Чертова трость

Чертова трость. Чертова ночь. Чертов ром. К черту. Дым табачный воздух выел. Комната — глава в крученыховском аде. Иззи тяжело толкает дверь кабака, шатаясь и хромая. Как можно забыть чертову трость, если не можешь нормально ходить без нее? Она осталась где-то… где-то… Иззи приваливается к стене и осматривает качающиеся, заплеванные и такие серые столы. Шум бьет по ушам слишком сильно, но недостаточно, чтобы пропустить это: — Из! Я нашел твою трость. Это, сказанное этим голосом. Иззи медленно поворачивается направо. Размытый алкоголем мир отходит на второй план — как и всегда, когда она видит Эдварда. Кого же еще. Ей, блядь, всегда везло как утопленнице. Она шатается на один шаг вперед и еще на один. К черту, она заберет трость и уйдет. Молча. Как она и решила, только сойдя на отвратительно твердую землю. Она дошаркивает до стола, не отрывая взгляда от темной руки. Не отрывая взгляда от барабанящих по дереву пальцев. Сегодня сидишь вот, сердце в железе. День еще — выгонишь, может быть, изругав. Иззи тяжело опирается о столешницу и молчит. Шум отходит на второй план, разбиваясь о дыхание Эдварда. Пальцы его замирают, сползают с заплеванного стола на заплеванную лавку. — Присядешь? Неуверенно. Не приказ. Даже не просьба — Иззи вскидывает глаза, морщась от кружащейся головы. Зря она это. Теперь она видит морщину между бровями и опущенные уголки губ. Она садится. Ноги просто ни к черту без трости. Она усмехается сама себе, едко поливает себя желчью — конечно, ноги. Не потому, что он так грустен. Не потому, что ты не можешь ему отказать. Не потому, что сейчас он напоминает себя — в том апатическом настроении, когда только ты могла вытащить его, — впервые со встречи Стида блядского Боннета. Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссеча́сь. — Что? — Она открывает рот, блядь, как всегда, надо отрезать себе язык — и дело с концом. Надо просто уйти. Трость — вот она, опирается о лавку между ними. Пальцы сжимаются на рукояти. — Ты хочешь уйти — теперь. Ты мне нужен, Из. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас. Иззи задыхается и не может выплыть. — Зачем? — пытается сказать она. Выходит без звука. — Зачем?! — пробует она снова, и в этот раз выходит истошно громко. Как-то она оказывается способна захлопнуть рот и не сказать ничего больше. Эдвард пожимает плечами. Как будто сказал что-то обычное. Повеситься почему-то хочется больше, чем застрелиться. Хотя порох у нее есть — а веревку искать. Иззи смотрит на него. Слишком долго. Во рту кошки насрали и привкус человеческой плоти, который не выгнать. Сказать все – и сам прогонит. Ос-во-бо-дит от себя. — Освободит? Что сказать? Охеренно. Она даже не понимала, что бормочет вслух. Двадцать три чертовых года сворачиваются в ослепительное «все равно» и оглушительное «только сейчас», и она чувствует, как начинает улыбаться. Все равно любовь моя — тяжкая гиря ведь — висит на тебе, куда ни бежала б. — С тобой все в порядке? — Эдвард будто бы и в самом деле беспокоится. Конечно, никогда не видел ее такой пьяной. — П-дем, — говорит Иззи и коротко хохочет, когда не может сразу подняться на ноги. – Я скажу. — Куда пойдем? Иззи. Здесь. Иззи наконец встает: трость делает вещи лучше. Яснее. Третья нога — третье колесо. — Не. К черту. Ты мне должен. За мальчика. Эдвард поднимается из-за стола. Слушается, бля. За мальчика. За то, что он может злиться — а не сходить с ума от вины. Правильно. Контроль ускользает из пальцев. Она ведет его в комнатенку, которую сняла на ночь — как любовника. Дай в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб.* — Ну? — Эдвард падает на кровать, расставляет широко ноги, наклоняясь вперед. Иззи прилипает к стене и не знает, с чего начать. Глотка судорожно сжимается, а язык пересох и опух, совершенно непослушный. Она смотрит на него, пока лицо не начинает двоиться и плыть в ее глазах. — Из… «Трус. Какой же ты трус, старший помощник», — саркастически думает Иззи, и рука ее поднимается, рывком отлепляя фальшивую бороду. Подбородок начинает гореть, но это ничего, это херня — по сравнению с удивлением в глазах Эдварда. — Что?.. Иззи не дает ему закончить; стена толкает ее прочь от себя, и Иззи почти падает ему на колени, вцепляясь в плечи — теплые даже через куртку, такие твердые. От близости голову мутит все сильнее, и остатки рома ударяют в затылок. — Ебаный