I
17 марта 2023 г., 15:21
Под ногами противно хрустели листья. Ещё вчера весь день молотили крупные капли холодного дождя, превращая красивое золото опавшей листвы в грязную, серо-буро-малиновую кашу (совсем как волосы Сашки, когда краска смылась окончательно).
— Ну тебе трудно что ли? — ныл Шурик за спиной Т/И, держа в руках ярко-синюю коробочку краски для волос. Девушка сидела за рабочим компьютером, в уме считая до десяти, чтобы не послать настырного мальчишку куда подальше. Цвет волос пора бы обновить, да до затылка Шурик сам не дотянется, обязательно не докрасит, выйдет криво и пятнами — некрасивость какая-то. Т/И ненавидела красить Сашкины волосы: он вечно вертится, мешает, пачкает краской волосы и кожу, потом приходится часами выводить пятна, а то и вовсе выкидывать испорченные вещи. Но Сашка славится настырностью и умением всегда добиваться своего. Неудивительно, что уже через пятнадцать минут парень едва не мурлыкал от манипуляций девушки, пока та прокрашивала пряди синей субстанцией, изредка массируя макушку нежными девичьими пальцами. Все обещания сидеть смирно улетели в трубу.
— Я тебе сейчас втащу, клянусь! Сядь ровно! — время от времени рявкала Т/И, замахиваясь, чтобы с локтя врезать по непоседливому затылку. Сашка смеялся и жмурился. От в какой-то степени уютной обстановки, от приятных прикосновений к собственной голове, от смешно скрипящей зубами Т/И.
— Ты всегда так говоришь, а по итогу ни одного удара, — дразнится, гад такой, — Так что все твои слова лишь пустой трёп и угрозы.
Девушка снова замахнулась, — Шурик видел её отражение в зеркале — но, сжав челюсти и хрустнув пальцами, продолжила покрывать густые волосы краской.
— Я же говорил, — широко улыбаясь, Сашка откинул голову назад, плотно врезаясь окрашенной макушкой в живот подруги. Футболку можно смело выбрасывать. В лоб парня прилетел точный и звонкий щелбан.
— Пустой трёп, говоришь?
Ночью ударили первые ноябрьские заморозки, и мерзкое месиво на асфальте застыло, теперь хрустя под толстой подошвой берцев. Звук напоминал крошащиеся в пачке чипсы (обязательно с лобстером — Сашкины любимые).
В комнате свет был выключен, помещение освещалось лишь экраном телевизора, по которому крутили какой-то боевик; из тех, которые в здравом уме не посмотришь, под него только болтать. И лениво хрустеть чипсами. Что Сашка сейчас и делал. Самозабвенно отправлял в рот по одной чипсине, лёжа затылком на бёдрах Т/И. Девушка задумчиво чесала его за ухом, — настоящий Чеширский кот — думая о своём и невидящим взором уставившись в экран. Хотелось залить этот вечер формалином и навсегда оставить в банке на полке — такие уютные и спокойные вечера выдаются раз в сто лет. Время от времени Сашка смешно комментировал происходящее в телевизоре, а Т/И реагировала запоздалым смехом.
— О чем ты задумалась? — вместо волос под пальцами вдруг оказался Сашкин нос, а телевизор подозрительно затих. Т/И опустила взгляд, устало улыбнулась и, прикрыв глаза, погладила кончиками пальцев нос парня от кончика до самых бровей.
— Да так… Усталость накатила... Я просто не могу поверить, что такие вечера для кого-то — обычное дело, и что кто-то от них может устать.
Сашка поймал пальцами ладонь Т/И и ласково прикусил мизинец.
— Мне тоже нравится... Тоже не понимаю, как от такого можно устать...
Минут через пятнадцать Шурик самозабвенно сопел, обняв одной рукой бедро девушки, а другую свесив с дивана. Одной рукой Т/И дотянулась до пульта и выключила телевизор. Извернувшись, она съехала Сашке под руку, параллельно натягивая на обоих покрывало с дивана. Недовольный Шурик забубнил, крепче прижимая к торсу девичье тело:
— Ну не может же спокойно лежать, непоседа...
Т/И улыбалась, прислушиваясь к этому бубнежу, сопению, дыханию. Сердцебиению. Один вечер из тысячи. Из тысячи вечеров, которые им предстоит прожить. Вместе.
Повернуть налево через три тропинки и идти дальше до упора. Там повернуть ещё раз налево и в тупик. Девушка сильнее запахивает длинное чёрное пальто, спасаясь от ветра. Длинные боксёрские косы свисают, отяжелев от сырости и моросящего дождя. Хочется закурить, но в такую погоду сигарету даже не подкуришь (и правильно, Сашка не любит, когда Т/И курит).
— Ты больной идиот! — орёт так, что голосовые связки едва не звенят от напряжения хрустальными подвесками. Орёт грубо и зло, но пластырь на лицо клеит так, что даже не почувствуешь. Сашка прикрывает глаза, зная, что это не злость. Испуг. Ну подумаешь, саботировал весь план по захвату, ну подумаешь, попал под пули. Ну подумаешь, морду расквасили и слегка плечо зацепили. Во проблема, чего орать так?
