Однажды в двадцать первом веке

      За подготовкой к Самайну проходит все тридцатое октября: у нас как раз сегодня только лекции, и с самого утра я клацаю Славику сообщение о том, что не приду.       — А физра? — слышится голос друга из-за спины.       Подпрыгнув от неожиданности, я выпускаю из рук утюжок для волос, но тут же ловлю, по закону подлости ухватившись за нагретую часть, и сразу роняю его обратно.       — Ч-черт, — мое недовольное шипение только смешит Славу, который нарисовался в коридоре. — Откуда ты здесь? Неужели получилось сделать портал? — спрашиваю я, облизывая обожженные пальцы.       — Лиза дала мне ключи на всякий случай, — объясняет друг. — Я и решил за тобой зайти. Лучше держаться вместе, мало ли что.       Мне нечего возразить: даже на самые простые вызовы мы никогда не ездили поодиночке, хотя, пожалуй, дело было не в безопасности, а в том, что мы умели еще не так много, чтобы справляться самостоятельно.       — Спасибо, но я все равно не пойду, даже на физру, слишком много дел к празднику.       — Тогда потом дам переписать конспекты, — предлагает Славик.       — Ай, — отмахиваюсь я, — все равно преподы кидают все материалы на почту группы. Может, лучше поможешь здесь?       — Не-не-не, я на пары, — сделав большие глаза, друг собирается уходить, пока я не припахала его к традиционной предсамайновской генеральной уборке.       Рядом со мной начинает клубиться густой красно-серый дым, и я, вздохнув, предусмотрительно делаю шаг в сторону, уже зная, что за этим последует. Кто-то недалекий снова убрал с квартиры защиту, которую я поставила позавчера вечером, почти сразу после того, как к нам в очередной раз заявился Дракула.       Дым становится все плотнее, пока, наконец, не обретает совсем материальную форму.       — Звали? — с гаденькой елейной ухмылочкой уточняет черт.       Каждый раз он приходил в разном обличье, но эффектное появление всегда оставалось одинаковым, и спутать было нельзя. Сегодня черт решил принять человеческий облик — надо полагать, в честь надвигающегося праздника — и напялил себе на шею блестящий красный бант, который никак не шел в сочетание с зелеными адидасовскими трениками и клетчатым жилетом на голое тело.       Сил и желания отвечать гостю — на удивление, действительно званому, пусть и невольно — у меня нет, поэтому, схватив черта за шкирку, я выталкиваю его за дверь, которая едва успела хлопнуть вслед за Славкой, бормочущим что-то вроде «да когда ж ты уже начнешь учиться нормально».       — И этого с собой забери! — прикрикиваю я другу вслед.       Вздохнув, я заканчиваю выпрямление волос, которое получается не очень удачным, и плетусь в комнату за всем необходимым для наведения новой защиты, более сильной, чтобы точно никто не снял.       Пока я бегаю в магазин за продуктами, дома остается только Даха, которая не настроена помогать мне с уборкой: она и веник-то в руки берет только для того, чтобы гонять им Дракулу — для профилактики. Поскольку гнев Марьи Степановны больше не является веской причиной, приходится пригрозить Германом, и это, как ни странно, работает. Отправив Даху мыть кухню, сама я иду подметать — гостивший у нас вампир только уснул, а Даха, получив веник, не устояла бы перед соблазном даже несмотря на то, что тревожить вампира в светлое время суток было сродни пробуждению медведя посреди зимней спячки.       Включив осенний плейлист, я подпеваю и временами даже подтанцовываю любимым песням, параллельно выковыривая шерсть Мамая из таких труднодоступных мест, куда никто не добирался уже полгода: прошлую генеральную уборку я затеяла перед Бельтайном. Паука, поселившегося в щели между сервантом и стеной, я хочу отквартировать под ванну, как и всех прочих до него, но в последний момент меняю решение: пусть будет хотя бы для атмосферы. Я торжественно нарекаю нового жильца Афанасием и приклеиваю на стену записку для Лизы, чтобы она его не обижала.       