Боннет. Это из-за него я больше не могу молчать, — доверительно сообщает она губам Эдварда. — Это из-за него я… Блядь, я прошу, я умоляю: освободи меня, швырни меня вон, чтобы я могла повеситься со спокойной душой. Слышишь? Освободи меня, Эдвард, я больше не могу этого! — Причем тут Стид? Зачем тебе борода? Эдвард так красив в своем непонимании; одновременно глуп и обнажен в этой глупости. Черт, какая херня лезет ей в голову; Иззи коротко хохочет, а потом запускает пальцы ему в волосы — пока он не отрубил ей руки. Жесткие, просоленные кудри обвивают запястья, как щупальца. Ей уже не страшен Кракен. Мысли путаются и скачут, как испуганные испашки, и слов все еще нет. Что же, говорить можно не только голосом, а тело почти послушно. Иззи толкает Эдварда в грудь, и он падает на кровать, не сопротивляясь, слишком удивленный. Иззи шарит по его груди, расстегивая кожанку. — Не хочешь, значит, отпускать. Нужна я, значит, тебе, — бормочет она зло, дергая за край футболки. Ее руку останавливает крепкая хватка, и Иззи вздрагивает. — Из, прекрати. — Почему? — Она хихикает пьяно и продолжает с неожиданной злостью: — Почему прекратить? Что, не хочешь меня? Хочешь своего Боннета, которого засадил в трюм? А знаешь, мне похуй. Вообще. Совершенно похуй, чего ты хочешь — как будто тебе было дело до того, что хочу я! Хоть когда-нибудь! — Успокойся! — Пальцы Эдварда сжимаются крепче; Иззи дергает рукой и шипит, когда не может освободиться. — И не подумаю, бля! Я, сука, двадцать лет была спокойна! Свободной рукой она дотягивается до пояса и вытаскивает нож. Приставляет его к горлу Эдварда. Его глаза расширяются так, что это почти смешно. — Что ты творишь? — хрипит он. — Чего ты хочешь? О, на этот вопрос существует только один ответ. Даже мысли замирают, когда она облизывает губы и произносит: — Тебя. Не хочешь отпускать – так трахни, черт бы тебя подрал, или выкини меня уже! — Иззи… Ей уже насрать на имя, — и на то, как он смотрит. Она выкручивает запястье из ослабевших пальцев, тянется к клапану на его штанах. Эдвард заламывает бровь, когда она достает мягкий член. Матерится, когда нож в ее руке дергается, легко надрезая кожу. Иззи могла бы заплакать, если бы помнила, как — вместо этого она коротко и зло хохочет. Эдвард отводит клинок от своей шеи, и Иззи больше не сопротивляется. Конечно, он не может хотеть ее; было бы смешно даже подумать такое. Смешно — и все же она не может выпустить член, сжимает неловко, непривычно. Эдвард прикрывает лицо сгибом локтя, отворачивается — но не сбрасывает ее, не пытается заломить. Будто и гнева уже недостойна, только равнодушия. — Блядь, — говорит она, — блядь. — Похоже, что нет. Тебе что-то далеко до бляди, — глухо и слишком спокойно отвечает Эдвард. Она чувствует себя так, будто получила удар под дых, и складывается напополам, задыхаясь. Может, она просто блеванет. Ничего из этого не происходит; только голова кружится, когда Эдвард выворачивается из-под нее и опрокидывает на кровать. Иззи ничего не может поделать с собой: тело дрожит, выгибается и разводит ноги. Она мычит, щуря глаза: Эдвард наклоняется над ней низко-низко, завешивая их лица волосами. — Ладно, — говорит Эдвард, и непонятное чувство скользит в его голосе. Иззи молится, чтобы это была не жалость. Она не вынесет жалости — даже от него. — Только… — Он поджимает губы, приподнимаясь, мажет волосами по ее щеке; даже этого прикосновения слишком много. Стоя на коленях между ее раздвинутых ног, Эдвард обводит взглядом комнату, рассеянно скидывает кожанку: тяжесть падает Иззи на ноги. Как будто она могла встать и без этого якоря. — Только что? — сипит она, чтобы не слушать размеренного дыхания. Эдвард резко стягивает рубаху, почти застревая головой в вороте, откидывает ее куда-то в сторону. Она хочет протянуть руку, хочет коснуться — и не может себе позволить. — Ничего. Ты собираешься раздеваться? — Он уже тянется к заклепкам на штанах. Иззи столько раз представляла себе, как это могло бы быть. Она видела столько снов, от которых поутру становилось холодно и мокро между ног. Она представляла, как он сдирает с нее одежду, или приспускает штаны, или подкарауливает ее, когда она моется. Как раскладывает ее на столе, на кровати, у стены. Как шарит по ее телу, жадно или изучающе, может, и нежно. Это есть, и она расстегивает пуговицы занемевшими от ужаса пальцами и не