Глава первая. Страшный подарок. Часть 1.
8 сентября 2023 г., 23:43
Москва, 1937 год.
Нюта не любила жару, точно так же, как и ее отец. Но у хирурга Боткинской больницы, Александра Генриховича Джекилла, неприязнь эта была чисто профессиональной - при такой погоде раны гноятся быстрее, а в операционной висит тяжелый дух. Его единственная и горячо любимая дочь Анна никоим образом не была связана с медициной, но всю свою душу самозабвенно отдавала музыке. Она была скрипачкой в театре и служила искусству со всей страстью, присущей юности. Отец, тихий и скромный труженик, но безнадежный прагматик, напрочь лишенный романтической жилки, не понимал всего этого флёра, коим его Нюточка окружала свою легкомысленную, по его мнению, профессию. Он искренне считал, что дело всей жизни должно быть понятным и полезным, к тому же, у мира ярких афиш и пышных декораций была и своя мрачная изнанка. Но профессор Джекилл очень любил дочь, поэтому не стал препятствовать ее карьере, поскольку именно музыка когда-то послужила косвенным спасением Аннушки.***
До их переезда в Москву, их немногочисленной семье пришлось ютиться в уплотненной петроградской квартире, в городе, измотанном революциям, Гражданской войной и Кронштадтским мятежом. В голодном двадцать первом Александру Генриховичу урезали донельзя продпаек, а маленькая Нюточка много болела. Подселенные жильцы по счастью оказались людьми добрыми, но у доктора каждый раз разрывалось сердце, когда он уходил на службу в больницу. А когда возвращался, он замирал у порога в холодном поту, боясь, что его бедная девочка не дожила до вечера. С каждым днем Нюта слабела. Она даже с трудом глотала теплую воду, не говоря уже о твердой пище. Джекилл-младший не мог сказать, чем она больна, но ребёнок просто таял на глазах. Аня ужасно тосковала по сбежавшей матери, ежечасно о ней спрашивая. Как-то раз, зимним вечером Александр Генрихович брел сквозь сугробы домой, уставший вусмерть и не замечавший буквально ничего вокруг - ни комиссаров с красноармейцами, рыщущих в поисках затаившихся "контриков", ни наглых беспризорников, ни закоченевших туш лошадей с вспоротыми брюхами. На углу у фонаря стояла ветхая старуха с мальцом в полушубке, который был явно ему велик размера на три, доходя почти до самых стоптанных валенок, а голова его была по-деревенски укутана пуховым платком грубой вязки так плотно, что виднелся только покрасневший нос и потухшие глазенки. - Батюшка, помоги, Христа ради! - запричитала старуха, широко разевая беззубый рот, чтоб ее можно было понять, - не дай помереть с голода, одни мы, сироты, остались... Иссушенными и покрасневшими от мороза руками она схватила Александра за рукав, но тут же отпустила, будто устыдившись своей дерзости. Плохо понимающий происходящее и едва стоящий на ногах доктор не сразу понял, что эти мольбы обращены к нему. - Одни, одни мы, горемычные, - она растирала потемневшие ввалившиеся глаза, - я второй день не едала ничего, все дитю отдала, все вещи из барской квартиры обменяла. Вон только патефон остался. Возьми, а? - Зачем мне ваш патефон? - пробормотал Джекилл раздраженно и устало. - Не надо мне ничего... - Так ты глянь, батюшка, какой ладный. Он и с этими, как их, пластинками, вот! Минька, а ну слазь, покажи. Мальчишка, уже припорошённый снегом и похожий на задремавшего воробышка, зашевелился, и Александр только сейчас понял, что тот сидел все это время на патефоне. Вытащив из рукавов свои ручонки, паренёк попытался поднять тяжелый чемодан, но едва ли смог сдвинуть его с места. - Я вижу-вижу, - поспешно сказал доктор, чтоб малыш не надрывался, - сударыня, я вам очень сочувствую. Но куда мне этот патефон... У меня всего лишь одна комнатушка теперь, что мне, музыкальные вечера устраивать? Старушка сгорбилась еще больше, будто винила себя в своей нужде, и закрыла морщинистое лицо такой же ладонью. - Матушка Всеблагая, заступись за нас, - тихонько проговорила она нараспев, - я-то уж отжила своё, мальчонку жалко... Не дай Миньке с голоду помереть! И тут доктор Джекилл не выдержал. Его сердце тронула простая и по-детски искренняя молитва старого человека. - Вот, - выпалил он, протягивая сверток, который прятал под своим пальто, чтоб не ограбили, - возьмите, все, что мне выдали сегодня. Червонцев нет с собой, к сожалению. Старуха отняла руки от лица и обалдело уставилась на провиант, словно не верила в то, что