О попытке к бегству и добровольной капитуляции

Майор специально возвращается за бета-коннекторами к Академии Последствий, отлавливает одного из роботов и, дав ему краткие вводные и указав примерное место затопления коробочки, садится на берегу, с наслаждением закуривает и ждет. Приятно, когда хоть какую-то грязную работу делают за тебя. Пока робот ныряет и сканирует илистое дно, майор пытается решить для себя с учетом новой информации, как ему относиться к Дмитрию Сергеичу. Несмотря на просмотренные в архиве пленки, он все еще не верит в его вину. Слишком много белых пятен — так удачно удаленных или наполовину стертых записей, закончившаяся на половине монолога Сеченова пленка, труп ученого, так вовремя для ХРАЗа заткнувшийся (якобы закончилась полимерная память, как сказал помощник, и тогда Нечаев ему поверил)… Все как-то не складывалось в ту картину, которую пытались преподнести ему ХРАЗ, Лариса и дражайшая бывшая теща. Робот, весь в иле, выходит на берег и протягивает майору стеклянный куб с коннекторами. К счастью, они оказываются в полном порядке — вода не смогла их повредить. Нечаев крутит коробочку в пальцах, встает с песка и засовывает в карман. Майор кидает окурок куда-то в сторону и, не обращая на прострелившую болью ногу, идет искать машину — пора выдвигаться на «Челомей». А с шефом надо будет поговорить, и желательно в здравом уме, а не сбиваясь с мыслей от каждого прикосновения и взгляда.

***

И без того огромный кабинет академика кажется еще больше из-за отсутствия в нем яркого освещения — лишь одинокая лампа мягко горит над рабочим столом. Нечаев даже не входит, вваливается в кабинет шефа, плюя на субординацию, во всем своем «великолепии» — испачканный кровью, воняющий гарью и в некоторых местах висящий клочьями комбинезон, сбитые в мясо и покрытые мозолями руки и бесчисленные ссадины. Чуть прихрамывая на одну ногу, под пристальным взглядом Сеченова майор подходит ближе к столу и тяжело опирается на него. Рука сжимает в кармане коробочку с кольцами. Он так устал. Дмитрий Сергеевич кладет ему руку на плечо и заботливо, с участием в голосе спрашивает: — Ты как, сынок? Нечаев не знает, как реагировать на это вполне обычное приветствие (ему видится скрытый подтекст, мол, где ж тебя еще черти носили, о выполнении задания ты еще днем отчитался), что отвечать (варианты ответа «Все в норме, Дмитрий Сергеевич, я лишь узнал, что был для Вас подопытным все это время» или «В полном порядке, вот только едва не завалил Ваше задание, к тому же, убил Филатову, когда ХРАЗ активировал боевой режим» — не самые лучшие, да и ерничать сил почти не осталось), поэтому пытается максимально отстраниться от пристального взгляда шефа и глухо роняет в никуда: — Я был в архиве Академии Последствий с доктором Филатовой. Даже не глядя Сеченову в глаза, майор чувствует, как каменеет его мимика и непроизвольно сжимаются чужие пальцы на и без того отчаянно ноющем (кажется, все-таки ушибленном) плече. Однако академик быстро восстанавливает самоконтроль, его выдает лишь чуть участившееся дыхание и краткое: «Левая, Правая, выйти». — Знаете, шеф, я всегда верил Вам, — майор говорит как можно быстрее, пытаясь не сорваться на крик или же не скатиться в банальную и так несвойственную ему истерику, — всегда. Но там… Чуть, блять, не засомневался. А еще они хотели, чтобы я Вас убил, представляете? — Нечаева все-таки накрывает истерическим смехом, постепенно переходящим в бессильный хрип. — ХРАЗ, сука такая, и старая эта, и Лариса, земля ей пухом… Все эти недомолвки, пленка, обрывающаяся на полуслове, записки, противоречащие сами себе. Слишком подозрительно, да? Будто меня, как псину на поводке, натаскивали на Ваше устранение, нет, не так официально, черт подери — убийство. Ебучие пироги, думали, я не замечу нихуя… Сеченов молчит, дает ему выговориться, но взгляд не отводит и руку не убирает. Даже за матершину не одергивает, хоть и крайне не любит ее слышать. Нечаев, словно не замечая, накрывает своей ладонью руку шефа, снижает голос до полушепота