У Т/И трясутся руки, и приходится приложить немало усилий, чтобы закончить обрабатывать ранения с хирургической точностью. Хочется добавить ему по лицу, чтоб не повадно было больше, но разве Сашку этим остановить? Продолжает злобно шипеть, перебирая на парне весь словарь ругательств и нецензурной лексики. В какой-то момент прикосновения исчезают, а голос отдаляется. Сашка, до этого сидевший с закрытыми глазами, недовольно жмурится, потянув носом воздух: курит. Опять. Паразитка.
Открывает глаза и замечает силуэт возле окна, выдыхающий дым в открытую форточку.
— Ты же знаешь, что это тебя погубит? — осторожно забирает наполовину скуренную сигарету и выбрасывает на улицу, обнимая за талию двумя руками. Т/И прижимается лицом к крепкому здоровому плечу и рвано выдыхает.
— Меня ты погубишь. Своими выходками.
Невесомо целует любимую женщину в лоб, в висок и затылок, крепче прижимая к себе и баюкая, как ребёнка.
— Я слишком сильно тебя люблю, чтобы ты так просто от меня избавилась...
Лыбится, падлюка крашеная.
Гладкий чёрный прямоугольный мраморный камень лежал на земле весь покрытый мелкими каплями воды. Поверхность идеальная: ни слова, ни цифры, ни знака. Если не знать, то и не догадаешься.
Здесь она похоронила всю свою жизнь.
Горло неприятно стягивает, связки и вены внутри сворачиваются в комок, не давая дышать, вызывая противную тошноту.
Она ни разу не плакала с того дня. Ни когда нашла уже остывшее тело Сашки с остекленевшими глазами и разодранным горлом. Ни когда умоляла Олега помочь уговорить Разумовского на хоть какие похороны. Ни когда самолично копала могилу. Ни когда тащила этот чёртов камень, срывая в кровь ногти и надрывая мышцы.
Т/И запрокидывает голову к небу, закрывая глаза. Пусть хоть дождь за неё поплачет.
— Долго ты сюда ещё ходить будешь? — этот хриплый шёпот она узнает из миллиона. Олег подходит тихо, кладя руку на плечо и мягко сжимая. Девушка даже не реагирует, рефлексы притуплены. Горе — сильнейший морфин.
— Почему ты здесь? — не опускает голову, не открывает глаза, только мышцы перекатываются под кожей, пытаясь протолкнуть ненавистный комок вниз по пищеводу.
— Слежу, чтобы ты не наделала глупостей.
Т/И достаёт из кармана пачку сигарет и пытается закурить. Противная зажигалка щёлкает, выдавая лишь искры. Девушка злобно отшвыривает её куда-то в сторону кладбищенского забора.
— Почему. Ты. Здесь, — чеканит каждое слово, поворачивая голову и впиваясь тяжёлым взглядом в лицо Олега, — Почему ты не ушёл?! Почему ты остался?!
Резко хватается пальцами за воротник куртки Волкова, пытается расшевелить его, протряхнуть как следует, чтобы ноябрьский ветер проветрил мозги.
— Он всадил в тебя пять пуль! Пять! Пуль! Какого черта ты его простил?! — срывается на крик. Надрывный, страшный. Когда голос сорван окончательно, и ты кричишь исключительно на силе выдоха. Олег держит девичьи запястья, давая девушке проораться. Не может плакать — пусть кричит. Пусть дерётся. Полегчает.
Т/И бессильно утыкается лицом в грудь Олега, в воротник его куртки, и кричит. Кричит, на сколько хватает лёгких. Медленно сползает на землю, проезжаясь коленями по размытой земле и скользкой каше из листьев. Шквал эмоций обрушивается на позвоночник, проламывая его с противным хрустом, пригибая к земле почти вплотную. Так близко, что в нос ударяет запах сырости и мокрых листьев.
Т/И прорывает. Она заходится криком, слезами, захлебывается кашлем и истерикой. Олегу почти физически больно это видеть и слышать. Но он знает, сколько она держала это в себе, и теперь бесследно это не пройдёт. Этому нужно дать выход.
— Почему ты его простил?.. — сипит сквозь всхлип, не поднимая головы. На затворках сознания Т/И понимает, что ей жизненно необходим ответ на этот вопрос. Как будто он поможет смириться с мыслью, что Сашка мёртв. Лежит рядом. В могиле. В безымянной невидимой для незнающего могиле у черта на рогах на заброшенном кладбище.
Как будто ответ на этот вопрос отобьёт желание вцепиться Разумовскому в горло и ногтями вспороть глотку, как это сделали его чёртовы бомбы в ошейниках.
Как будто подскажет, как жить дальше.
Четверть часа спустя Олег за плечи поднимает обессиленную девушку и ставит на ноги. Со стороны она похожа на наркомана, словившего приход, но ей плевать. Ей теперь на все плевать.
Т/И снова склоняется над могилой, прикасаясь обкусанными в кровь губами к гладкому мрамору камня.
— Ты обещал, что я так просто от тебя не избавлюсь... Ты обещал...
