Однажды в двадцать первом веке

      Половина следующего дня прошла в молчаливом напряжении: на всех лекциях Славик строчил конспекты, а я, уклоняясь от преподских глаз, просматривала сайты для поиска работы, и ни один из доступных вариантов мне не нравился. Я даже залезла в раздел вакансий на полный рабочий день — мне не впервой было пропускать учебу, выкрутилась бы — но там дела обстояли еще хуже.       Может, поспрашиваю потом у одногруппников, кто-то же точно подрабатывает. А может, заведу профессиональные аккаунты в соцсетях и запущу рекламу, чтобы привлечь больше клиентов. В любом случае, трудоустройство пока откладывалось хотя бы потому, что пары уже закончились, и пора было возвращаться домой.       — Кофе будешь? — спросил Слава, стоило нам выйти на улицу. — Мне стипуха пришла.       Я согласно кивнула. Я не видела стипендии примерно с тех пор, как попала в Орден, и только удивлялась, как Славке удается держаться на повышенной все четыре курса.       Мы идем даже не в привычный «Кофикс», а в другое место: друг говорит, что недавно видел кофейню с интересным меню. Настолько интересным, что я не поняла половину названий, но еще раз пробежав глазами по строчкам, все-таки нашла то, что нужно.       — Тыквенный раф, — улыбнувшись баристе, озвучиваю я. Никогда не любила ни латте, ни капучино, ни вообще какие угодно напитки на молоке. Тратить деньги на американо было вообще нелогично, когда такой же кофе можно сделать себе и дома, а раф — раф был напитком богов примерно наравне с глинтвейном.       — Мяу, — передразнивает Славик, — ладно, мне то же самое. Все-таки когда еще пить тыквенный кофе, если не в октябре.       Мы прогуливаемся по центру, болтая о всякой всячине — я стараюсь уводить тему разговора подальше от учебы — и обсуждая, что же все-таки могло случиться с Марьей Степановной. Любуясь яркими желто-оранжевыми, прямо как мои колготки сегодня, осенними листьями, я совсем не замечаю, куда именно мы идем, но даже не удивляюсь, когда, подняв взгляд, обнаруживаю вокруг Немигу: ноги сами повели нас привычной дорогой.       Мы проходим и мимо магазинчика, откуда я вчера сбежала, и, несмотря на хорошую погоду, мне резко становится неуютно, и хочется срочно где-нибудь спрятаться, да только ни от судьбы, ни от самой себя сбежать не выйдет. Слава не понимает, почему я, схватив его за руку, ускоряю шаг, но послушно идет следом, и я как никогда благодарна, что хотя бы сейчас он ничего не спрашивает.       Дружить со Славиком было классно еще и потому, что у нас были абсолютно разные взгляды почти на все жизненные вопросы: от вкусов в еде до колдовства, от подхода к учебе до любимых фильмов. И тем не менее, мы никогда не спорили друг с другом, хотя с другими собеседниками могло доходить чуть ли не до драки, и даже непостижимым волшебным образом нам удавалось сойтись на какой-нибудь пицце из «Додо» и выбрать, что смотреть на ноутбуке, когда друг приходил в гости.       — Точно, сегодня же вторник, — мой любимый день недели, потому что именно по вторникам мы со Славой устраивали посиделки, потому что именно по вторникам можно было взять две пиццы по цене одной. — Пошли за пиццей.       — Шесть человек и кот, — напоминает друг.       Обычно дома в это время была только Даха, с которой мы делились пиццей, и иногда Лиза, если освобождалась пораньше, но в этом семестре ее загрузили по полной, и мы всегда оставляли ей пару кусков. Но теперь с нами жил еще и Герман, да и Ваня с учетом сложившихся обстоятельств наверняка постарается больше времени проводить дома.       Решение приходит практически моментально.       — Вроде бы недавно они сделали акцию и на доставку, если заказать четыре пиццы, — параллельно открываю приложение, чтобы проверить. — Да, в доставке четыре пиццы по цене двух. Просто скажем Герману, что скидываемся пополам.       — Только…       — …говоришь ты. Я первая сказала!       — А я первый подумал!       