и продолжает не шибко связный монолог: — Когда я слушал записи в архиве Академии про Блесну, — тут он непроизвольно дергается и поспешно исправляет себя, — жену, Катю, я не чувствовал ничего. Лишь непонимание. Я ж не помню ее вообще. И когда фото увидел, тоже ничего не екнуло. Нигде. Разве это было со мной? Не верю, Дмитрий Сергеич. Не верю, правда, — он переводит взгляд на шефа, ища поддержку, но натыкается лишь на стену легкого интереса напополам с отчуждением и виной, — будто это другой человек и другая реальность. Она уже потеряна без возможности восстановления. Я хочу создать новую, не цепляясь за прошлое. Наконец выдохшись, Нечаев прикрывает глаза (лампа над столом хоть и горит достаточно мягким светом, но слепит слишком сильно) и, наконец-то поняв, что он все еще непроизвольно сжимает ладонь академика, поспешно отпускает ее, и достает свободной рукой коробочку с коннекторами, ставя ее на стол и чуть подталкивая ближе к Сеченову. На удивление, тот вообще не обращает на находку внимания и продолжает пристально смотреть на Нечаева. — Вы теперь отстраните меня, шеф? — Майор горько усмехается и думает, что теперь-то он точно заслужил «отпуск». — Нет, — короткое слово падает между ними камнем с души Нечаева. — Хоть ты и влез туда, куда, скажем так, не следовало бы, но с заданием справился блестяще. Я не вижу причин для твоего отстранения. Скажи, сынок, — майор открывает глаза, но немного отворачивает голову и на Сеченова не смотрит, ожидая какого-то подвоха, — ты винишь меня в… Во всем этом? Траектория, казавшая Нечаеву такой выверенной и четкой, трескается лишь при одном взгляде на Сеченова и разрушается окончательно, когда их взгляды случайно пересекаются. Майор почему-то понимает, что если он не признается капитулирует сейчас — не сделает этого больше никогда. Другого момента просто не будет. — Ничуть, Дмитрий Сергеич, — майор тяжело выдыхает, — винить или ненавидеть меня будете, скорее, Вы, — Нечаев улавливает почти выветрившийся привычный аромат одеколона шефа, что помогает ему собраться с мыслями, и все-таки решает броситься в омут имени академика Сеченова с головой. — За что? — тот смотрит с легким интересом, но, как ни странно, не отстраняется. — За то, что я все-таки сдаюсь. Он целует шефа так неумело и жадно, будто выполняет последнее желание перед смертью, и уже через секунду он пойдет под трибунал за… А черт его знает, за что. За посягательства на важные для всего СССР тело и психику генерального директора Предприятия, как вариант. Майор неоднократно представлял этот момент (точнее, он приходил на ум сам — Нечаеву оставалось лишь отгонять непрошеные мысли), но эти фантазии были совершенно не сравнимы с реальностью. Правда, большинство фантазий заканчивались либо чувством глубокого разочарования (от того, что они не воплотятся в жизнь), либо робкой надеждой (может быть, все-таки…?), беспощадно обрываемой майором на корню. Но вот чего Нечаев не ожидает, так это того, что его не оттолкнут, не позовут телохранительниц мысленной командой «Правая, Левая — пресечь!» (а их и нет в кабинете, но это до воспаленного разума майора доходит не сразу), а ответят. Шеф теряется лишь на секунду, но почти сразу же кладет свободную руку ему на затылок и проводит кончиками пальцев по выбритому виску, не давая отстраниться и (или?) передумать. От прикосновений майор плавится, неосознанно подставляясь под руку ласкающую, и пытается не думать об уже стоящем колом члене. Когда Дмитрий Сергеевич убирает ладони от виска и плеча и чуть отстраняется, майор едва не стонет — ему было слишком мало. И поцелуя, и касаний. — П-3… Сережа, — от звука своего имени, произнесенного Сеченовым, да еще и таким тоном — вкрадчивым, с перекатывающейся на языке «р», Нечаев уже готов кончить, но он сглатывает слюну и все же послушно поднимает затуманенные глаза на шефа. — Да, Дмитрий Сергеич? — из омута светло-карей радужки выныривать совсем не хочется, и майор, как загипнотизированный, таращится в стремительно расширяющийся зрачок напротив его