Красный бархат

      Когда Сеченов с восхищением описывал гениальность его нового изобретения, Шток рассчитывал, мягко говоря, на другое. Да, черт, он рассчитывал буквально на что угодно: нового вида робота, автоматический надеватель галстуков или даже на механическую оболочку для людей, делающая их бессмертными, но только не на это!       Не то чтобы он разочаровался от вида нового подарка от возлюбленного, но он как минимум его очень смутил.

***

      Обнаружив в своём столе бархатную коробочку средних размеров, Михаэль очень удивился и обернулся по сторонам, проверяя, нет ли посторонних наблюдающих. Он не хотел чтобы кто-то что-то заподозрил об их неформальных отношениях с директором Предприятия 3826. Это бы подбило репутацию Дмитрия Сергеевича в глазах граждан СССР, поэтому он не рисковал и учитывал все возможные исходы заранее.       Не заметив никого подозрительного, он садится за свой рабочий стол и принимается читать содержание записки. Она гласила, что это то самое изобретение, которое недавно так расхваливал ему Дмитрий, и что Сеченов доверит опробовать его первым именно Штокхаузену.       Немец всегда принимал близко к сердцу каждую мелочь, поэтому от прочитанного тепло разлилось по телу Михаэля, а живот скрутило от чувств. Читать такие слова именно от Сеченова было безумно приятно. Уши стали алыми, и он подрагивающими пальцами сложил клочок бумаги в нагрудный карман своего пиджака.       Немного колеблясь, он всё же открывает подарок, но содержание небольшой коробки приводит его в настоящих шок и смятение. Увидев внутри неё не какую-то там механическую повседневную примочку, а настоящую анальную пробку, Шток резко отскочил от стола и отбросил её в сторону.       Ох уж эти брачные игры Дмитрия. Он будто всегда пытается задеть его, пользуется любым моментом чтобы зажать где-нибудь Штокхаузена или сказать ему что-то развратное, после чего мысли сбиваются и работать нормально не получается. Нет, Михаэль не жалуется, просто после таких игрищ, он ходит красный как рак по предприятию.       Люди шепчутся за его спиной, а слухи разлетаются со скоростью света. Это не приятно. Почему людям просто не всё равно на то, кто кого любит, спит или живёт? Вот если бы это было общепринятой нормой, им бы не пришлось так прятаться по углам, а Шток бы не боялся буквально каждого шороха.       Хоть и было в этой скрытности что-то интимное, что видят только они.       Из мыслей его вырывает металлический голос из интеркома (такие громкоговорители установлены в углу каждого кабинета):       — Товарища Штокхаузена желает видеть единолично в своём кабинете сам Дмитрий Сеченов, — говорит роботизированный помощник, но через секунду добавляет ещё: — Поправка: со своим подарком.       Ну конечно, а на что другое он мог рассчитывать? Дмитрий не обойдётся без очередной дозы насмешек и издёвок. Ему бы только загнать Штока в краску, а после сравнить с девственной девицей. Но Михаэль уже привык к таким колкостям, обосновывая их тем, что Сеченову просто очень нравится видеть его румяные щеки и потупленный взгляд.       На долгие раздумья времени нет, поэтому он подбирает коробку и пытается скрыть её от лишних глаз, полностью покрывая своими пальцами. Выходит никудышно, потому что подарок слишком крупный.       Всю дорогу до кабинета, он шёл оглядываясь. Возможно у него была какая-то начальная стадия социофобии, но скорее всего это просто предусмотрительность и умение думать о последствиях наперёд. Если Штокхаузена заметят с какой-то бархатной коробкой входящего в кабинет Сеченова, коллеги будут донимать его идиотскими вопросами около месяца, не меньше.       Он заходит в кабинет Дмитрия без стука, потому что знает, что ему и так можно, а тем более его самого вызвали. Кабинет директора очень яркий от лучей солнца, попадающих через панорамные окна. Из-за них тут всегда довольно светло, просторно и комфортно. В отличие от других предпринимателей, Сеченов не старался придать своему помещению грозности и строгости. Поэтому даже кожаное кресло, на котором он сидит, бежевого цвета.       Ноги Михаэля слегка подкашиваются при виде нахмуренного лица, склонившегося над документами. Он будто по уши в работе, но немец знает, что это очередная уловка. Заставляет чувствовать неловко и ждать его внимания, как послушная собачонка. Шток сглатывает ком в горле и всё-таки решает обратить на себя хоть какое-то внимание:       — Вызывали, Дмитрий Сергеевич?       — Вызывал, Михаэль, вызывал, — повторяется он, всё ещё пялясь на какие-то листки разложенные по рабочему столу.       — По какому поводу?       Сеченов рывком поднимает глаза на подчинённого, смотрит с вызовом и с нотками заинтересованности. Его пронизывающий взгляд изучает Штокхаузена от кудрявой макушки до лакированных туфлей. Немец старается держаться молодцом, не краснеть и не отводить взгляд. Но всё равно сбивается, когда Сеченов заглядывает прямо вглубь его шоколадных глаз. Довольный результатом, ученый начинает отвечать на поставленный вопрос:       — Хотел спросить, что ты думаешь о своём новом подарке, — Штокхаузен чуть не роняет ту самую коробку на пол, от услышанного. — Я угодил твоим предпочтениям, м? — предположительно издевается он.       — Товарищ Сеченов, я думаю…       Шток делает паузу, чтобы правильно сформулировать предложение и не выглядеть глупо в глазах управляющего. С его знанием русского языка это гораздо сложнее чем другому обычному работнику. Да и этот прожигающий до костей взгляд не даёт его извилинам работать в привычном темпе.       — Я думаю, что Вы повели себя не профессионально, а если бы кто-то из коллег это увидел? Это бы привело к ещё большим слухам, и Вас стали бы меньше уваж… — безостановочно тараторит Михаэль, но его в резкой форме перебивают:       — Я не спрашиваю о профессиональности, я спрашиваю, понравился ли тебе мой подарок, Миша? — более приказным тоном спрашивает он.       Обращение по имени часто выбивало Штока из колеи. Так его называл только Сеченов. Ну и если это и был бы кто-то другой, то это не вызывало у него такой бурной реакции, как в случае с Дмитрием. Именно это делало такое обращение более частным и запретным.       И Сеченов знал, как влияет это «Миша» на заместителя. После смягчённого обращения Штокхаузен всегда начинал больше обычного тормозить и запинаться, что правда мешало работе. Именно из-за этого он старался не часто его употреблять. Но были и особые случаи, как сейчас.       — Да… То есть нет, — мельтешит он, а глаза бешено бегают по лицу учёного. — Дмитрий Сергеевич, я не знаю что Вам ответить, извините, — обречённо выдыхает Шток, а взгляд стыдливо уводит в пол. — Я никогда не пользовался такими вещами и даже не думал о таком.       Он признаёт своё поражение красным лицом, ушами и потерянными глазами. Дмитрий его слишком хорошо знает, и заставить стушеваться Штокхаузена задача для него такая простейшая, как потухшую лампочку на новую заменить.       — Хорошо, меня устраивает и такой ответ. Но как ты думаешь, для чего это всё?       Сеченов опирается локтями на стол и скрещивает свои пальцы, ожидая более красочного ответа. Подчинённый громко сглатывает слюну, теребит полы пиджака, пытается сосредоточится, но всё что он может сейчас это ответить:       — Я не знаю, товарищ Сеченов.       А если быть точнее он просто не хочет думать об этом. У него и так лицо, как алые паруса, а тут ещё и размышления о применениях анальных игрушек. Он же знает, что с ним в данный момент просто играются. Он знает, как Дмитрий любит его стыдить.       — Не строй из себя дурачка, Шток, тебе так это не идёт, — разочаровано тянет Сеченов. — Не зря же я тебя нанял на такую весомую должность. Ты наделён очень хорошей смекалкой, кому как не мне это знать.       — So ist das, — переходит на родной Михаэль, — но это всё так неожиданно и я никогда не пробовал пробки и даже не дума…       — Не утруждай себя. Твоё лицо само за себя ответило и уже изрядно меня порадовало, — Сеченов уже в наглую улыбается, Шток на это просто поджимает губы. — В общем, помнишь ли ты о собрании, назначенное на час дня?       — Да, конечно, это очень важная встреча, — от услышанного он сразу оживляется, немец любит свою работу и любит, когда Сеченов его хвалит за какие-то достижения. Он всегда организован, лишь бы угодить своему директору.       — Я подготовил за Вас презентацию и выслал её Вам на почту для ознакомления.       — Моя ты умница, — обаятельно тянет гласные Дмитрий. — Вот только подготовь в добавок к документам своё заднее местечко, договорились? — неожиданно выдаёт мужчина.       Штокхаузена ведёт от услышанного. Как всегда, он будто на коротком поводке у Сеченова. Куда за этот поводок не потяни, он на коленках туда приползёт и сделает в лучшем виде. Он всегда безоговорочно исполнял все приказы учёного, и этот будет не исключением. Он понимает это, но его здравый смысл всё же отпирается.       — Что?! Дмитрий Сергеевич, Вы шутите?       — Что ты, я вполне серьёзен.       Дмитрий роется у себя в карманах, после вытаскивает из штанов небольшой пультик. Он с гордостью крутит его у себя в ладони, а затем объясняет всё ещё шокированному Штоку:       — Вот этот пульт управляет этой самой пробкой, — он указывает на коробку в руках немца. — Она, кстати, создана из очень эластичного материала, который сохраняет тепло, внутри очень занятный моторчик, выделяющий смазку, — Сеченов перечисляет достоинства сия дива, как будто это лучшее, что он создал за всю свою жизнь.       — Я пытался сделать что-то на подобие языка, надеюсь угодил твоим желаниям, Миша.       — Прекратите! — рычит он. — Как Вы, товарищ Сеченов, уважаемый человек, можете без стыда говорить такие вещи? У меня и в мыслях не было о такой похабщине, тем более на рабочем месте.       — Да неужели? — Дмитрий в открытую ехидничает. — Не забывай, что у меня везде есть глаза, Миш. И твой поисковик, я тоже с лёгкостью считываю. Кстати, прекрати искать логопеда, мне безумно нравится как ты картавишь. Особенно на слове «пробка», скажешь это ещё раз перед уходом?       — der Abartling! — говорит Шток напоследок и быстро выходит из кабинета самого дъявола — Дмитрия Сергеевича Сеченова.       — Встретимся через час, mein guter Junge, — уже в спину кричит ему директор.