Весь вечер Славик спамит мне фотками конспектов, вызывая у меня желание отключить уведомления или вовсе отправить чат в архив, а уже на следующий день я, отвесив другу легкий подзатыльник, вручаю ему кастрюлю с глинтвейном: стол забит тарелками, и разливать глинтвейн лучше прямо в комнате. Снова в нашей: Даха не пускала к себе никого, кроме клиентов, говорила, что мы сбиваем ей энергетику, а в комнате парней еще не проснулся наш дорогой румынский граф.       — Так почему вы с нами? — уточняю я у Славы, стараясь захватить в каждую руку по три разномастных чашки, чтобы не ходить лишний раз.       Самайн был слишком значимым днем — точнее, ночью — чтобы Славик и Даха, члены сомнительного, но перспективного ковена, оставались праздновать ее с такими непутевыми беспризорниками, как мы.       — Лучше держаться вместе… — начал было он, но быстро сдался под моим взглядом: — Даша поцапалась с главой ковена, и теперь ей там не рады.       — А ты?       — А что я? — Славик пожал плечами, рискуя пролить глинтвейн. — Я тоже ушел, что мне там делать одному?       — Между прочим, это твоего родового демона хотели использовать в своих корыстных целях, — кричит Даха из своей комнаты, услышав наш разговор. — Мог бы и спасибо сказать.       — А кто ж не хочет? — с широкой улыбкой отвечаю я. — Я б тоже не отказалась!       — Спасибо, — угрюмо буркнул Славик. — Между прочим, у меня на этот счет уже был план, — шепотом поделился он, толкая плечом дверь. — Глава ковена и правда мутный, и… — друг запнулся, — …в общем, я разрешил демону его сожрать. После ритуала, — выпалил он на одном дыхании. — Что? — от моего взгляда он даже немного подпрыгивает, и несколько красных капель из кастрюли все-таки падают на пол. — Зато до самой весны не пришлось бы искать ему пропитание. А этого все равно не жалко, я же и говорю, мутный он.       Слава никогда не упоминал имени своего демона-хранителя, как я его прозвала про себя, потому что для нас это могло быть опасно. Демон был накрепко привязан родовым контрактом, и нашему горе-чернокнижнику достался в наследство от прабабки, но любого другого мог запросто сожрать, не подавившись.       — Ловко ты, — отвечаю я, слабо представляя, что еще можно сказать в такой ситуации.       — Он голоден, — бесцветно отмечает Славик. — Теперь из-за Дашиных выступлений скормить ему главу ковена не удастся, — недовольно ворчит друг.       — Давай скормим ему Германа, а? — свои слова я подкрепляю умоляющим взглядом. — И будет сразу двумя проблемами меньше. Даже тремя!       Слава обреченно вздыхает.       — Если третья проблема — это сам Орден, то Герман говорил, что без Хранителей миру придет конец.       — А если Германа не будет, то никто не будет так говорить, все в плюсе, — возражаю я, в душе понимая невозможность осуществления моей задумки. — Ну пожа-а-алуйста?       — Нет, — отрезал Славик. — Из всех нас он единственный знает, что делать.       Ага, как же, знает он. Только и делает, что командует, а прошло всего лишь два дня. Два — это потому что вчера я не видела его ни утром, ни вечером, да и сегодня тоже его не было дома. Втайне я надеялась, что он не придет ни сегодня, ни когда-нибудь еще, окажется плохим сном, а затем и вовсе забудется, словно его и не было никогда. Какая-то часть меня еще наивно верила, что если сделать вид, что ничего не происходит, то ничего и не произойдет, но опыт взрослой жизни подсказывал, что это так не работает.       Тем более, что надежды мои не оправдались: стоило нам разрезать пирог и чокнуться глинтвейном в чашках, как Герман объявился. Надо же, уже и ключи себе сделал. Прошел в комнату, как ни в чем не бывало, весь мрачный и угрюмый, окинул нас пятерых тяжелым взглядом, под которым сразу стало неуютно. Постоял еще, прислонившись к стене.       — Собирайтесь.       От неожиданности я поперхнулась, и Лиза, среагировавшая быстрее всех, похлопала меня по спине, хотя сама была удивлена не меньше.       — Куда? — ошарашенно спрашивает Славик.       — Можно хотя бы допить? — одновременно с ним невозмутимо уточняет Даха.       Достав телефон из кармана, Герман бегло смотрит на экран, затем убирает его обратно.       — Подробности расскажу по дороге. У вас десять минут.       