По пути домой друг еще пытается привести аргументы вроде того, что раз идея моя, то мне и разбираться, но бесполезно: меня не переспорить.       Слишком поздно я понимаю, что раз Герман будет скидываться, то и в выборе пиццы захочет принять участие. Это как раз в мои планы не входило: я думала, пользуясь случаем, наконец-то заказать что-нибудь такое, что Славик не ест: раз пиццы целых четыре, то можно себе позволить.       — Я всеядный, — отзывается Ваня из своей комнаты, — выбирайте любые.       Отлично, значит, вчетвером мы просто выберем по одной пицце. Меня разрывает между «карбонарой» и «песто», но я все-таки останавливаюсь на последней, потому что уж ее-то точно никто не закажет, кроме меня. Даха сразу просит «жюльен», которую мы ели две недели назад, а Славик, естественно, выбирает «домашнюю». Как ни странно, за «карбонару» голосует Герман. Я бы заподозрила, что он прочитал мои мысли, но такое было не под силу даже Марье Степановне, куда уж ему.       Приложение обещает доставку в течение часа, а пока что я строю планы на грядущий Самайн, попутно выбирая фильм вместе со Славой. Душа просит чего-нибудь атмосферного, например, мою любимую «Сонную лощину» или «Труп невесты», но друг хочет чего-нибудь кровавого и вампирского, а меня, как назло, тянет посмотреть какую-нибудь историю любви в мистических декорациях. Славик вспоминает, что этой осенью мы еще не смотрели «Сумерки», но настроение вообще не подходит.       — Понимаешь, я хочу смотреть весь фильм на красивого героического мужика, — объясняю я.       Пожалуй, я могла бы приготовить тыквенную коврижку, а из несладкого — запечь тыкву с пряностями и сделать макароны с сыром и сливками в тыквенном горшочке. Дело было в том, что мы с Лизой на прошлых выходных привезли от бабушек по четыре тыквы: небольших, но тяжелых, Славик еле дотащил. Тыкв осталось еще целых пять, потому что никто, кроме меня, не любил с ними возиться, и Самайн был отличной возможностью разделаться с двумя-тремя тыквами за раз.       Друг только вздыхает.       — Таких вампиров в кино не бывает. Окей, просто скажи: «Мумия», «Властелин Колец» или «Индиана Джонс»? — перечисляет он.       — Это не октябрьские фильмы! — приходится встать, чтобы достать с полки блокнот, где я записывала любимые фильмы для каждого месяца. — Просто назови число.       Пить будем традиционно глинтвейн, других вариантов и не было. Нужно будет посмотреть, какие специи заканчиваются, и докупить их завтра после пар, а еще не забыть лимон.       — Ладно, пусть будет четыре.       — Супер, — я убираю блокнот обратно. — Значит, «Ван Хельсинг».       Нужно еще обсудить с ребятами, как они планируют провести ночь Самайна. Даха и Славик, наверное, будут со своим ковеном, как и на остальные семь праздников: исключением была только Лита, потому что на следующий день у нас обычно был экзамен с самого утра, и друг предпочитал ездить с нами на Дрозды, прихватив пачку конспектов, которые я постоянно пыталась сжечь в ритуальном костре.       Пока курьера с пиццей еще нет, я даже успеваю сделать несколько раскладов и отправить заказчице в голосовых подкаст почти на десять минут. Надеюсь, она останется довольна результатом, хотя все прогнозы не очень утешительные. Скорее всего, захочет, чтобы я поколдовала и исправила ее личную жизнь, но придется отказать: все-таки у меня есть принципы, и даже от самой страшной порчи и то выходит меньше негативных последствий, чем от приворота. Отказывать в помощи, вообще-то, я не могла, но из соображений, что привороты — это только во вред всем, такой отказ не наносил ущерба моему дару.       