. знакомство, сближение, чувства и... угасание. если бы его спросили, готов ли он пройти этот путь ещё раз, то он ответил бы "да", вновь приложив все свои силы для спасения, но... это невозможно. на алых губах застывает "люблю", а после крепкую спину пронзают семь мечей. дилюк выгибается, кашляя кровью, тут же падая замертво, лезвия пронзили сердце. тело обращается в прах, даже не успев истечь кровью, пламя серафима сожгло изнутри своего носителя, когда он больше не мог держать его под контролем. от самого ближнего к всевышнему существа остался лишь... пепел. жаль, что он не был фениксом, имеющим возможность возродится из пыли, теперь он просто... ничего. в ванной, полностью заляпанной кровью, лежал труп синеволосого парня с перерезанной шеей, а на нем ровным слоем лежала неясная пыль, возможно это была обычная грязь, а может и... чей—то прах. "надеюсь, мы встретимся в аду, кэйя."