Он говорил тем тоном, с которым не спорят, и в этом отдаленно угадывались черты Марьи Степановны. Переглянувшись с Лизой, не менее удивленной и напуганной, чем я сама, я залпом осушила чашку с глинтвейном и поднялась на ноги. Возражать и упираться было глупо: у меня как будто и выбора нет, все равно придется идти, никуда не деться.       А даже если могла бы отказаться, Слава прав: если кто и знает, что делать, — то это Герман, и лучше быть с ним заодно, даже если очень не хочется.       А вообще-то ужасно несправедливо, что набедокурила я в прошлых жизнях, да и узнала о них почти случайно, а отдуваться приходится в этой, причем за все предыдущие сразу. Сколько их было — семнадцать, восемнадцать? — я и не вспомню сейчас, у меня даже было записано, потому что постоянно вылетало из головы. Это нечестно, потому что прошлые мои инкарнации давно мертвы, рассыпались в прах, а в этой я не сделала ничего, за что полагалось бы столько ограничений и запретов. В последние дни мне еще чаще, чем раньше, хотелось сорваться, послать все куда угодно, да хоть бы и к черту, который являл себя каждый раз, как я упоминала его вслух. Что мне за это будет?       Все ужасы, уготованные душе при неисполнении кармического долга, мне будут до лампочки, потому что это все только потом, только после смерти, а при жизни они кажутся дурацкой пугалкой для наивных. Наверное, в прошлых жизнях, копя себе проблемы для этой, последней, я думала именно так. Или, может, знала, что перерожусь еще, и тогда-то успею все исправить. Загвоздка заключалась в том, что вот она — я, здесь и сейчас, и бежать мне больше некуда. Я давно приспособилась к будням Ордена, но порой меня охватывали безумные, почти неконтролируемые порывы бросить все, уничтожить, сжечь дотла. В перманентном состоянии это выражалось в желании уехать жить в какую-нибудь заброшенную избушку на болотах, куда сотни лет не ступала человеческая нога, и для полной душевной гармонии наряжаться кикиморой.       После появления Германа эта непонятная мне разрушительная сторона просыпалась все чаще, и приходилось держаться, заставлять себя. Может, она уже даже проснулась раз и навсегда, и пока что мне просто удавалось ее заткнуть, а однажды, может, и не удастся.       Поскольку переодеваться не было времени, пришлось натягивать кофту с капюшоном прямо на любимую блузку со шнуровкой и рукавами-воланами: она казалась мне очень ведьмовской, прямо как в каком-нибудь фэнтези, и я специально надела ее в честь Самайна. Только просунув голову в кофту, я зависла посреди коридора, запоздало подумав о том, что рукава блузки обязательно помнутся, и лучше просто надеть куртку потеплее. Пока буду переодеваться, опять останусь последней, кто еще не собрался.       Я и сумку-то едва успела схватить с полки, предварительно бросив в большой шоппер свой «походный набор ведьмы», как Герман стал меня торопить: все остальные были уже готовы выдвигаться.       — Так куда мы? — снова спросил Слава, когда мы всей компанией направились к ближайшей остановке.       Герман сперва промолчал, поджав губы, но затем, оглядев нас пятерых с ног до головы, почему-то сдался.       — Вас нужно посвятить в Орден, — напомнил он. — Сегодня — самый подходящий день, — было видно, что он не собирался говорить ничего больше, но по нашим лицам наверняка понял, что тысячи «почему» не избежать, поэтому объяснил: — Самайн и новолуние, энергетически сильная ночь. Поскольку ма… — он осекся, — Марья Степановна не мертва, то и мой статус главы Ордена очень неточный, — вздох, — я не уверен, что у меня получится провести посвящение в другой день. Ждать нельзя.       Впопыхах я совсем забыла про шарф, и теперь запахивала ворот куртки, как могла, очень уж неприятно было подставлять шею ледяному пронизывающему ветру.       Жуткой дорогой неизвестно куда никого из нас было не испугать: вон сколько мы катались по ночам в дальние деревни, и ничего. Славке, конечно, чуть полегче, все-таки он видит в темноте не хуже кота, но я и так привыкла. По пути я несколько раз обновляю геолокацию в картах, чтобы хоть приблизительно понять, куда мы едем. Автобус трясет на таких дорогах, которых я за три года жизни в Минске еще ни разу не видела; движущаяся точка на карте показывает, что мы выезжаем за МКАД.       