творится. Она и шага не сделала в сторону предложенного подарка, и тогда Александр наклонился к Миньке. Тот с неторопливым достоинством принял пожертвование, а потом с невероятным усилием поднял сложенный патефон и передал Джекиллу с видом золотопромышленника, провернувшего выгодную сделку. - Спасибо, батюшка, спасибо! - еще долго кричала ему вслед бабушка, - До смерти буду за тебя Бога молить и за детушек твоих! Еще никогда дорога домой не казалась Джекиллу такой долгой и изнурительной. Теперь к ватным ногам и пустому желудку прибавился еще и тяжеленный патефон, который он волоком тащил по снегу, сам не зная зачем. Дома его ждет больная дочь, а Джекилл ничего ей не принесёт, пластинками же сыт не будешь. Едва доковыляв по лестнице до своей двери, он поборол свое желание сбросить этот дурацкий ящик вниз к чертям собачьим и вошел в бывшую свою квартиру. В прихожей его встретил дурманящий запах кислых щек и вареной картошки. Накормленная соседкой и довольная Нюта сидела на кухне. Уже поздно вечером, когда ее глазки слипались, Анна заметила на столе странный предмет, принесенный отцом. - Папа, а что это? - спросила она, подсаживаясь ближе, - это чемодан? Мы что, куда-то уезжаем? - Нет, Нюточка, это патефон, - пояснил Джекилл и открыл таинственное устройство. Аня зачарованно смотрела на блестящую ручку, на массивную иглу, а когда отец положил под нее пластинку, то случилось настоящее чудо! Их маленькая комната наполнилась звуками музыки. - Папа... - прошептала Нюта, боясь дышать от восторга, - что это? - Вивальди, "Зима". С того дня Аннушка пошла на поправку, а Джекилл по возвращению домой каждый раз заводил патефон. Больше всего девочке полюбились переливы скрипок. Иногда она даже изображала, как настраивает невидимые струны и взмахивает невидимым смычком, словно волшебной палочкой. Странное дело, но с появлением этого ненужного устройства в их жизни будто по волшебству начались большие перемены. Джекилл вдруг получил телеграмму от своего сокурсника, так и недоучившегося в университете. Его прежний однокашник теперь стал каким-то серьёзным партийцем и, неожиданно вспомнив про талант врачевателя, позвал Александра в Москву, оперировать в Первую градскую больницу, ставшую впоследствии Боткинской...***
Этой самой больнице Александр Генрихович и посвятил без малого пятнадцать лет своей жизни, исправно исполняя свой долг лекаря. За это время он проделал путь от простого ассистирующего хирурга до заместителя начальника отделения, ему даже выделили квартиру на Садовнической набережной в аккуратном четырехэтажном особнячке, чьи кирпичи еще помнили царскую Россию. Окруженный молодыми деревцами, он находился почти у самого Водоотводного канала, сооруженного по приказу Екатерины Великой, ибо этой местности Москвы каждый год угрожало затопление, впрочем, канал не сильно спас положение. Анне очень нравилось Замоскворечье, был здесь некий шарм, как у старого потертого золота с загадочным отливом. Она любила гулять по набережной, любуясь домами прошлого века и махая рукой проплывавшим по каналу речным трамвайчикам. Когда у отца не было ночных дежурств, они с Нютой прогуливались по тенистым аллеям вместе. Профессор был очень привязан к своей дочери. С уходом жены он словно утратил часть своей души, а потому все ее остатки он отдавал врачебному делу и своей девочке, растворяясь в своей отеческой любви и компенсируя тем самым отсутствие материнского тепла в жизни Анны. Он больше так и не женился, превратившись в нелюдимого убежденного холостяка. Но с Аней Джекилл был по-прежнему ласков и нежен. Им было очень хорошо вдвоем в своей квартире в Замоскворечье, жизнь шла своим чередом, Анна играла в оркестре, Александр Генрихович трудился в операционной и управлялся с делами отделения. Но в один из вечеров все изменилось навсегда...***
