Часть 20
26 сентября 2023 г., 16:34
– Это не смешно, Торп, – тонкие пальцы сжимаются в аккуратные кулачки. На кой черт она повелась на уговоры поехавшего художника и согласилась на эту авантюру. Аддамсы не сдаются, но вот уже второй раз в жизни Уэнсдей хочет позорно сбежать – и виной тому опять Ксавье, мать его Торп.
– Ты такая трусиха, Аддамс, – выдыхает в макушку девушки. – Я знаю, как сделать так, чтобы ты расслабилась, – притягивает брюнетку ближе, наматывая на кулак одну из привычных кос.
– Я все еще могу отрезать твой язык ритуальным клинком или ножом для писем, – у нормальных людей угрозы Уэнсдей вызывают ужас, но Ксавье лишь приглушенно смеется. Какого дьявола она позволила ему пробраться там глубоко под кожу, выучить все привычки? Как он смеет не бояться ее?
Ответ кажется до ужаса банальным и тошнотворным – она поддалась гормонам и, черт бы его побрал, влюбилась. Самое кошмарное в этом было то, что дурацкое чувство оказалось взаимным, и вместо удовлетворительных душевных самоистязаний она получила бойфренда? Парня? Отвратительно. Мать вне себя от счастья и того, что кто-то выломал с корнем все ее принципы и предубеждения – и плевать, что этим кем-то стал Торп.
Сухие губы художника привычно находят ее – за время их "каникул" это происходило так часто, что стало восприниматься как само собой разумеющееся. Уэнсдей чувствует себя хорошо, прижимаясь к телу Ксавье, перебирая его русые пряди, ловя безумные взгляды – отец смотрит на мать с точно таким же обожанием. И, как бы девушка не сопротивлялась, она все больше становится похожей на Мортишу. Это злит и выводит из себя.
– Уэнс, я подумал... Пожалуй, мы действительно можем пропустить сегодняшний день и заняться чем-то другим? Ларч никому не скажет... – художник настойчиво задирает полосатый свитер девушки, обжигая аномально холодную кожу горячими прикосновениями. Мозг натурально плавится, а пульс резко подскакивает до ста пятидесяти ударов. Невероятно, как тактильный контакт может воздействовать на Аддамс.
– Нет, ты прав. Нас уже ждут в академии. Ты же не хочешь потом объясняться с моим отцом, почему мы не доехали до Невермора? – Ксавье разочарованно вздыхает.
– Умеешь ты прикончить мой долбаный стояк словами о Го... Мистере Аддамсе, – опасливо посматривает на свою спутницу.
Дальнейшие десять минут проходят в тишине – Уэнсдей абсолютно не готова к тому вниманию, которое свалится на нее сейчас. Ее бесили пересуды еще с первого дня в школе, а сейчас... Ох, у сплетников явно появится еще больше поводов перемыть косточки девушке. Остается упиваться мыслью, что потом она пересчитает эти же кости каждому треплу, которое не так посмотрит на нее. И плевать, что она знает – в организме человека двести шесть костей. Вдруг у изгоев и здесь есть отличия от нормисов?
Ксавье не трогает Аддамс – он сам до конца не привык, что эта девушка теперь его. Всецело. Без каких-либо "но". Художник готов воткнуть карандаш в глотку любому, кто не так вздохнет рядом с ней. Это пугает и вдохновляет одновременно..
Наконец, катафалк триумфально въезжает на территорию Невермора.
Лица подростков-изгоев при виде катафалка можно снимать крупным кадром. Ощущение, что время резко остановилось. Первой из ступора выходит Энид – блондинка срывается с места, оставив растерянного Аякса, и бежит к автомобилю. Волчица дергает за ручку двери, но вместо угрюмой соседки встречается взглядом с Ксавье.
– Привет, Энид, – старается выглядеть как можно более невозмутимым. Об их с Уэнсдей отношениях знал только Петрополус – и в этот раз Аддамс была убедительна в запугивании, чтобы горгона держал язык за зубами и не говорил даже своей девушке.
– Здравствуй, Энид, – брюнетка выходит с другой стороны, не оставляя Торпу шанса проявить "патриархальные замашки". С того момента, как они решили начать все с чистого листа, художник буквально выводил из себя устаревшими условностями – подать руку, пропустить вперед, заказать бесполезный веник высотой с саму девушку. Складывалось ощущение, что Торп вобрал в себя все существующие стереотипы о галантности, чем, без сомнений, подкупил мнение Мортиши о себе.