Потом мы пересаживаемся на маршрутку — надо полагать, последнюю в расписании, — которую подбрасывает вверх каждые десять метров, потом — долго идем пешком, петляем по таким дебрям, как будто это дорога в один конец и назад мы не собираемся. Я тихонько пихаю Славу в бок, показываю ему сообщение в заметках: «запоминай дорогу». Для подстраховки и сама пытаюсь по картам, но кружочек уже давно скачет с места на место без всякой логики, а затем на экране и вовсе высвечивается красная полоска с противной надписью «подключение к Интернету отсутствует». Вздохнув, я убираю телефон в карман и только жалею, что все-таки не надела кофту: не страшно, если бы блузка помялась, подумаешь, беда — а вот замерзла я ощутимо, даже в теплой куртке.       Вскоре после того, как начинает казаться, что наш путь никогда не закончится, ветви деревьев над нашими головами расступаются, открывая вид на звездное небо. Там, где должна быть луна, ничего нет — ни полосочки, ни намека на то, что она вообще существует в этом мире.       Новолуние, черная луна, самое темное и загадочное время лунного цикла. Самайн, дни безвременья, самая темная ночь в году.       Перед нами расстилается поляна, и Герман наконец делает остановку. Глаза уже привыкли к темноте достаточно, чтобы примерно определить, что находится вокруг: деревья да кусты, а неподалеку как будто речка, но я легко могу ошибиться, потому что слишком устала, чтобы как следует просмотреть местность другим, ведьмовским видением.       Включать фонарики Герман почему-то не разрешает, и таскать на поляну ветки — найти бы еще сухие по такой-то сырости — приходится по-прежнему в полной темноте. Сам Герман расставляет их для костра, некоторые и вовсе бракует, говоря принести другие, подлиннее и потолще. Больше поручений нет, и ребята уже сбились в кучку, наблюдая за Германом, а я так и осталась в стороне: был еще один нерешенный вопрос.       — Подожди, — резко выпалила я, обращаясь к Герману, вовсю занятому подготовкой. Мысль зрела с момента выхода из дома, но высказать ее я решилась только сейчас, придя к неутешительному выводу, что других путей к отступлению у меня нет. — Я не уверена, что могу пройти ритуал.       Пока ребята переглядывались друг с другом, не зная, как реагировать, Герман только выгнул бровь и посмотрел на меня: без эмоций, но прямо, прожигая насквозь, и его глаза я вдруг увидела так четко, что на мгновение даже показалось, будно они светятся в темноте. Молчание затягивалось, и, запоздало заметив, что утруждать себя вопросами Герман не собирается, я поняла, что объяснять придется самой.       — Мой дар, он… — я замялась, — скажем так, имеет много нюансов. Например, мне нельзя вступать в ковены.       Герман молчал, да и застыл так, что впору было засомневаться: не превратился ли в статую?       Неловко переминаясь с ноги на ногу, я продолжила:       — В какой-то степени Орден смахивает на ковен, поэтому я не знаю, не выкинет ли моя магия каких-нибудь приколов. Раз уж тут полноценный ритуал посвящения…       — Выкинет, еще как, — загадочно улыбнулся Герман, хотя с его устрашающей наружностью такие улыбки впору было показывать в хоррорах, — Вступление в Орден дает чуть ли не безграничные возможности. Вспышки магии будут, но их легко взять под контроль, если развивать свою силу.       Обреченный вздох.       — Да я не об этом. От нарушения любого запрета мой дар вообще может пропасть, а без него, — перебрав все варианты объяснений, что произойдет со мной без магии, я все-таки остановилась на самом лаконичном: — мне пиздец.       — Да не бойся ты, — Герман махнул рукой, и на этот раз его попытка улыбнуться вышла чуть более правдоподобной. — Орден только похож на ковен, но истоки у них разные, — он отвернулся, намереваясь наконец начать обряд. Не успела я открыть рот, как Герман, предугадав вопрос, продолжил объяснения: — Орден открывает доступ к первородной магии — энергии, идущей от создателя этого мира. А в ковенах создается связь, при которой все его члены подпитываются и обмениваются силой друг друга. В Ордене связь другого рода, она идет не изнутри, а свыше. Так понятнее?       