В тот день с самого утра стояла жуткая духота, которую так не любила Аня. Но погода отнюдь не испортила ее приподнятого настроения - это были ее именины. Над каналом уже окрасилось в янтарно-пурпурные тона вечернее июньское небо, все ее шумные подруги разошлись по домам, а они с отцом все еще сидели в большой комнате, гордо именуемой хозяевами гостиной. - Нюточка, разве мы еще кого-то ждём? - поинтересовался профессор, наблюдая, как нервно девушка передвигает чайные пары по тонкой скатерти и буравит взглядом часовой циферблат. - С чего ты так решил? - она попыталась сказать это как можно непринужденнее, но отца ей было не провести, - давай не будем пока убирать со стола? Марк ведь обещался зайти... Может быть, он появится к чаю? - Ты полагаешь, Марк объявится? - с нескрываемой иронией в голосе спросил Джекилл. - Но он ведь обещал... - с почти детской верой заметила Анна и покраснела, - я ему еще неделю назад сказала. Наверно, он просто был занят в лаборатории. - Ну, разумеется, теперь Марк Аверьянович у нас занятой. Он же так хочет совершить этот свой научный прорыв, что даже ночами не спит, а потом по отделению сомнамбулой ходит! - Папа, ну, зачем ты так? - Аня бесхитростно проскользнула мягкой походкой к отцу, приобняв его со спины и положив ему голову на плечо, - почему ты тогда с ним поругался? Он же твой ученик, самый талантливый за всю твою практику, ведь ты же сам говорил. - Ты все мои слова запоминаешь? Или только те, что относятся к Марку? Щёки Анны предательски вспыхнули, она села обратно на свое место и притворилась, что ей больше интересен узор на фарфоровой чашке. - Ты просто обычно такой терпеливый и добродушный, - наконец заговорила девушка, пытаясь избегать смущавшей ее темы, - вы столько лет работаете вместе, а тут тебя просто в дрожь бросило от предложения Марка. И ты был довольно резок в суждениях, мне кажется, ты задел его за живое. - Честолюбие - враг доктора и ученого, - Джекилл отхлебнул ароматного чая, поглаживая усы и аккуратную бородку, - я знаю, что меня зав отделением недолюбливает за излишнюю мою мягкость, но относительно некоторых вопросов я непреклонен. - Что же такого мог предложить тебе Марк, что ты так разбушевался? - Не забивай себе голову, Нюточка, - отец накрыл ее маленькую ладошку своей большой рукой, - просто есть в жизни такие вещи, к которым лучше не прикасаться, потом не отмоешься. И есть черта, за которую нельзя переступать. Марк захотел ее переступить, во врачебном и нравственном смысле. - Кто, Марк? - изумилась Анна, округлив зеленые глаза, - нет, он не мог затеять что-то, противоречащее принципам морали. - Может быть, ты и права... - задумчиво сказал Александр Генрихович, - может, это мое буйное воображение разыгралось. А может, такой стареющий гриб как я просто завидует молодому дарованию. - Папа, - с притворной укоризной воскликнула Нюта, и они оба засмеялись. В этот момент в дверь постучали. - Это Марк! - Анна, веселившаяся секунду назад, резко посерьезнела и разнервничалась. Она сорвалась с места, едва не опрокинув чашку, и, пробегая мимо овального зеркала в небольшой прихожей, остановилась у него, чтобы поправить прическу. Девушка все утро потратила на то, чтоб красиво уложить непослушные вьющиеся пряди цвета меди, доставшиеся ей от отца и бабушки. Сегодня она надела новенькое зеленое платье, которое ей справила подружка Зоя, выучившаяся на портниху. Глубокий малахит легкой ткани подчеркивал цвет глаз Анны и хорошо подходил к ее волосам. Волнуясь как перед экзаменами, она сбавила шаг и чинно прошествовала к двери, с наслаждением слушая звук каблучков, рассыпающийся звонкими горошинами по прихожей. Изящные туфельки кофейного оттенка ей презентовал папа, удивительно, где он их только нашел! Щелкнул замок, тяжелый металл дверной цепочки обжег ей пальцы, и вот уже сквозь приоткрытую щель пополз уличный прохладный воздух. Аня уже собралась выпалить в счастливом нетерпении нечто вроде "Наконец-то! Я уже думала, что ты забыл! Как хорошо, что ты пришел!"... Но вместо молодого доктора в дверном проходе возникла безмолвная фигура, облаченная в форму. Нюта даже толком не успела разглядеть этого человека, только лишь увидела алеющие на петлицах "шпалы" и фуражку с синей тульей, глубоко надвинутую на лицо так, что глаз было почти не видно. - Джекилл Александр Генрихович здесь проживает? - в прихожей вдруг воцарилась такая тишина, что эти негромкие слова привиделись Нюте громовыми раскатами, предвещающими бурю. - Да... - растерянно ответила девушка, отступая назад, беспечная радость на ее юном лице сменилась сначала непониманием, а затем испугом, - это мой отец. - Где он находится в данный момент? - Дома он... Подождите, а зачем вам Александр Генрихович? Поздний непрошенный гость вынул из нагрудного кармана удостоверение НКВД, щелкнув им перед побледневшей Анной, а затем в его руке зашуршали какие-то бумаги. - Вот ордер на обыск в квартире и арест гражданина Джекилла.
