О попытке к бегству и добровольной капитуляции

После очередного визита к Сеченову майор решает не добираться домой на машине, а пройтись пешком — здоровье почти восстановилось после реабилитации (не считая похороненной в подсознании памяти), и прогулки не вызывают гадкое ощущение тяжести в мышцах от сильных (по мнению врачей, конечно, для самого Нечаева это даже не разминка) нагрузок. Да и погода, на удивление, хорошая — безветренно и свежо. В самом разгаре многообещающий 1955 год, а на уличных календарях цифра четыре медленно гаснет, поверх нее появляется еще бледная и робкая пятерка, неизменно-алым остается лишь месяц — июнь. Обратный отсчет до запуска «Коллектива 2.0» на всех парах движется к финишной прямой, почти срывая красную ленту, обозначающую конец дистанции. Майор прищуривается, отчего цифры превращаются в единое красное месиво, и хлопает по карманам в поисках сигарет и зажигалки. Отчего-то вспоминается укоризненное выражение лица Сеченова, когда Нечаев, однажды забывшись, едва не закурил у него в кабинете, при этом еще пытаясь придвинуть ближе пепельницу, которой у Дмитрия Сергеевича отродясь не было. Майор неторопливо бредет по ночным улицам, смотря на тусклые фонари и почти не замечая их приглушенного света. Забытая сигарета тлеет в пальцах, и пепел тонким шлейфом осыпается прямо на тротуар. Да и плевать на нее Нечаеву, по правде говоря. Гораздо интереснее анализировать разговоры с Сеченовым, после которых майору… странно, другого слова он подобрать не может. Вроде и приятны эти редкие беседы, и чувствуется особое, отеческое, отношение Дмитрия Сергеевича, но нарушает идиллию фантомная боль в груди, прямо за ребрами. Как это чувство называется, майор не знает (и заглушает ехидный внутренний голос, утверждающий, что все-то он знает, только признавать и признаваться не хочет). Он упорно гонит неправильные мысли из головы, но они все равно искушают, принимая облик Сеченова и шепча его голосом. Он невольно вспоминает фрагмент из недавнего разговора с академиком: — Сынок, вот что, по-твоему, является главной движущей силой прогресса? — Сеченов рассеянно окидывает взглядом шикарную панораму из окна кабинета, скрестив руки перед собой. Нечаев задумчиво крутит в руках чашку с кофейной гущей на дне и хмурится. До этого они обсуждали Всеобщую полимеризацию (хотя, «обсуждали» слишком громкое слово — говорил, в основном, Дмитрий Сергеевич, а майор честно пытался вникать, иногда высказывая точку зрения человека далекого от высоких технологий, но признающего их преимущество). Вопрос академика застает его врасплох да и думает майор вовсе не о теме разговора, а о руках шефа, который так активно жестикулирует. — Возможно, сила ей и является, — майор хотел схохмить, но шутка явно не удается. Сеченов оборачивается и, сложив руки за спину и наклонив голову набок, пристально смотрит на собеседника. — Возможно, — спокойно говорит академик, не меняя позы. — Но разве сила создала все окружающее нас сейчас? Нечаев поднимает глаза, и слова, почти сложившиеся в ответ, застревают в горле, пока он сам попадает в водоворот взгляда светло-карих глаз, отчаянно не пытаясь вынырнуть. Майор внезапно осознает себя сидящим на скамейке под деревом и автоматически крутящим в руках зажигалку. Ухмыльнувшись неожиданному воспоминанию, он вновь закуривает и невольно кидает взгляд на небо, просвечивающее через крону. Ему отчаянно хочется никогда не думать о Сеченове в таком ключе, но он снова и снова вспоминает эти бездонные глаза, и здравые мысли резко отходят на второй план. Он чувствует бессильную злость, и внезапно для себя решает уехать куда-нибудь подальше. Нет, не подать прошение о переводе в другое подразделение или другой отдел, не связанный с Предприятием, это будет как минимум странно и может повлечь ненужные слухи. Все прекрасно осведомлены о том, что он протеже Сеченова, и его действия будут выглядеть нелогично, к тому же, косвенно затронут самого академика. Ему нужен отпуск или отгул, хотя бы на несколько дней, лучше — на неделю. Лишь бы сбежать уехать подальше от Предприятия. — И от Сеченова, — добавляет ехидный внутренний голос, прорезавшийся как всегда в самый неподходящий момент. Нечаев грустно усмехается, и в первый раз за все это время мысленно соглашается с собой. Отрицать очевидное его уже порядком подзаебало. Майор неторопливо доходит домой, выпивает пару рюмок неприкосновенного запаса водки (которые внезапно оказываются половиной бутылки), чтобы уснуть (и не видеть сны с Сеченовым, конечно же), но это не помогает. И, хотя ему не видится ничего особенного (Дмитрий Сергеевич из сна то пристально смотрит на него, сидя за столом своего кабинета и опираясь головой на сцепленные в замок руки, то оказывается неприемлемо (потому что если бы это был не сон, отточенный самоконтроль майора полетел бы к ебени матери) близко и грубо впивается поцелуем в обветренные шершавые губы), ощущения на утро препаршивейшие, и Нечаев не может быть уверен на сто процентов, что это от так неосмотрительно выпитой на ночь водки. Майор окончательно решает, что напишет заявление на отпуск в понедельник сразу же, как окажется на Предприятии.