Растерянно кивнув, я попыталась переварить услышанное. Осенний холод и завывания ветра между верхушками деревьев мало способствовали умственной деятельности, но придраться было не к чему. Пожалуй, мне достаточно было узнать, что вступление в Орден не затянет меня в бесконечный энергообмен, что и было причиной запрета на ковены.       После моего выступления подходить к ребятам было неловко, но еще хуже было бы остаться в стороне. Как только я оказалась поблизости, Лиза сжала мою руку, а Славик приобнял и ободряюще похлопал по плечу. Даха с Ваней предпочли никак не реагировать, но, не почувствовав в их энергии осуждения или упрека, я смогла облегченно выдохнуть: было бы неприятно жить под одной крышей, имея нерешенный, повисший в воздухе конфликт, а оправдываться до жути не хотелось. В конце концов, каминг-аут и мне дался нелегко: кому ж захочется признаться, что твой дурацкий дар накладывает кучу запретов, которые даже никак не обойти. Это уже не ведьма получается, а натуральный клоун, и я даже не удивлюсь, если теперь ребята не будут воспринимать меня всерьез.       Но этого тоже не происходит: по крайней мере, когда Герман тщетно пытается спичками зажечь костер в человеческий рост, все дружно предлагают мне сделать это самой.       — Давай, ты же можешь, — подталкивает меня Слава. Он, пожалуй, даже понимает меня, ведь его собственный дар тоже не обошелся без подводных камней.       Только я собираюсь сосредоточиться, как Герман меня останавливает.       — Нет, — даже не оборачивается, — для посвящения огонь нужно разжечь самостоятельно, без магии.       — Но ветки сырые, их не поджечь так, — возражаю я. — Даже если набросать бумаги, дерево все равно не разгорится, были дожди.       — Вариантов нет, — пожав плечами, Герман продолжает попытки.       — Важен именно огонь? — уточняю я, пока мысли лихорадочно роятся в поисках плана. Мерзнуть тут всю ночь совсем не хочется.       — Да, — кивает Герман, не отрываясь от дела, — а что?       — Я могла бы высушить ветки, тогда огонь возьмется.       Он замирает всего на секунду, а затем кивает снова.       — Только не перестарайся.       Я не помню, чтобы когда-нибудь такое делала, но попробовать определенно стоит. Возможно, я слишком нервничаю, потому что простая концентрация на намерении ни к чему не приводит; приходится возвращаться к истокам и выстраивать механизм воздействия. И если огонь я разжигаю без усилий, то с другими стихиями приходится постараться, одновременно нагревая воздух и выводя из него влагу. Процесс кажется бесконечным, но завораживает, и я больше не замечаю ничего вокруг. Вспоминаю о реальности только тогда, когда понимаю, что подошла слишком близко и меня вот-вот обожжет паром, я даже вдохнуть не успею. Я и правда не успеваю, как меня обдает приятной прохладой, и в тот же момент я чувствую, что поток магии прервался.       Нужно сделать всего шаг вперед, протянуть руку и проверить, сработало ли, но от этого меня освобождает Герман. Потрогав самую толстую ветку, он кивает и жестом показывает отойти обратно к ребятам.       — А ловко он щит выставил, — едва слышно шепчет Даха.       — Кто? — таким же шелестящим шепотом уточняю я. Оглянувшись на Даху, вижу, как она кивает в сторону Германа. Надо же, а я и не заметила.       Никогда бы не подумала, что он станет меня спасать, тем более, от моей же ошибки. Ему проще было бы не вмешиваться или и вовсе добить меня — самый простой и доступный способ разорвать связь, одной проблемой меньше. Правда, сразу же возникла бы новая проблема, потому что связь душ не разрывается смертью, и я нужна Герману живой, иначе, если я не успею выправить все долги из прошлых жизней, его душа уничтожится вместе с моей. А может, еще чего похуже произойдет: мне сложно было угадать, что там, за чертой, но все существо заходилось первобытным страхом, стоило только подумать о том, чтобы наплевать на свое предназначение, сути которого я и до сих пор полностью не понимала.       