Никто об этом не догадывается, но Шаня не наебёшь. Ему, в отличие от остальных, прекрасно известно, на что способен рот Хэ Тяня. И нет, тот не сквернословил направо и налево, когда взрослых не было поблизости. Проблема заключалась в другом: из уст мажора даже самый обычный алфавит начинал звучать как лютая пошлятина.

— Знаешь, как-то раз дядя мне рассказывал, — внезапно говорит Хэ Тянь, — что жалость рождается из отвращения и любви. Шань обдумывает чужие слова, прокручивает их в голове так и этак. Что-то в этом есть. — Всегда было интересно, чего в тебе больше, — спрашивает мажор, ни на секунду не сводя с него взгляда, — отвращения или любви?

Не то чтобы Шань горел желанием поговорить по душам, но Хэ Тянь отмалчивался весь вчерашний день. Ничего не сказал, когда перемахнули через забор, чтобы попасть на территорию его старого дома. Не сказал, когда ходили на могилу к матери, зарулили в зоомагазин. Стоял, будто воды в рот набрал, когда прощались у метро. И сегодня он снова не говорит ни слова. Типа… помнишь, на днях кое-что произошло. Помнишь, да? Кажется, мы… тем вечером мы с тобой целова…

Хэ Тянь знал, чего хочет Гуаньшань. Всегда знал.