pleasant envy

Когда Гуаньшаню стукнуло десять, он уже научился держать язык за зубами. Понял самую главную истину, которой мир щедро с ним поделился, и заключалась она в следующем — существуют вещи, которыми он никогда не сможет обладать. Даже если очень-очень хочется. К недоступному относились игрушки, которых у него никогда не было, потому что уже завтра платить по счетам, блюда, которые он не попробовал, поскольку продукты были им не по карману, видеоигры, которые ему так и не купили из-за плохих оценок. Отец, которого он лишился, ведь решение суда обжалованию не подлежит. Сказать, что он не может что-то получить, означало расписаться в беспомощности. Означало отсутствие контроля над собственной жизнью. Именно поэтому Гуаньшань научился убеждать самого себя, что ему изначально не очень-то всего вышеперечисленного хотелось. Не-а, не нужна ему никакая гитара. Нет, ни в какой колледж он не собирается, увольте. Нет, кому вообще нужны эти дурацкие друзья. Нет, его устраивает питаться одним и тем же шесть дней подряд, лучше в свою тарелку смотрите. (Нет, ему не нужен Хэ Тянь) Гуаньшань считал, что уж здесь-то точно не проебётся, ведь что-что, а врать у него получается отменно. По крайней мере, вешать лапшу на уши собственной матери выходит уже довольно долго, с поличным пока никто не поймал. Одной жертвой больше, одной меньше. Тем более, что новая жертва — он сам. Ну в самом деле, что такого в желании избавить себя от ненужных страданий и желаний, от призрачного «а что, если…»? (Нет, ему не нужен Хэ Тянь) Все вокруг клюют на эту ложь, исключений не существует, и Гуаньшаня такой расклад вполне устраивал. Ему нравилось, когда всё под контролем. Нравилось быть всецело ответственным за собственные чувства и желания. Это позволяло не бояться, что что-то пойдёт не так, ведь сложно нанести ущерб человеку, который всегда делает вид, что всем доволен, даже если не получил желаемое. (И нет, Хэ Тянь ему не нужен) Плевать. Плевать, что никто не пытался смотреть дальше своего носа, чтобы разглядеть, что скрывается за показной бравадой. Но однажды кое у кого получилось. Однажды ему начали дарить подарки без повода и втянули в совместное решение домашки, на что Гуаньшань совершенно точно не подписывался. Всё никак не удавалось понять, почему Хэ Тяню так нравилось оставлять целую кучу дурацких записок и рисунков на вырванных тетрадных листах, которые вываливались из карманов и неизменно предназначались Гуаньшаню, словно послания в бутылке, выброшенной на берег. И, разумеется, совсем не получалось взять в толк, какого хера Хэ Тянь полез к Шэ Ли, пускай Шаню и самому хотелось было нужно, чтобы тот оставил его в покое. (Но ему всё ещё не нужен Хэ Тянь) Он видит, как смотрит мама, когда открывает дверь. Замечает ужас, отпечатавшийся на её лице, стоит женщине понять, насколько Шань побитый. Белый бинт, обёрнутый вокруг шеи в несколько слоёв, больше напоминает ошейник. Как правило, в такие моменты мама предпочитала говорить с Гуаньшанем наедине, чтобы хотя бы попытаться вытянуть из сына правду, но тут она наконец-то замечает Хэ Тяня, стоящего чуть поодаль, и на этот раз не говорит ничего. Женщина сглатывает и отступает в сторону, чтобы впустить их обоих в квартиру. Словно каким-то шестым чувством догадалась, что в тот момент Шаню хотелось видеть Хэ Тяня рядом… (Погодите-ка, не-а, ни за что, ему не нужен Хэ Тянь) Они сидят за столом, и на кухне повисает неловкое молчание. В помещении пахнет супом. Самый обычный запах, ничего примечательного. Этот же суп они с