Если подумать, у моей магии было как минимум одно серьезное отличие от викканской: викка верили в закон троекратного возвращения. То есть, каждое действие возвращается, усиленное в три раза. У меня было совсем другое явление, больше характерное для магии вуду: любое действие или ритуал возвращались в обратном смысле. То есть, в ответ на что-то доброе и хорошее, например, бескорыстную помощь, я страдала, а после совершенного зла вроде порчи или даже крохотного сглаза чувствовала прилив сил, и таким образом сохранялся баланс. Вот Лиза, например, ни философии викка, ни самой религии никогда не разделяла, да и магия ее заключалась несколько в другом, но этот принцип тройного возврата работал на ней больше, чем на ком-либо другом. Волшебство, да и только.       Одновременно с уведомлением о доставке слышится звонок в дверь — наверняка от курьера. Вооружившись Славкиной картой, я иду забирать наши четыре пиццы, но в тамбуре сталкиваюсь с Германом, который меня опередил. Хорошо, что вышло не наоборот, а то сама я точно выронила бы из рук коробки — от неожиданности — а он даже бровью не повел, удержал, хотя я влетела на всей скорости, подгоняемая желанием поскорее пообедать любимой едой: любимее пиццы был только тыквенный пирог.       Наверное, стоит что-нибудь сказать, но я не хочу ляпнуть какую-нибудь глупость: рядом с ним у меня сносит крышу из-за нашей проклятой магической связи. Может, в этот момент Герман подумал то же самое, потому что и он предпочел молчать, и такой расклад меня очень устраивает. От него головокружительно пахнет дымом и можжевельником, и хорошо знакомое сочетание раскрывается вдруг по-новому: не привычной скруткой на очищение, а ритуальным костром, от которого веет мертвецким холодом. Темно-синие ягоды, облепившие можжевеловый куст, так и манят их собрать, но только я пытаюсь дотянуться — ускользают из-под пальцев, складываются в незнакомые руны и знаки, которые мне не расшифровать.       Тряхнув головой, я прогоняю видение и первой возвращаюсь в квартиру. Просто минимизировать контакт, избегать друг друга, насколько это возможно. Было бы гораздо сложнее, если бы Герман мне понравился, но этот гражданин был довольно угрюмым и неприятным типом, каких я всегда обходила стороной. Даже близко не в моем вкусе, и я была бы еще счастливее, если бы убедилась, что и он предпочитает какой-нибудь другой типаж женщин.       В наш со Славиком традиционный вторничный уклад на этот раз тоже вносятся изменения: все как-то вдруг стекаются в нашу комнату, и смотреть фильм тоже собираются вместе с нами. Я могла еще объяснить компанию Германа, который вообще никак не поддавался моему пониманию, но удивляет Даха, сменившая гнев на милость. Вообще-то, она очень настороженно относилась ко всем чужакам, Дракулу вон до сих пор гоняет по квартире веником, если ее что-то не устраивает, хотя вампир за последние два месяца стал нам уже как родной.       Но Герман за неполные сутки успел открыть столько нового об Ордене, сколько никому из нас и не снилось. Пока мы пытались справиться с внезапным и пугающим исчезновением Марьи Степановны и переварить шокирующую правду, свалившийся на наши головы некромант был предельно спокоен и не терял самообладания. Я уже не могу вспомнить, назначал ли его кто-нибудь главным и заводилась ли вообще эта тема, но помимо формального начальника все признали его негласным лидером. Я могла бы поспорить, что не все, но если уж даже Даха — значит, точно никто не против Германа.       Смотреть «Ван Хельсинга» впятером не сильно хуже, чем вдвоем: есть в этом некая атмосфера единения. Но и вволю поплакать над концовкой тоже не получается, потому что одно дело — рыдать лучшему другу в плечо, когда никто больше этого не видит, и совсем другое — обливаться слезами и размазывать тушь на глазах у всех. Но сдержаться совсем не выходит, и я поглубже закапываюсь в плед, шмыгая носом. Нужно было все-таки выбирать фильм с хэппи-эндом, где герои в конце останутся вместе и счастливы. Согласилась бы лучше на «Мумию», там как раз есть и вторая часть, ничуть не хуже первой.       