Если бы понимала правильно, у меня давно уже был бы план.       В шоппере шуршит пакет с травами, которые я в спешке собирала перед выходом — Герман сказал. Повезло, что были запасы, хотя бадьян, который я добавляла себе почти в любой напиток, пришлось высыпать весь, без остатка, а подорожника, собранного летом, и так оставалось мало: я почти весь истратила на обереги. Маловато было и одуванчика: у меня редко получалось засушить его как надо, и больше половины каждого сбора безвозвратно портилось — но недостаток некоторых трав я щедро компенсировала полынью, которой всегда было в избытке, потому что у бабушки между огородами рос целый огромный куст. А вот лавровый лист и гвоздику пришлось брать прямо с кухни: никто из наших почти не использовал их для колдовства, только в качестве специй. Корицы я взяла целую коробку, но с истекшим сроком годности, если верить полустертому штампу; она была не очень вкусной, поэтому так и лежала в шкафчике, забытая, а хорошей не хватило бы: Герман сказал, что корицы нужно много. Если бы он предупредил заранее, я смогла бы достать что-то получше, но придется довольствоваться тем, что есть. На всякий случай я захватила еще защитных трав — хоть Герман ничего такого не упоминал, но без них не обходился ни один серьезный ритуал — и всю пачку соли из дома.       Огонь наконец схватился, и нам оставалось только наблюдать, как разгорается этот огромный костер. Такой большой мы разводили разве что на Бельтайн, и то мне казалось, что наш был поменьше, поскромнее, что ли. Забрав у меня пакет, Герман ходит кругами, бросая травы в огонь и произнося какие-то заклинания: слов не разобрать, только в отсветах, падающих на мужской силуэт, видно, как сосредоточен его профиль — как и всегда, впрочем, сосредоточен — и как еле заметно шевелятся его губы. Точно заклинания, не стихи же для Деда Мороза он там читает. Нам еще не разрешил подходить: видно, пока не время.       Он даже до сих пор не сказал никому, в чем конкретно заключается ритуал. Любой здравый смысл велел бы бежать без оглядки, но мы все еще здесь.       — Для защиты будет что-нибудь? — тихо поинтересовалась я, сама от себя не ожидав, но в окружающем мрачном безмолвии голос прозвучал неестественно громко. На немой вопрос Германа пришлось добавить: — Все-таки Самайн. Размытые границы миров, сущности, все дела.       Тут же достала из шоппера пачку соли и уже собиралась рассыпать ее вокруг, но Герман остановил меня:       — Не подходи, нельзя. Я сам.       — Можешь еще розмарин взять, — подсказала я.       Было непонятно, чего он так возится с самым простым и банальным действием, сопровождающим практически любое колдовство, и так потерянно смотрит в свой пакет.       — Что из этого розмарин? — наконец спросил он.       Некромант, блин, хренов. Колдун недоделанный. Как еще не помер до сих пор при такой-то умелой защите.       Быстро прогнав злость и уже с трудом сдерживая смех, я попыталась объяснить, но в итоге просто протянула ему мешочек с защитными травами: помимо розмарина, там были еще имбирь, мята, крапива и базилик, а еще я от души сыпанула туда толченой яичной скорлупы. Об ее защитных свойствах я прочитала несколько лет назад на зарубежном форуме, и на английском все это звучало гораздо красивее, но было неважно: лишь бы работало.       — Можешь не искать, здесь все подходит.       Пробурчав что-то невнятное — слабо угадывалось «спасибо» — Герман начинает создавать защитный круг.       Со стороны он выглядит воплощением уверенности, но я улавливаю колебания энергии: волнуется и даже как будто боится немного, хотя те же эмоции, пожалуй, сейчас испытываем мы все. Кажется, мне самой страшно до усрачки, но я стараюсь об этом не думать, и становится легче. Я не чувствую никакого подвоха, но стоит мыслям хоть немного отклониться от курса, как логика находит кучу несостыковок. Это ничего, это гораздо лучше, чем головой понимать, что все хорошо, но где-то под кожей, там, где начинается иррациональное, ощущать, что все не так.       