может оторвать глаз от того, как он быстро дрочит, выкручивая себе сосок, и прикусывает губу. Его глаза закрыты, и она не хочет думать — но не может не понимать, кого он сейчас представляет. Сердце проваливается куда-то в живот, когда она стаскивает с себя штаны и ложится обратно. Руки комкают покрывало. Она слышала, как это больно. Ей было чуть за двадцать, они грабили корабль, и там оказалась хорошенькая девчонка. Команда потребовала ее себе — и Эдвард, ухмыляясь, махнул рукой. Они сорвали с нее платье. Иззи ушла с палубы раньше, чем они пустили ее по кругу, но не могла не слышать криков. Эдвард не участвовал в этом — Иззи знала точно, потому что они вдвоем разбирались с подсчетами и оба морщились от особенно истошных воплей. Через несколько часов он вышел наверх, вернулся и велел Иззи прирезать девчонку, чтоб не мучилась. Она лежала на палубе, не могла даже свести ноги или прикрыться, сама умоляла убить ее сорванным шепотом. Бедра ее были измазаны кровью и спермой. С тех пор Иззи стала вдвойне осмотрительной. Иззи сжимает колени, хрипло выдыхая. Эдвард молча смотрит на нее, долго и пристально, и от этого взгляда внизу все сжимается и намокает одновременно. Черт. — Ты не мужчина, — говорит Эдвард, и в его голосе странно мешаются тусклое удивление и злость. Он кладет руку на ее живот, и она дергается, сцепив зубы. Ладонь холодная и тяжелая, придавливает к кровати так, что она не может двинуться, не может убежать. Эдвард убирает руку и рычит: — Если ты так дергаешься, нахуя оно тебе нужно? Иззи скалится и отчаянно цепляется за его ладонь, прикладывает обратно к себе. С жутким усилием разводит колени. — А нахуя тебе нужна я? Эдвард трясет головой, зарывается в лобковые волоски, двигается ниже — все еще холодные кончики пальцев касаются половых губ. Иззи не может побороть свое тело: бедра зажимают чужую ладонь в тиски, тогда как она отчаянно пытается не двигаться вовсе. — Да чтоб тебя! — Он дергает рукой; пальцы проскальзывают глубже, трогают судорожно сжатую дырку. — Ты вообще трахалась когда-нибудь? Стыд печет глаза и щеки, и Иззи резко отворачивается, прикусывает покрывало. — Так, ясно. Ясно. Слушай, это все хуйня. Давай просто сделаем вид, что этого не было, и я отсюда уйду? — Нет! — Задыхается Иззи, садится, вцепляясь в его плечи. — Нет, блядь… — Она запинается и добавляет чуть слышно, жалко, проиграв бой сама с собой: — Пожалуйста, не уходи. Эдвард глубоко и медленно вдыхает — Иззи вдруг понимает, как близко оказалась к нему, чувствуя движение его грудной клетки, — а потом кладет ладонь ей на шею, гладит челюсть большим пальцем, почти нежно, почти так, будто ему не все равно. Иззи никогда не могла похвастаться воображением, но сейчас прикладывает все силы, лишь бы поверить в свою ложь. — Я порву тебя, если ты не расслабишься. — Похуй, — выдыхает Иззи. — Ладно, — сквозь зубы цедит Эдвард. — Я порву себе уздечку, если ты не расслабишься. Иззи закрывает глаза и кривит губы. — Я не знаю, как. Он сжимает ее плечи и укладывает обратно на кровать, словно тряпичную куклу. Иззи пытается понять, что он чувствует, что она сама чувствует — и не может. Она старательно не смотрит на его пах: не хочет видеть снова обмякший член, но чувствует его бедром. Эдвард разводит ей ноги одним сильным уверенным движением и удерживает их так, когда она снова пытается их свести. — Я не собираюсь тебя насиловать, Из, что бы ты там ни думала. Она цепляется вниманием за мозолистые ладони на своих бедрах, за спокойный голос — не Кракен, не Черная Борода, просто Эдвард. Черт, Боннету достаточно было лишь появиться, чтобы монстр исчез. Ебаный Боннет, зачем она только подумала о нем. Ноги снова дрожат, но Эдвард держит крепко; ничего не делает, только смотрит внимательно и тяжело. Иззи выдыхает длинно и делает то, что ей хочется: протягивает руку, сжимает засаленные локоны и тянет Эдварда на себя. Ей хочется сладкой лжи, ей хочется, чтобы кумар опьянения вернулся, чтобы она могла трогать и не бояться, что еще один палец окажется у нее во рту. Вместо пальца во рту оказывается язык — и до Иззи только через минуту доходит, что Эдвард целует ее, что это его язык, живой и жаркий, обводит ее губы и десна. Она издает какой-то звук, жалкий и бесполезный, и прижимается к его рту как к единственному, что имеет значение. Эдвард скользит ладонью по талии вверх, пересчитывает ребра, накрывает