Хотя и в таком финале есть смысл, особенно для меня, знающей, что тема любви и счастья для меня закрыта. Все слишком честно и правильно, совсем как в жизни, и от этого я тихонько, пока никто не видит, прячусь под плед с головой, разревевшись окончательно. До боли хочется, чтобы кто-нибудь понял, обнял и пожалел, но от этого обычно становится только хуже, и приходится быстрее успокаиваться самой, пока меня не рассекретили. А вообще хорошо, что вампиры спят днем: Дракула точно не удержался бы от комментариев, что в фильме все искажено до неузнаваемости, да и вообще актер даже на него не похож.       Проверить эти факты нельзя: за пятьсот лет кто угодно изменится до неузнаваемости. Перед нами граф Дракула предстал совсем не тем, что в многочисленных фильмах и книгах, и даже не таким, каким его описывают исторические источники. Он был несколько старомодным, но вполне на современной волне, если учесть, что он родился больше половины тысячелетия назад; очень вежливым, даже немного застенчивым, и этому еще больше способствовали постоянные гонения со стороны Дахи. За два месяца мы не наблюдали ни кровожадности, ни жестокости, ни воинственности. Может, так оно и было когда-то, но создавалось ощущение, что самому румынскому графу столь долгая жизнь уже до смерти надоела, и он бы, может, и рад был променять ее на забвение, если бы только мог.       — У тебя там все в порядке? — слышится снаружи, а затем кто-то несколько раз дергает мой импровизированный домик из пледа.       — Угу, — проглотив остатки слез, как можно позитивнее мычу в ответ и наугад вытираю глаза. — У меня просто гриб с пиццы упал, — выныриваю наружу, изо всех сил делая жизнерадостное лицо, как будто это не я пару минут назад чувствовала себя самой несчастной на свете.       Недоверчиво оценив мой вид и ни капли не поверив, Славик зачем-то замечает:       — Да ладно, Мамай бы доел.       А со всякой нечистью у него и правда выходит общаться лучше, чем с людьми.       — Грибами я не готова делиться даже с Мамаем! — скорчив смешную рожу, возражаю я, одновременно с этим бросая коту добычу в виде кусочка курицы в сыре. Мамай смешно прыгает за ним, пытаясь поймать на лету, но промахивается и совершает еще один охотничий прыжок — на этот раз удачный. — А вообще он кот, ему их, наверное, нельзя.       — Как будто ему можно все то, что он крадет со стола, — закатив глаза, ворчит Слава. С Мамаем у них установились крепкие отношения из взаимного недоверия и постоянного ворчания, но обоих, похоже, это устраивало. Людей мой кот в целом любил — по крайней мере, почти не кусался, если его не провоцировать, — но со Славкой произошел какой-то сбой. Не исключено, что все из-за потусторонних сущностей, с которыми друг постоянно имел дело, или из-за его родового демона-защитника.       Уж кого Мамай точно должен невзлюбить, так это Германа: если не из солидарности ко мне, так хотя бы потому, что он некромант, животные ведь такое чувствуют. Но кот, разделавшись с курицей, залазит на колени именно к Герману, бодается и мурчит, хотя раньше не вел себя так вообще ни с одним человеком, кроме меня, — но я не в счет, я ведь его растила с тех времен, когда он был совсем крошечным котенком и умещался на ладони.       — Главное, чтобы котик был счастлив, — миролюбиво отвечаю я, не переставая гипнотизировать взглядом и правда абсолютно счастливого кота, который все так же ластится к некроманту, не понимающему, как на такое реагировать.       На фоне автоматически играют короткие видео со смешными енотами, и я даже забываю, что мы смотрим мой личный плейлист. Осознание приходит одновременно с заставкой «Ранеток»: я успеваю вскочить с места и метнуться к ноутбуку ровно в последний момент, пока текст песни еще не успел начаться, и никто ничего не понял. Мою страсть к старым девчоночьим сериалам, опять же, разделял только Славик, но помимо него в комнате еще три человека, и лучше им не знать, иначе это станет главной темой для шуток на ближайшие пару недель.       