Утопия

      У них были только топленое солнце, рдеющее на горизонте, колючий песок между холодных пальцев ног, и вкусный свежевыжатый сок. Сиреневый закат полосовал пурпурное небо горящими шрамами цвета апельсина, вспениваясь золотистыми вихрами у маслянистого песчаного берега. Глубокая синь теней зябко щипала влажную кожу. Их рубашки промокли насквозь. Отсыревшая ткань липким морозцем льнула к мокрому телу. Шлепанцы бесцельно покоились неподалеку от разложенных пластиковых шезлонгов, укутанных почерневшими от влаги полотенцами.       Шелест безмятежной воды мягким звоном колокольчиков трезвонил о мириады охровых песчинок. Кудрявые тучи пены медленно стекались к расплывчатой кромке берега. Плавные волны, — скорее сонная рябь, — накатывала с глухим бурлением и так же мерно отступала обратно, сливаясь с томным шорохом лиловой воды. Здесь кисловато пахло морской солью, пряный шлейф благоухающих растений мнимой лентой тянулся вдоль побережья, сахаристый аромат спелых сочных фруктов, всегда лежавших в стеклянной вазе на столе внутри их крошечного домика, казалось, навечно задержался в свежем воздухе.       Их маленькое бунгало глядело на густой багрец глухо шепчущего океана распахнутой дверью, занавешенной полупрозрачным сетчатым занавесом. На соломенную крышу попадали редкие язычки раскрасневшегося задремавшего солнца, и неспеша скользили вниз по белесым каменным стенам. Тусклый теплый огонек свечей в окнах трепетал, сливаясь с блеклыми отсветами усталого неба, залитого пурпуром. Помимо рыжеватого пламени, наружу через растворенный вход выплескивались случайные жаркие пятна камина, бесшумно трещащего внутри крохотного коттеджа. Крапинки зари вдруг шелохнулись, рассеченные сумрачной тенью. Донесся белый шум обрушившейся из крана струи, гулко ударившей о стекло.       Бруно, мечтательно напев призрачную мелодию себе под нос, ополоснул налитые соком фрукты, вытер руки о мягкое махровое полотенце и перевел туманный взгляд на окно. Закат здесь — в их личном, отрешенном от беспрестанно искажающегося, обезображивающегося мира — совершенно отличался от всех тех, что он когда-либо имел скромное счастье созерцать. Закат здесь был вечно румяным, насыщался карминовым с медлительным течением времени, озарялся кроваво-золотым, искрился яхонтовым, набухал гранатовым, вскипая в некогда бледно-голубой, сизой воде. Здесь все было вечно: воспаленное медовым солнце, невесомые перья облаков, соленый, щиплющий вкус океана на губах. Губах Буччеллати. Губах Аббаккио. Здесь вечно царило бесстрастное умиротворение, вневременное затишье, сухое, нежное постоянство, бережно обволакивавшее встревоженное сознание, искалеченное тело.       Песок податливо растворился под шероховатыми стопами. Бруно стоял возле хлипкой деревянной лестницы с бревенчатыми перилами. В его руках, подобно чистому хрусталю, в тлеющих пламенных лучах переливалась ваза с фруктами. Он посмотрел на широкие плечи Леоне, прикрытые влажными волосами, на крепкие руки, согнутые в локтях, на которые Аббаккио опирался, лежа на глянце каштанового песка. Его затененная в заходе холодного лимонного огня фигура внезапно показалось Буччеллати бесконечно, невыносимо далекой. Тошнотворная тоска подбила воздух в его легких, и он торопливым шагом стремительно сократил расстояние между ними.       Бруно, крадучись, остановился рядом с Леоне. Он вслушался в монотонное журчание теплого прилива, степенное клокотание ровного фиалкового зеркала, топящего в неведомой голодной глубине последние искры безжалостно жалящего солнца. Покосившись на Аббаккио, Буччеллати немо усмехнулся собственным мыслям: «Похож на героя романтической комедии». По лицу Леоне растекалась беспечная улыбка, глаза за стеклами темных очков неотрывно и как-то рассеянно смотрели на медленно гаснущую, меркнувшую за рябящей полосой медного горизонта даль. В черных линзах играючи теплились малиново-морковные блики. Рубаха Аббаккио истончилась от холодящей влаги и сейчас походила на тонюсенькую вуаль, дымкой вяло прикрывавшую наготу. Пальцы ног Леоне лениво зарывались в песок, пока он неуклюже ловил ртом убегающую от него соломинку в прозрачном бокале коктейля.       — Я фруктов помыл. — Тихо произнес Буччеллати и, прижав вазу к груди, опустился на рыхлые песчинки, скрестив ноги. Поставив широкий сосуд в песок, он поджал колени, безвольно свесил с них руки, перехватив левой кистью запястье правой.       Аббаккио удовлетворенно хмыкнул, обхватив длинными губами трубочку, и зеленоватый лаймовый сок моментально промчался вверх по соломинке. Втянув кисленький лимонад со смачным хлюпаньем, Леоне, придержав очки за дужку, глянул на Бруно исподлобья.       — Ты такой забавный, когда крутишь этот… — Аббаккио неопределенно повертел пальцем над своей мокрой головой. — Ну, пучок.       Бруно коснулся растрепанной шишечки на месте привычной челки. Парочка куцых волос небрежно выбивалась из ни без того облезлого, но исключительно лохматого пучка.       — Мешают, вот и кручу. — Улыбнулся Буччеллати, встретившись взглядом с Леоне. — Не холодно? Мокрый же весь.       — А, — отмахнулся Аббаккио. — Все равно потом опять в воду зайду.       — Ты весь день из нее не вылезаешь. — Посмеялся Бруно.       — И мне это очень нравится.       Глаза Леоне вернулись к догорающему палевому ореолу над рыжевато-розовой гладью, ослепительно отливающей перламутром. Бархатистые рельефы волн лучисто поблескивали лазурным.       — Тут слишком хорошо. — С унылой задумчивостью произнес Буччеллати.       Аббаккио уловил затаенные печальные нотки в голосе Бруно и, легши на бок, вгляделся в его угрюмо помрачневшее лицо.       — Я думаю об этом каждую ночь. Все слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Подперев подбородок ладонью, грустно пояснил Буччеллати, уронив потускнелый взгляд на золотистый песок в ногах.       — Бруно, поэтому я и не выхожу из воды. — Строго ответил Аббаккио. — Пока мы здесь, я буду ощущать это «слишком хорошо» до потери пульса. Не только я… Мы.       Буччеллати, положив голову на колени, повернулся к Леоне. Он ласково улыбнулся.       — Ты прав. Просто, осознание конечности месяца как дамоклов меч висит над головой. Ничего не могу с этим поделать.       — Понимаю. — Тяжело вздохнул Аббаккио, выразив тем самым истинное болезненное сочувствие их хаотическому, сумбурному существованию.       Леоне, вновь всхлипнув через соломинку остатками сока с мякотью, вкрутил бокал в сыпучую песчаную лунку. Он снял очки, бросив их рядом с вазой, и поднялся. Размяв слегка затекшие плечи, сладко потянувшись, он приглашающе подал руку Бруно.       — Давай. Искупаемся перед сном.       Буччеллати, растроганно растаяв в умильной улыбке, вложил ладонь в ладонь Аббаккио и тоже встал. Они неспешно зашагали прямиком к кротко плещущемуся океану, смиренно подставлявшему медлительные волны истлевавшему бронзовому диску на мглистом латунном горизонте. Их ноги леденила вода цвета глубокого ультрамарина, цепляла резвой холодной рябью, поднимаясь по телу острой вереницей мурашек. С каждым шагом черно-синяя гладь уязвленно шелестела, возмущенно разверзаясь под натиском теплой кожи.       Они накрепко стискивали ладони. Молча, в непостижимой сокровенной тишине, сплетали пальцы. Морозная вода, еще слабо искрящаяся мареновыми каплями, уже доставала купальные шорты, мгновенно карабкалась по рубашкам, заставляя влажную ткань прилипать к озябшему телу. Когда темно-индиговый океан был на уровне груди, они остановились.       — В такие моменты понимаешь, как любишь жизнь. — Приглушенно произнес Аббаккио, за руку подтянув к себе Буччеллати.       — Да… — Бруно ухватился дугой локтя за шею Леоне. Пальцами свободной руки откинул налипшие на лоб Аббаккио мокрые волосы. — Ты такой красивый.       Рука Леоне под водой легла на бедра Буччеллати. Второй он придерживал его спину.       — Чтобы ты не забывал: я счастлив, что ты — мой муж. — Медово промурчал Аббаккио, прикрыв веки и дотронувшись холодного носа Бруно кончиком своего носа.       — Не забываю, но ты напоминай, дорогой муж. — Буччеллати закрыл глаза, и их губы соприкоснулись. Соленый, щиплющий вкус. Тепло дыхания, жар кожи. Палящая искра векового чувства. Ощущение прохладного белого золота, венчавшего безымянный палец левой руки.       Если это слишком хорошо, чтобы быть правдой — тогда, пожалуй, оба предпочтут сгинуть в утопии утешительной, задушевной грезы.