Тогда приходится спасать ситуацию или хотя бы себя, а сейчас достаточно просто не думать о том, что мы пятеро одни в незнакомом лесу самайновской ночью, здесь не ловит никакая связь, не ходят люди, а привез нас сюда страшный с виду огромный человек, который при желании каждого из нас может убить голыми руками.       Если об этом не думать, то все и правда лучше некуда.       — Хна у кого-нибудь есть?       — Ты бы еще глаз Зевса спросил или тертый хвост единорога, — незамедлительно отвечает Даха. — Раньше нужно было говорить, я бы из дома взяла.       Герман выглядит слегка растерянным и подавленным — или это только мне кажется, потому что я и сама плохо понимаю, что происходит.       — Хотя бы ручка? — уточняет он как ни в чем не бывало.       — Какого цвета? — краем глаза вижу, как Слава достает из рюкзака пенал. Это я с огрызком карандаша училась три года, а у него при себе всегда целый комплект канцтоваров, и перед каждым учебным годом Славик скупает еще полмагазина.       — Любого? — то ли отвечает, то ли спрашивает Герман.       Не глядя Слава бросает ему ручку из пенала. В темноте не видно, какая это, но было бы здорово, если фиолетовая: моя любимая, с с блестками. Славик даже хотел мне ее подарить, но я отказалась: все равно веду конспекты коряво и все в одной тетради, а с такой классной ручкой пришлось бы стараться писать красиво, может быть, даже самое важное подчеркивать, а на последнем курсе чего уж начинать.       В следующий момент происходит что-то за гранью моего понимания: Герман в мгновение ока разбирает ручку и самым варварским образом выдувает из стержня все чернила на… мою керамическую подставку для благовоний. Я не знаю, что злит меня больше: расчленение ни в чем не повинной ручки или то, что он просто так взял что-то мое. Мог бы ведь просто попросить. Конечно, подставку я бы ни за что не отдала, но придумала бы подходящую альтернативу.       Очень хочется громко возмутиться, но момент не располагает: ребята, затаив дыхание, наблюдают за действиями Германа, и мне тоже, пожалуй, стоило бы. Отломив ветку орешника — я миллион раз попросила прощения у леса — он макает кончик в чернила.       — Кто первый?       Я умоляюще смотрю на Славика, он оглядывается на Лизу, а Лиза жмется поближе к Дахе, а Ваня делает вид, как будто не при делах и вообще попал сюда случайно. Как жаль, что мы не умеем общаться друг с другом без слов.       Первым лучше отправлять того, кого не жалко — мало ли что — и как только я об этом думаю, мне кажется, что прямо сейчас меня в восемь рук выпихнут вперед, на растерзание Герману, но никто не шевелится и как будто даже не дышит.       Мне самой, конечно, себя очень жалко, но если меня не толкнут в неизвестность, то первым все равно никто не выйдет: склонность к самопожертвованию негласно считалась у нас пропащим качеством, никак не помогающим в быту. Да и альтруизм тоже был не очень развит, это я сама поняла на практике: один раз согласишься подмести коридор не в свой день — и все, теперь ты навеки заложник совка и веника.       Вызываться сама я, конечно же, не собиралась: если Герману нужно, пусть сам кого-нибудь дергает. Но, задумавшись, я теряю ощущение пространства и, пошатнувшись, выставляю вперед ногу, чтобы удержать равновесие. Герман воспринимает это как добровольное желание, и оправдываться и отпираться теперь уже кажется глупым ребячеством. Мне ничего не остается, кроме как, сдавленно кашлянув, подойти к нему.       — Давай руки, — только и произносит он. Да, странно было бы ожидать речей о героизме или хотя бы благодарности за то, что вышла первой, когда никто не хотел.       Куртку приходится снять — рукава очень уж длинные — и вот я уже завороженно наблюдаю, как Герман черной пастой — я облегченно выдыхаю, узнав, что любимая ручка не пострадала, — выводит на моих ладонях витиеватые узоры. На левой — очень похоже на сигилы, значение которых не узнать без автора, а на правой — глаз, почти в точности как на ведьмовских рунах. По бокам от него на кожу ложатся символы солнца и луны.       