От страха я нажимаю не на паузу, а на следующую серию, потом случайно задеваю тачпад рукавом и включаю «Друзья ангелов». В один момент я и вовсе забываю, как пользоваться компьютером, и тыкаю вообще во все кнопки, какие только вижу, пока наконец не переключаюсь на «Легенду о Коловрате». Давно пора было рассортировать разноплановые видео по разным плейлистам, чтобы не возникало таких ситуаций, но обычно мы смотрели что-нибудь только вдвоем со Славиком, от которого не было секретов, да и ноут стоял у меня на коленях, и мне не приходилось на пути к нему скакать через коробки с пиццей.       — Еще целый фильм? — устало протянула Даха. — Лучше тогда что-нибудь про ведьм.       — Блин, я уже настроилась на этот, — о том, что мне не очень нравится лишний раз поднимать задницу и пробираться к ноуту, я тактично умолчала. — Ладно, что ты предлагаешь? — уточнила я, чтобы вбить название в поиске.       — «Практическая магия» или «Колдунья» с Николь Кидман, — оживилась она. — Что покороче, то и ставь, уже сил нет пялиться в экран.       — Давайте этот оставим, — запротестовал Ваня.       — Согласен, — кивнул Герман. Да это уже какой-то парад любезностей с его стороны: наверняка ему что-то от меня надо, вот и пытается задобрить всякими мелочами. Готова поспорить, он скажет, что скидываться на пиццу, которую он оплачивал один, не нужно, но и напоминать об этом сама я тоже не собираюсь: на всякий случай деньгами лучше не рисковать.       Даха ворчит что-то недовольное, а к середине фильма и вовсе утыкается в свой телефон. Оставив Лизе по куску от каждой пиццы, я убираю остальные коробки в коридор, чтобы тот, кто первым будет выходить из квартиры, не забыл их вынести.       Возвращаться в комнату не хочется, несмотря на душевную атмосферу единения, царящую внутри, и я направляюсь на кухню — заварить чай и заодно поразмышлять о том, что со всеми нами будет дальше. Когда чайник уже начинает греметь от закипающей воды, ко мне присоединяется Герман. Только его мне сейчас, блин, не хватало.       — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю машинально, не задумываясь.       Рот некроманта странно ползет в сторону — возможно, это было подобие улыбки, но выглядело чересчур жутко.       — Живу, — безэмоционально отвечает он. — Со вчерашнего дня, если ты не забыла.       — Забудешь такое, — тихо ворчу я. Глупо вышло: я ведь совсем не это имела в виду.       — И часто вы так собираетесь?       — Все вместе — нет, это только у нас со Славкой традиция по вторникам, — выключив плиту, заливаю кипяток в заварник.       — Вы…       По его интонации легко угадывается вопрос, но я не даю озвучить до конца, отвечаю на опережение:       — Друзья, — чуть помедлив, добавляю: — лучшие.       Несмотря на то, что я «читала» Германа вчера, да еще и целых два раза, его истинные чувства и эмоции все равно оставались загадкой за семью печатями. Но это было уже только моей проблемой, личной, ведь самое главное я узнала: он честен с нами если не во всем, то хотя бы в вопросах Ордена. Ему можно доверять как коллеге или даже новому начальнику, но в остальном — я бы не хотела рисковать своей душой просто так.       По кухне расползается запах можжевельника и корицы, которых я щедро насыпала к заварке.       Наполнив любимую кружку, я собираюсь уходить, старательно делая вид, что Германа здесь нет, но он преграждает мне путь.       — Нам надо поговорить.       С чашкой, полной кипятка, вариантов у меня немного, и я только и могу, что исподлобья взглянуть в чересчур неживые для человека глаза.       — О чем?       — Я навел справки, — начинает он, — мы были знакомы в одной из прошлых жизней.       С некоторым злорадством я отмечаю про себя, что мой чай с травами перебивает запах Германа, а еще — что можжевельник в чашке как будто совсем другой и пахнет иначе. Пар поднимается все выше, щекочет нос, и, если бы не некромант на кухне, я бы почувствовала себя абсолютно счастливой.       — Какие обтекаемые формулировки, — усмехаюсь я. — Если мне не изменяет память, мы скрепили наши души, создали магическую связь, — о том, что у нас была безумная любовь, я предпочитаю промолчать от греха подальше. Наверняка он это знает и сам, раз «навел справки».       Герман кивает.       — Верно, — смотрит, не моргая, и от этих гляделок я начинаю чувствовать резь в глазах. — И эту связь нужно разорвать.       — Каким образом?       Он пожимает плечами, будто это не его идея, будто ему вообще все равно, будто это вовсе не наши души завязаны крепче любого узла.       — Придумаем, — наконец произносит он.       — Зашибись, — я эмоционально взмахиваю руками, и свежезаваренный чай выплескивается из кружки, не выдержав таких потрясений. — Не то чтобы я против, но…       — Эта связь будет только крепчать и в конце концов погубит нас обоих, — жестко перебивает Герман. — Не знаю, как ты, а я умирать просто так не собираюсь.       — Чудненько, — поворачиваюсь, чтобы все-таки вернуться в комнату. — Как найдешь способ — дай знать.       Выражение его лица меняется: не такой реакции ожидал.       — А что в это время будешь делать ты?       — Ничего, — я пожала плечами. — То же, что и всегда.       Пройти мне, естественно, никто не дает.       — Если ты не поняла, то связь между нами — точнее, нашими душами — опасна и для тебя тоже, — не скрывая раздражения, повторно разъясняет Герман. — Мы должны избавиться от нее как можно скорее.       — Ну, до двадцати лет я, как видишь, прекрасно дожила и с этой мистической связью, — с напускным безразличием возражаю я. — До вчерашнего дня все было просто отлично.       — Так было до нашей встречи, — уточняет Герман. — Теперь мы живем в одной квартире и занимаемся общим делом. И оба знаем о том, что наши души соединены, — добавляет он. — Мы оба уничтожим либо друг друга, либо сами себя.       — Тебя никто не заставлял здесь жить, — зашипела я. — Сам пришел, меня крайней не делай.       — Да откуда я мог знать?! — чуть ли не кричит он, все-таки проиграв эмоциям. — Может, ты даже права, и если бы мы не встретились, и правда обошлось бы, я не знаю. Но, как видишь, дела обстоят иначе, — вдруг тяжело вздохнув, Герман отбрасывает волосы со лба. — Наша встреча уже повлияла и на тебя, и на меня. Процесс запущен.       От бессилия я прислоняюсь спиной к стене, откидываю голову назад, упираясь взглядом в потрескавшуюся побелку на потолке.       — Хорошо, — скрещиваю руки на груди, — и что, по-твоему, я должна делать? У меня как-то не случилось библиотеки из древних гримуаров, мне неоткуда брать информацию. Да и сейчас есть дела поважнее. Нужно выяснить, что случилось с Марьей Степановной.       — Оставь это мне, — мрачно произносит Герман. Ей-богу, как будто не говорит, а гвозди забивает.       — Ты сказал вчера, что ее нет среди мертвых, — вспоминаю я. — Значит, она жива и может находиться в опасности прямо сейчас. Мы слышали, что объявились охотники на ведьм…       — В Бресте, — без энтузиазма подхватывает он. — Я знаю, их цель — местный ковен. К маме они не имеют никакого отношения.       — Она могла бы помочь нам разорвать связь, — размышляю я. — Если, конечно, у тебя нет такого же доступа к тайным знаниям Ордена.       — Нет, — соглашается Герман. — Поэтому и не справлюсь один.       — Даже по сравнению с тобой я не знаю примерно ничего, — устало выдыхаю в ответ. — Я не могу.       Он нависает надо мной, вынуждая смотреть прямо в глаза, и я дурею от одного только взгляда. Приходится, как мантру, напоминать себе держаться и не реагировать. По сравнению со вчерашним днем это дается только сложнее.       — Тебе и не нужно знать, — Герман делает акцент на последнем слове. — Достаточно чувствовать, и тогда сможешь вообще все.       Защитный барьер, который я в это время возводила между нами, трещит по швам, никак не желает закрепляться, и если продолжать, то потрачу на это все силы.       — Я чувствую, что хочу, чтобы меня оставили в покое, — клянусь, если бы я умела убивать взглядом, то Герман был бы уже мертв. — Этого достаточно?       Ничего не ответив, он возвращается в комнату, только перед дверью бросает через плечо:       — Кстати, за пиццу можете не скидываться, — так ожидаемо, что у меня вырывается нервно-истерический смешок.       На самом деле я бы с радостью досмотрела фильм, но сейчас мне просто необходимо побыть одной. Приду ближе к концовке, хотя бы проконтролировать, что следующим в плейлисте не включится ничего, что я не хотела бы показывать.       Телефон пищит уведомлением о зачислении денег на карту. Пятьдесят рублей — очень неплохо, я ведь не назначала цены, и обычно даже за целую серию раскладов дают не больше тридцати. Следом приходит новое сообщение от клиентки с благодарностью и вопросом о привороте, как я и ожидала, но отвечать сейчас нет сил, и я просто смахиваю уведомление, как будто его не видела. Напишу ей позже, когда придумаю рабочее объяснение, почему привороты — это табу. Почему-то правде никто никогда не верил. Бывали и случаи, когда после моего отказа люди шли к другой ведьме, которая делала приворот, — а потом, спустя время, клиентка снова приходила ко мне с просьбой снять все то, что ей наколдовали. Чтобы не делать себе лишней работы, приходилось выкручиваться и придумывать такие доводы, после которых клиент и думать забудет о каких угодно ритуалах.       Чтобы отвлечься, я пишу в заметках список продуктов, которые нужно купить к Самайну. Завтра после пар займусь генеральной уборкой, а может, вообще не пойду в универ, чтобы с утра пораньше припахать Даху помогать. Перед Самайном всегда важно очистить и дом, и душу, вынести весь мусор из своей жизни, но этот раз обещает быть незабываемым. Если бы еще знать, как избавиться от Германа, который возник из ниоткуда как раз в такое неподходящее время.       Уловив из коридора шуршание картонных коробок, я спешу туда: как раз вовремя, чтобы перепрятать Лизину пиццу от посягательств Мамая. Пряный и травяной запах, исходящий от новой горячей чашки чая, напоминает о еще одном важном деле, и в заметку к списку продуктов я приписываю напоминание очистить квартиру скруткой — для профилактики.       Не успеваю я сохранить запись, как в уши врывается мелодия звонка, и от неожиданности я роняю телефон на пол. Хорошо, что хотя бы не разлила чай снова. Подняв орущий гаджет обратно, я даже не расстраиваюсь из-за трещины на защитке, все равно уже не первая, просто ставлю мысленный пунктик переклеить стекло, когда будет возможность. Эта мысль проходит где-то на задворках сознания, фоном, потому что все внимание приковано к горящему на экране вызова имени Марьи Степановны.       Как только я дрожащими пальцами смахиваю вызов в сторону «принять», из трубки доносится жуткий звук, очень похожий на то, как когти царапают трубы изнутри — я знаю, Мамай однажды умудрился залезть в сломанную трубу под раковиной — а затем замогильная тишина, не похожая ни на что вообще. Даже непонятно, слышу я ее из трубки или она звучит только в моей голове.       Вызов прекращается сам: парализованная иррациональным, первобытным страхом, я не могу даже нажать на кнопку сброса. Из ступора меня выводит кот, который осторожно подходит ближе, трется о ногу, безбожно шерстя черные джинсы. Только сейчас до меня доходит, что напуганный Мамай все это время просидел, забившись в дальний угол, а это значит только то, что звонило и правда что-то потустороннее: если мое чутье могло бы подвести на фоне стресса, то кошачье — никогда.       Залпом осушив всю кружку, я думаю, стоит ли кому-то говорить о случившемся и каков шанс, что мои слова воспримут всерьез: ребят как будто и вовсе не заботила судьба начальницы, а может, они просто не подавали вида. Горло жжет осадок из корицы, который я проглотила вместе с чаем, и в этот момент я готова на что угодно, даже согласиться с Германом, лишь бы эти странности прекратились.