грудь. Иззи хочется выгнуться, но это означает разорвать поцелуй, поэтому она не двигается, лишь рвано выдыхает в его губы. Она несколько раз видела, как он трахается — заходила в его каюту не в самый подходящий момент, — как сильно толкается внутрь какого-то юнги, вцепившись тому в волосы и прогнув в пояснице молодое тело. Эдвард укусил его плечо прежде, чем кончить с рыком, поднять голову и спросить, ухмыляясь: «Что-то срочное, Из?». Даже если бы корабль тонул, это явно не стало бы таким срочным, как необходимость убраться из каюты и не видеть затуманенные то ли удовольствием, то ли болью глаза юнги. Она никогда не видела, чтобы он целовался — даже с Джеком. Значило ли это что-то? Она чуть не всхлипывает, зарываясь пальцами в его волосы на затылке, царапает кожу и чувствует его резкий выдох на своих губах. Его челюсть напрягается, будто он хочет что-то сказать, но он лишь наклоняется и кусает ее в шею, вместе с этим проталкивая внутрь нее пальцы — два или три, Иззи не знает, но задыхается от неожиданно жгучей боли, прикусывает изнутри щеку. Это не похоже на то, как клинок разрывает плоть. Ничего общего с кнутом, рассекающим кожу. Это каким-то образом хуже, чем отрезаемый мизинец, хотя и вполовину не так больно. Эдвард едва двигает рукой, и это заставляет Иззи сцепить зубы до скрипа. Пытаться отвлечься от этого непрекращающегося движения на редкие касания губ и зубов к шее — что заливать пожар из кружки. Растяжение становится невыносимым, но ей действительно плевать на это; она только старается не думать, насколько хуже будет член. Эдвард разводит пальцы, и от пошлого хлюпающего звука у Иззи горят щеки. Ей стыдно, что она все равно возбуждена, и стыд только обостряет тянущую тяжесть внизу живота. Эдвард вытаскивает пальцы и дрочит себе — она слышит это, чувствует его тяжелеющее дыхание на щеке и сжимает ладонь в его волосах. Ей так нужно, чтобы он поцеловал ее еще раз, и он, кажется, понимает это, прижимается губами к ее, засовывает язык в рот — и вместе с этим толкается внутрь толстым членом. Иззи не может сдержать тихого стона, но Эдвард не обращает на него внимания; протискивается глубже, двигается неумолимо. Она открывает рот и говорит: — Я люблю тебя. — Лишь бы не сказать: «Притворись, что любишь меня», или: «Пожалуйста, будь со мной нежным», или: «Остановись, если тебе не хочется». Эдвард зажимает ей рот ладонью и толкается резче. — А вот этого не надо. Иззи словно со стороны видит свое тело с безвольно раскинутыми ногами и зажмуренными глазами. Словно со стороны слышит, как глухо всхлипывает ему в руку с каждым новым толчком и не может заплакать, даже если глаза отчаянно печет. Она столько раз представляла, как это будет. Ни в одной из фантазий он кончая не проглатывал чужое имя, стискивая зубы. Ни в одной не было так пусто и липко, пока он выходит, утирается краем покрывала и быстро натягивает одежду. Между ног тянет и печет; у Иззи хватает сил на то, чтобы завернуться в покрывало и закрыть глаза — она не хочет видеть, как он уходит. Она не может попросить остаться. — И что, легче тебе от этого? — спрашивает Эдвард. И добавляет неуверенно: — И что теперь? Иззи садится и морщится, когда чувствует сперму, вытекающую из нее. — Теперь я раздобуду себе веревку, — отвечает Иззи спокойно, все еще будто со стороны. — А ты – ты… Ты должен быть счастлив. Со своим Боннетом. Эдвард вдруг снова оказывается близко, так близко, и стискивает ее подбородок. — Не смей убивать себя. — Он дергает губой, и в его голосе ничего от Кракена и все — от Черной Бороды. — Я жду тебя завтра с рассветом на «Мести». Это приказ, — чеканит он и резко разжимает руку, так что голова Иззи мотается вбок. Она начинает хохотать, зло и совершенно бесполезно, и не может остановиться, пока за ним с грохотом не захлопывается дверь. Она хохочет, потому что знает: она не сможет ослушаться, даже если вся эта ночь ей приснилась в алкогольном кошмаре. Наутро Иззи не находит чертовой трости, матерится, собираясь и пытаясь приклеить бороду на место. Между ног странно тянет, но она — он, слишком уж расслабился, не дело — привычно не обращает на это внимания: будто в первый раз ему снится подобный сон. Будто тело бунтует в первый раз. Наверное, он оставил трость на «Мести». Как можно забыть чертову трость, если не можешь нормально ходить без нее? Чертова трость. Чертово утро. К черту.