– Ты... Он... Вы... Но как? – кажется, появление изгоев в качестве пары здорово повлияло на способность волчицы связно мыслить. Она переводила взгляд с Уэнсдей на Ксавье и обратно, не зная, с кого или чего начать.
– Какой информативный поток сознания, – саркастично комментирует Аддамс. – Энид, даже не думай, что я что-нибудь буду объяснять.
– Нет, Уэнсдей Фрайдей Аддамс! Ты расскажешь мне все! – восклицает блондинка. Синклер хватает соседку за руку и буквально тащит в их комнату. – Я умру от любопытства!
– Я обязательно приду на твои похороны, – уголки вишневых губ дергаются в едва заметной улыбке.
– Уэнсдей!
***
Пока Синклер пытает брюнетку расспросами, Торпа находит Бьянка. Девушка выглядит растерянной – то ли от того, что Ксавье вернулся, то ли от того, с кем он это сделал. – Можно? – заходит без стука в комнату парня. Художник равнодушно пожимает плечами. – Ты уже вошла, – даже не оборачивается в сторону бывшей подруги. – Не хочешь объясниться? – вскидывает бровь. Пытается сохранить лицо – зачем – непонятно. – Мы с Уэнсдей вместе. Отец в курсе и никак не может на меня повлиять. Он должен сообщить твоей матери, что ни о каких договоренностях речи не идет. Я больше не наследник империи Торпов, от отца я получаю только фамилию и доступ к счетам матери. Не пытайся что-то изменить, Бьянка. Все уже решено. – Не думала, что ты можешь быть таким, – в голосе сирены сквозит неприкрытое сожаление. – Мне будет тебя не хватать, Ксавье, – разворачивается и уходит, оставляя последнее слово за собой. Парень не лукавил перед Барклай – он действительно связался с отцом и рассказал ему все, что выяснила Уэнсдей и что узнал он сам. Винсент принял это вполне достойно, но сказал, что в его отношении к семье Аддамсов это мало что меняет. Слишком долго он ненавидел Гомеса и всех, с кем он связан узами родства, чтобы перебороть это. Да, он благодарен девчонке за то, что та смогла докопаться до правды, а также за то, что теперь у него есть возможность отомстить за гибель любимой жены, но налаживать партнерские отношения с этой семейкой он не намерен. Естественно, медиум не одобряет выбор сына, но раз уж он решил идти до конца, то пусть будет так – лишь бы Ксавье был действительно счастлив. Винсент не готов даже в теории к тому, чтобы его дело перешло к Аддамсам, но сына без средств существования он не оставит, поэтому было решено, что бизнесом занимается сам отец, подыскивая себе преемника, младший Торп получает доступ к счетам матери, а также собственное жилье по достижении совершеннолетия. Винсент готов финансово помогать отпрыску – но так, чтобы Аддамсы были на расстоянии. Ксавье такой расклад более чем устраивал. В любом случае, свое самое главное сокровище он уже получил.***
– Из Энид вышел бы неплохой инквизитор, – ворчит Уэнсдей, утыкаясь носом в ключичную ямку художника. – Я до сих пор слышу ее визги, – недовольно сопит на приглушенный смешок Торпа. – Может, нужно было позволить Аяксу рассказать ей раньше? Тогда она узнала бы раньше и мучила бы его, – оставляет поцелуй на макушке девушки. Удивительно, как Аддамс, не терпящая тактильных контактов, буквально впечатывается в тело Ксавье. Как она доверяет ему, чего художник определенно не заслуживает. – Она приехала бы в поместье, чтобы увидеть все своими глазами и сделать миллион фотографий, и в этот же день вся школа была бы в курсе. – Ты несправедлива к Энид. – Я просто слишком хорошо ее знаю. – Смело заявление. А хорошо ли ты знаешь меня? – хрипло выдыхает на ухо. Брюнетка жмурится – это слишком хорошо, слишком сладко и воздушно, и в любой другой ситуации ее давно бы уже стошнило. Девушка выпутывается из рук художника и усаживается на него сверху. – Я знаю, что тебе нравится, когда я делаю так, – кусает Торпа за кадык, ощущая губами, как тот нервно сглатывает. – Я знаю, что тебе нравится, когда я сверху, – ерзает бедрами вверх-вниз. – Я знаю... – закончить фразу не позволяет требовательный поцелуй. Каждая их близость была