***

Утром шестого июня ему неожиданно приходит сообщение от Сеченова с просьбой заглянуть к нему. Голос академика буквально излучает предвкушение, и заинтригованный майор откладывает все запланированные дела. Телохранительницы академика, едва увидев майора, освобождают проход, и Нечаев заходит в кабинет. Сеченов сидит за столом, склонившись над какой-то папкой. — Доброе утро, Дмитрий Сергеевич, вызывали? — майор не знает, кого благодарить за то, что удалось удержать лицо и голос прозвучал ровно, учитывая, что сегодняшние сны вспомнились так некстати. — Доброе, сынок, — Сеченов захлопывает папку, убирает ее в ящик стола (Нечаев успевает заметить лишь золотые буквы «…дце» на дорогой обложке из коричневой кожи) и крепко жмет руку майора, от чего по ней будто пробегает слабый электрический разряд, а сам Нечаев едва не сжимает ладонь шефа крепче, чем принято. — Хочу показать тебе новую модель нейрополимерной перчатки, думаю, ты оценишь по достоинству. — Нейрополимерная перчатка? — майор пытается сдержать скепсис, но одиночные нотки все равно явно звучат в голосе. — И чем же конкретно эта отличается от старой модели? Сеченов, как будто ожидая подобной реакции, лишь улыбается, и майору становится на секунду немного стыдно. Академик достает перчатку из контейнера, стоящего на столе, и протягивает ее Нечаеву. Майор случайно соприкасается ладонью с пальцами Сеченова, и ему кажется (впрочем, Нечаев списывает все на чересчур разыгравшееся воображение), что тот как будто специально касается кончиками пальцев его запястья. Перчатка садится как влитая, материал приятно прилегает к коже и не сковывает движения пальцев. А затем Сеченов делает, казалось бы, банальную, но совершенно неожиданную для майора вещь — аккуратно, но крепко придерживая руку Нечаева за предплечье, он затягивает фиксирующие ремешки перчатки на его запястье. Майор от такого впадает в секундный ступор, боясь шевельнуться и спугнуть момент, а Сеченов, как ни в чем не бывало, разжимает пальцы и кратко поясняет: — Это ХРАЗ, моя личная разработка. В нее встроен искусственный интеллект, что делает эту перчатку уникальной. Пока что привыкай, через несколько дней зайдешь в лабораторию на калибровку, я предупрежу, когда. И да, — Сеченов смотрит прямо в глаза Нечаева и почему-то грустно улыбается (или майору все-таки кажется?), — это мой тебе подарок. На прощание Сеченов похлопывает его по плечу. Нечаев, выходя из кабинета и бросая вслед нарочито небрежное «До свидания, Дмитрий Сергеевич», мысленно выдыхает, даже не замечая отнюдь не отеческого острого взгляда, которым академик пронзает его спину. Заявление на отпуск так и остается не написанным. Попытка бегства с треском проваливается.