Love, Love I need somebody to love (But That Person Must Be You)

Солнечный свет искрился, щекотал глаза, наполнял теплом и радостью. В их квартире под вечер всё ещё было светло. Так просторно, так уютно и так тепло. Ган от предвкушения немного покачивался, перекатывался с пятки на носок, ключи в руках звенели, брелок с шиншиллой бился о его пальцы, и даже не успел он войти в дверь, как Тинн уже влетел в него, с силой прижался и крепко-крепко обнял. — Я так скучал, — сказал Тинн. — Без тебя здесь так одиноко, — тихо добавил он. Ган даже пошатнулся, и его уши немного покраснели. Тинн был таким милым. — Так скучал, мой дорогой парень, что даже в квартиру пройти не дашь? Будем в коридоре обниматься? — дразнил его Ган. Но потом выдохнул, расслабившись, и, когда и он положил руки на спину Тинна, Тинн уткнулся носом в его щёку и осторожно вдохнул. — Я правда так, так скучал. Ган засмеялся, а потом отодвинулся от Тинна, расстроенного и снова протягивающего руки для объятий, переплёл только их мизинцы, мягко и нежно, и вошёл в квартиру. На доске для скрэббла, лежащей на столе, Ган увидел слово «одинокий», которое выделялось больше всех, рядом со словами «скучающий», «любовь», «тоска» и его именем: «Ган». — Какой же ты всё-таки глупый, — любяще сказал Ган. Тинн снова обнимал его, целовал щёки, прижимался к ним приоткрытыми губами, мягко и медленно. Он так скучал по нему. Ган тихо смеялся, кладя руки на грудь Тинна, шутливо отталкивал его и всё хохотал. Тинн вдруг положил голову на его плечо, такой смущённый, такой счастливый, а потом, прикрыв глаза, потянулся к его губам. — Ган… Ган резко прикрыл губы ладонью, к которой прижался губами Тинн, и он, открыв глаза, грустным взглядом вновь посмотрел на него. — Такой нетерпеливый, — улыбался Ган, — у тебя и так всё моё внимание, НобиТинн. Его щёки всё же были немного покрасневшие. Ган ухмылялся, дразнясь, щекотал под подбородком Тинна, очаровывал. Но Тинн наклонился, положил руки на бёдра, снова поцеловал его в щёку, а потом мазнул губами от родинки ближе к губам. — Т-тинн… Ган слегка напевал, тихо, почти шепча, когда Тинн обнимал его, утыкался своим носом в его шею и глубоко дышал, засыпая. Их ноги переплетались, груди прижимались друг к другу, и им было так спокойно и уютно, что, когда нежное пение сменялось тихим сопением, они всё также крепко держали друг друга в своих объятиях, усталость от тяжёлого дня, залёгшая под глазами, разглаживалась, и только улыбка проскальзывала по их губам. Пальцы Гана мягко скользили по волосам Тинна, и он, уже чувствуя, что засыпает, осторожно поворачивал голову, чтобы не разбудить Тинна, и целовал в висок со всей любовью, которая у него есть. — Я так тебя люблю, Тинн, — шептал он. Он сонными глазами смотрел на спокойное лицо Тинна, на немного румяное, такое красивое лицо, снова прижимался губами, касался носом его волос, и приглушённый свет в их комнате, и майка Гана на Тинне, и расположенные их вместе вещи в приоткрытом шкафу, и купленная Тинном на его же деньги гитара для Гана — всё так нравилось Гану, казалось таким чудесным, что иногда ему казалось, что всё это сон, нечто нереальное, несуществующее. Слишком волшебное. Но рука Тинна на его шее, тёплая, мягкая, шумные вдохи и выдохи, его стучащее ровно сердце, щекочущие подбородок волосы — всё было тут. Здесь. И пение Тинна, его красивый, чарующий голос, когда он брал гитару и, кладя голову на плечо Гана, перебирал струны, мягко тянув “love, love I need somebody to love”, тоже были тут, в этой тёплой, светлой комнате. В их комнате. В их квартире. Ган прикрывал глаза, его мокрые ресницы подрагивали, любовь его переполняла, и слёзы, скопившиеся в уголках его глаз, скатывались по щекам, тянулись вниз, лились вместе со словами песни. Тинн, такой чудесный, такой нежный, касался его влажных щек руками, убирая слёзы, касался влажных щёк приоткрытыми губами, прижимаясь к ним поцелуями: отдавал всю свою любовь, переживал, заботился. — Я так люблю тебя… Тинн целовал его родинки, взгляд, любящий и нежный, никогда не покидал его глаз напротив. Тинн касался губами лба, щёк, касался губами подбородка, шеи, касался губами плеч, рук. Так нежно, так любяще. Шептал, тяжело дыша: — Ган… Ган… И целовал. Целовал так, так… Держал его аккуратно, скользя ладонями по его талии, трогая бёдра, смотрел в его глаза, улыбался, любил. Ган брал Тинна за подбородок, притягивал ближе к себе, всё внимание на него, только на него, и их приоткрытые губы сталкивались, влажные и горячие, и, когда они целовались, их груди касались друг друга, и они были так близко, что помимо вздохов они могли услышать, как громко бьются их сердца – прерывисто и сильно. — Я так тебя люблю. Когда они, бывало, в выходные отъезжали на пляж, Тинн сидел за рулём, изредка посматривал, как Ган радостно, со смехом, выскакивающим из раскрытых губ, высовывал голову из окна машины, а ветер трепал его волосы, растрёпывал, они в беспорядке падали на его глаза, и он хохотал, хохотал… Тинн смеялся тоже. Широко улыбался, говорил о том, что ветер уже прохладный, что Гану стоит быть осторожнее, а сам думал, как же хорошо видеть его таким беззаботным и счастливым. Таким красивым. Ган его лишь дразнил, щекотал под подбородком и снова дразнил: — Ай’Тинн, не можешь от меня взгляда даже на минутку отвести? Такой нетерпеливый. Следи лучше за дорогой, любимый. Тинн отвёл взгляд. От смущения его щёки очаровательно покраснели, и, когда он начал говорить, он так резко и забавно заикнулся, что Ган засмеялся пуще прежнего и от любви, от переполняющих его чувств он быстро поцеловал Тинна в щёку. Потом Ган громко пел, широко улыбался, смотрел на Тинна и тоже видел улыбку на его губах. Тинн слушал его пение, его красивый, чарующий голос, и был так, так счастлив, что слёзы заблестели в его глазах. — Я очень сильно тебя люблю, — подумали они вместе и, когда их взгляды встретились, поняли, что эти слова необязательно говорить сейчас вслух. Они это знают. Ган мягко улыбнулся, взял руку Тинна в свою, и их пальцы переплелись. — Знаешь, Тинн, и я мечтал, хоть раз просто посидеть на пляже с любимым человеком… Солнечный свет искрился, щекотал их глаза, наполнял теплом и радостью. В их квартире всегда было так светло. Так просторно, так уютно и так тепло.