слишком. Уэнсдей накрывало от переизбытка ощущений, от соприкосновения с чужой кожей буквально везде, от обжигающего шепота и шипящей тишины. В семейном поместье приходилось вести себя тихо – закусывать подушку или плечо художника, чтобы сдержать позорные полустоны-полувсхлипы, когда ей невозможно хорошо. Кажется, они осквернили практический каждый уголок дома Аддамс – от пыточного подвала до теплицы с цветами Мортиши. Хвала Дьяволу, что никто из домочадцев не поймал их – или все делали вид, что не замечают – иначе Уэнсдей сгорела бы со стыда. Дурацкие гормоны совершенно отбили возможность здраво мыслить. Ксавье резко притянул Уэнсдей еще ближе к себе – так, что брюнетка практически упала на тело художника. Длинные пальцы по-собственнически сжимали тазовые косточки девушки, и эта глупая принадлежность очевидно должна ощущаться унизительно, но... Кажется, Аддамс все вполне устраивает. Брюнетка забирается ледяными ладонями под широкую футболку Ксавье, требовательно тянет за край, обнажая худощавое тело. Вгоняет короткие ногти в кожу на ребрах, вырывая возмущенное мычание в впадинку над ключицами. – Какая же ты садистка, Аддамс, – в ответ на мстительную ухмылку кусает девушку за подбородок и тут же зализывает укус, извиняясь. Переворачивается на узкой кровати, подминая Уэнсдей под себя, чем та явно не очень довольна. Художник стаскивает с девушки свитер, бросает его куда-то на пол. Вслед за полосатой тканью летит кружевное нечто, и Ксавье тут же приникает губами к затвердевшим соскам, слегка прикусывая их и провоцируя очередные стоны Уэнсдей. – У тебя отвратительная привычка мешкать, – выдавливает из себя Аддамс, выгибаясь под ласками Торпа. Тот лишь ухмыляется, выцеловывая влажную дорожку от груди ниже – обводя языком пупок и утыкаясь в край джинсов. Уэнсдей ерзает, пытаясь спихнуть побыстрее мешающую ткань. – Никогда бы не подумал, что Уэнсдей Аддамс может быть такой нетерпеливой. – Заткнись и помоги мне! – злобно шепчет, и Торп одним рывком стягивает до щиколоток с девушки черные брюки с нижним бельем. Сатана, какая же она красивая в своем возбужденном нетерпении, разгоряченная, распаленная до предела. Художник встает на колени перед кроватью, подтягивает к ее краю Уэнсдей, вынуждая обхватить свою голову ногами. Горячим языком мазнул по клитору, вызывая в теле брюнетки рвущуюся наружу вибрацию. Проклятье. Она не может так быстро и низко пасть. Чужое горячее дыхание казалось инквизиторским костром – Уэнсдей жарилась в агонии, вскрикивала, уже не пытаясь держать лицо. Ксавье ее изучил – слишком хорошо, слишком глубоко, слишком, слишком, слишком. Влажный язык медленно скользил, отдаваясь электрическими разрядами по всему телу. Возбуждение расходилось мурашками, и это было недостаточно. Уэнсдей вцепилась пальцами в отросшие русые пряди, притягивая лицо художника еще ближе, почти ударяясь лобковой косточкой о чужой рот. Девушка скорее почувствовала, чем услышала, как Ксавье усмехнулся, но темп не ускорил, продолжая бессовестно истязать Аддамс, водить по краю. Уэнсдей знает, чего хочет Торп, она выучила этого нахала вдоль и поперек, и если он хочет... Что ж, она позволит ему эту маленькую слабость. С девичьих губ срывается бесстыдно-молящее: "Ксавье, пожалуйста", и это становится последней каплей в самообладании художника. Иисусе, невозможно сдерживаться рядом с этой нахальной девчонкой. И пускай на следующее утро они безбожно опоздают к началу занятий, Уэнсдей придется пить отвратительное пойло из столовой академии, которое безбожники называют кофе, чтобы хоть немного взбодриться, а Ксавье нужно будет просить у Энид тональный крем, чтобы спрятать несколько особенно сильных укусов на подбородке, но сейчас они по-настоящему счастливы. Больше не нужно прятаться, метаться, выбирать. Больше не нужно играть во взрослые игры. Можно просто любить друг друга, не оглядываясь ни на кого. Любил ли я хоть раз до этих пор? О нет, то были ложные богини. Я истинной красы не знал доныне.