собственного. И даже в таком состоянии Нечаев не может назвать академика иначе, хоть и выговорить имя-отчество, привычный набор букв, получается с огромным трудом. Привычка, мать ее. Сеченов разрывает зрительный контакт, наклоняется к шее и чуть прихватывает губами кожу чуть выше ворота водолазки, вынуждая майора запрокинуть голову назад. Нечаев гортанно полустонет, закатывает глаза от удовольствия и, пытаясь не упасть из-за внезапно подкосившихся коленей, не рассчитав, со всей силы бьет кулаком о стол, ища дополнительную точку опоры. Тот протяжно скрипит, покрывающая его красная бархатная ткань становится на пару оттенков алее из-за открывшихся мелких ранок на костяшках. — Ты чертовски красиво стонешь, — майору кажется, что у Сеченова не одна пара рук, а все пять, и он купается в этих хаотичных прикосновениях, будто в обволакивающем тело нейрополимере. Очередное касание вырывает из горла неизвестно какой по счету низкий стон удовольствия. Тот момент, как они оказываются на неудобном диванчике, а комбинезон майора внезапно почти полностью расстегнут, как и рубашка и жилет Сеченова, Нечаев не помнит. Он боится лишний раз дотронуться, причинить боль — в состоянии крайнего возбуждения трудно контролировать силу касаний, учитывая металлические импланты. Единственное, что майору позволяют остатки так тщательно сдерживаемого контроля — это забраться ладонями под рубашку, уже впитавшую в себя запах крови и гари с комбинезона, и хаотично проводить руками по разгоряченной, влажной от пота коже, изредка дотрагиваясь до ремня и невзначай проводя пальцами по отчетливо выпирающему через ткань стояку. От каждого прикосновения к ширинке шеф рвано выдыхает, укусы-поцелуи становятся все сильнее и жестче. — Сережа… — хрипло шепчет Сеченов в коротком перерыве между поцелуями, и у Нечаева окончательно сносит башню. Он, не сдерживаясь, от всей души кусает шефа за ключицу и втягивает в рот тонкую кожу, оставляя неаккуратный засос на его теле. Дальнейшее запоминается смутно — отрывочные воспоминания услужливо подкидывают ощущение сеченовской горячей ладони на стволе, быстрые, но почему-то уверенные движения его собственных пальцев по чужому члену, и, как кульминацию, пронявший все тело мощный оргазм. Майор расплывается амебой на диванчике, постепенно приходя в себя и, ощущая, как начинает ныть от ранее полученных травм слишком чувствительное сейчас тело, наблюдает из-под прищуренных ресниц за шефом, выглядящим сейчас безумно (хотя куда уж больше?) привлекательно — растрепанные волосы, раскрасневшиеся щеки и налившаяся синевой метка на ключице, едва прикрытая полусъехавшей с плеча рубашкой. Нечаев не хочет начинать неловкий разговор первым, смелости уже не хватает — испарилась сразу после поцелуя, послужившего катализатором всему… произошедшему, да. По-другому майор не хочет даже думать. Да и не планировал он такого исхода, если уж говорить честно. За размышлениями о том, а какого черта это сейчас, собственно, было, Нечаев выпадает из реальности, а когда приходит в себя от слабого пощипывания в костяшках, понимает, что Дмитрий (мысль, что уж после такого-то можно и Димой называть, майору категорически не нравится — не звучит оно как-то) Сергеевич обрабатывает его ссадины и порезы, заклеивая особо глубокие пластырем. — Поехали домой? — в тишине кабинета вопрос звучит внезапно, но майор был внутренне готов к чему-то подобному. Уточняющие вопросы не нужны по умолчанию. Нечаев согласно кивает и быстро натягивает комбинезон, параллельно стирая следы спермы с живота найденным в кармане платком. Он дремлет на плече шефа в его личном автомобиле, млея под прикосновениями к голове тонких пальцев, перебирающих пряди с легкой проседью которой до вчерашнего дня не было. Они обязательно поговорят обо всем завтра. Главное, что мутные причины их обоюдно-странного, слишком привязанного, даже в чем-то зависимого отношения друг к другу все то время, сколько майор себя помнит, стали гораздо прозрачнее. Бежать от Сеченова и самого себя больше не имеет смысла.