Герман произносит странные слова на незнакомом языке, не похожем ни на один из тех, что я слышала — а слышала я много с тех пор, как исследовала взаимосвязи колдовства и языка, на котором оно производится.       Запоздало я понимаю, что ритуал посвящения в Орден Хранителей уже начался.       Герман продолжает и продолжает говорить, а я чувствую себя не в своей тарелке: он ведь не объяснил, что нужно делать, а стоять столбом было до жути неловко и неуютно. Спрашивать уже поздно, и остается только надеяться, что он как-нибудь аккуратненько мне подскажет, иначе я точно все сделаю неправильно и завалю весь ритуал.       Рисунки на руках начинают наполняться светом, когда я понимаю, что не могу пошевелиться — только смотреть, как золотистое свечение складывается в узор ровно по черным линиям. Наверное, сигилы нужны для посвящения, а глаз — что-то вроде энергетической метки, по которой члены Ордена могут проверить своих. В день появления Германа Лиза предполагала, что что-то такое точно должно быть.       Когда свет от ладоней пробирается дальше, под рукава блузки, Герман направляет меня к костру. Дым от него закручивается вопреки всем законам физики и магии, и я точно уверена, что такого еще не встречала. Наверное, это единственная причина, удержавшая меня, чтобы не сорваться с места и не убежать. А может, я просто пропащая дура, потому что кто еще пойдет в костер по своей воле?       Сейчас самое время напоследок пошутить про то, как в средневековье сжигали ведьм, но на голову неприятной тяжестью падают капли воды: снова Герман, на этот раз — брызнул на меня чем-то, а значит, волосы в этих местах распушатся и выглядеть я буду просто ужасно, но теперь уже поздно об этом думать.       До огня остается меньше полуметра, и я еще раз вопросительно смотрю на него, уточняя, правильно ли поняла задумку. Что ж, остается только надеяться, что если на самом деле в двухметровый костер шагать не нужно, то кто-нибудь хотя бы попробует меня оттуда вытащить.       Герман переходит на другую сторону, причем нормально, вокруг костра, а не через него. «Я жду тебя», — слышится в голове, и голос вроде Германа, но одновременно как будто не его, вездесущий и безликий. Как назло, на ум снова лезут шутки, такие неуместные сейчас, но если я переживу этот ритуал, то после отыграюсь сполна.       Всего-то шаг остался, но я всячески стараюсь оттянуть момент, потому что остатки инстинкта самосохранения у меня еще есть.       За секунду до меня прошибает догадка: что, если я так отталкиваю ритуал посвящения не из-за опасений по поводу дара? Ведь и правда не из-за них, дело в Германе. Нам бы вообще не пересекаться никогда больше, но теперь к тонкой нити, связавшей наши души через века и хоровод разных жизней, прибавится еще одна, паутиной соединяющая всех членов Ордена. К такому меня жизнь точно не готовила.       У меня есть буквально доля секунды, чтобы отступить, а отмазку я придумаю как-нибудь после, но вместо этого я вскидываю голову и, глядя в глаза неизвестности, делаю шаг вперед.       Меня даже не обжигает, но я как будто раздваиваюсь: одновременно я здесь и не здесь, твердо стою на земле и в то же время парю в воздухе, невесомая, легче пера.       Мне кажется, что я не двигаюсь, я вообще теряю ощущение своего тела, но вдруг все заканчивается: так же внезапно, как и началось, и я почти даже без удивления обнаруживаю себя по ту сторону костра.       Огонь за моей спиной вспыхивает пронзительно-золотым — или это произошло еще тогда, когда я в него зашла? — а узоры с рук пропадают сами собой. Как будто не просто ничего не изменилось, а ничего и не было, но по спокойному взгляду Германа и короткому кивку я понимаю, что все прошло как надо.       — Стой здесь, — распоряжается он.       — Зачем? — меня переполняет такая легкость, что я запросто могу еще раз взлететь.       Впервые за эти несколько дней Герман улыбается — по-настоящему — и это даже не похоже на нервный тик, издевательские кривляния или оскал убийцы, и передо мной как будто совсем другой, совершенно нормальный человек.       — Во время ритуала на этой стороне костра всегда должен оставаться кто-то из членов Ордена.