мамой ели последние несколько дней, разогревая раз за разом. Шаню есть не хотелось, всё-таки не такой уж этот суп вкусный. Впрочем, от тёплой еды грех отказываться. В этот момент Хэ Тянь наконец-то посмотрел в его сторону. — Очень вкусно, — сказал он, обхватив миску забинтованной рукой. — Нет, правда. И внезапно суп действительно стал вкусным. Чем-то особенным, заслуживающим внимания. Самым потрясающим ужином в жизни Шаня. И всё-таки не этого ему хотелось. Нет, про суп он сразу же забыл. Вместо этого Шаню хотелось… Он хотел… Шань схватил Хэ Тяня за руку, напрочь забыв, где они находились и что делали до этого. Стулья со скрипом проехались по полу, когда оба резко встали из-за стола. Гуаньшань завёл Хэ Тяня в комнату, повернулся лицом к лицу, посмотрел на парня перед собой ещё раз и сказал: «Хэ Тянь». Все остальные слова в этот момент казались слишком длинными, слишком громоздкими, слишком сложными, чтобы произносить их вслух, когда всё, что чувствуешь, можно выразить одним именем — ах, какое это было имя, — произнесённым тихо и уязвимо. Потому что Шань хотел… Он хотел… Хэ Тянь знал, чего хочет Гуаньшань. Всегда знал. Он подошёл так близко, что его дыхание осело на чужом лице, и взял Шаня за руку. Не вздрогнул, когда холодные и подрагивающие пальцы коснулись затылка. Гуаньшань не понимал, что делает, просто по памяти воспроизводил то, что однажды сам ощутил тем отвратительным вечером, когда они обнимались в переулке. Произошедшее раз за разом назойливо мелькало перед глазами. Он почувствовал на спине вес чужих рук, притягивающих ближе, и не осталось никаких сомнений в том, чего хотел Хэ Тянь. Его. И вместо того, чтобы смутиться, Гуаньшань осознал, что завидует. Завидует тому, как открыто и бесстрашно можно чего-то желать. Принимать тот факт, что некоторые желания не сбываются, оставляют ни с чем, и всё равно хвататься за «а что, если…», когда появляется такая возможность. Шань уже давно забыл, каково это — быть таким смелым. Глядя Хэ Тяню в глаза, он думает, что, возможно, стоит попробовать ещё раз.  Поэтому Шань целует его, а затем отстраняется. Ровно настолько, чтобы разглядеть чужое лицо. Чтобы убедиться, что Хэ Тянь никуда не делся, всё ещё здесь. Он здесь. Гуаньшаню мало.  И потому он целует Тяня снова. И ещё раз. И ещё, и ещё, пока не оказывается прижатым спиной к занавескам. Хэ Тянь целуется сладко, поддаётся и не пытается получить больше, чем ему готовы отдать. Шань всегда думал, что будет сгорать от стыда и неловкости во время своего первого настоящего поцелуя, но в реальности не получается думать вообще ни о чём, кроме Хэ Тяня и того, насколько сильно он хочет забрать его себе. Хочет, хочет, хочет. И хотеть больше не страшно, потому что Хэ Тянь всё ещё с ним. Он по-прежнему здесь и на вкус как мамин суп, который внезапно оказался самым вкусным на свете. Хотеть Хэ Тяня было приятно.  Когда раздаётся стук в дверь, они наконец-то отрываются друг от друга.  — Шань? У вас там всё хорошо? Гуаньшань тяжело дышит, его пульс всё ещё частит, но и Хэ Тянь не лучше. Шань чувствует чужое учащённое сердцебиение под пальцами. Сглотнув, он ответил: — Да, порядок. Прости, мне нужно было кое-что показать Хэ Тяню. Мы сейчас вернёмся.  — Ладно… Просто хотела убедиться на всякий случай.  Шаги затихают в глубине квартиры. Хэ Тянь мажет подушечкой большого пальца по чужой щеке. Из-за бинтов прикосновение получается щекотным.  — Представляешь, я получил даже больше, чем хотел, — шепчет Тянь. И в этот раз Гуаньшань наконец-то позволяет себе согласиться.