***

      Ох, как он был зол. Как же Штокхаузен был зол! А особенно он был зол, когда ему пришлось растягивать себя в общественном туалете, где туда сюда шныряли его недалёкие коллеги. Возможно, некоторые подумали, что у немца длительный запор; но самые внимательные — которые увидели, через щель, от дверцы до плиточного пола, что человек стоит на одной ноге, а второй, судя по всему, опирается на крышку унитаза — поняли что к чему.       Благо Сеченов позаботился хотя бы о каком-то комфорте своего подчинённого и положил под бархатную подушечку, на которой лежала пробка, флакон смазки. Им Михаэль воспользовался, а затем выкинул в мусорное ведро, не забыв закидать его туалетной бумагой, чтобы никто ничего не заподозрил.       С лёгким дискомфортом и тяжестью на душе, он направился к кабинету заседаний. Его наручные часы показывали, что он как раз успевает к началу. Все рабочие оборачивались на красного Штока, который чаще чем обычно оборачивался и супил брови, сжимая в руке свой портфель. Параноидальные мысли стали с ещё более мощным упорством проникать в его голову, он даже не мог думать о другом, потому что сзади невыносимо давило.              Когда он дошёл до нужного помещения, Михаэль вежливо постучал и вошёл внутрь. Его сразу смерили липкими, насмешливыми взглядами, как же это бесило Штокхаузена. Думают, что он какой-то болванчик Сеченова, который только и может следовать за ним и падать на ровном месте. Да вот как бы не так. Он не только правая рука Дмитрия Сергеевича, но и учёный, а также хирург.       Жаль этим жирным свиньям это не понять.       — Приветствую, товарищи, — вежливо здоровается Михаэль.       — Здравствуй, фриц, — отзывается какой-то очередной политик, Штокхаузен на такое обращение лишь морщит нос.       Немец усаживается по правую сторону от кресла, на котором предположительно должен будет сидеть товарищ Сеченов. Параллельно пытается унять свои мысли, но безрезультатно. Мозг плавится от взглядов политиков, других учёных и руководителей — все они ждут создателя Коллектива и изучают взглядом немца. Будто всё знают.       От таких мыслей он начинает сбито дышать, а его зрачки бегают по всему периметру кабинета. Ему не стоит показывать, что нервничает, но он не может ничего поделать с этим. Пусть все думают, что он делает гимнастику для глаз, она очень полезная даже сам Сеченов её делает.       — Прошу прощения, товарищи, — извиняется Дмитрий.       А вот и он.       — Ничего страшного, имеете право — занятой человек, — пищит худощавый мужчина, и судя по всему он один из тех, кто любит полизать кому-то зад до блеска. В переносном смысле, конечно. Сеченов таких ой как не любит.       — Да, действительно, — уже более тихим голосом ворчит он, присаживается рядом со Штоком. — Ну что же, начнём заседание. Штокхаузен, пожалуйста, включите презентацию, которую Вы мне скидывали, а я пока начну, — он специально выдерживает долгий зрительный контакт, будто увидит в глазах ответ на свой невербальный вопрос.       — Конечно, конечно.       Немец метеором подлетает с места, но это было фатальной ошибкой. Игрушка движется внутри и ударяет прямо по комку нервов. Ноги сужаются колено к колену, из рта вылетает полу рык — полу стон. Все удивлённо оборачиваются на звук, но лишь Сеченов загадочно улыбается.       — Товарищ Штокхаузен, Вам нездоровится? — интересуется директор, пока все остальные с интересом осматривают немца.       — Что Вы, Дмитрий Сергеевич, нет, просто зацепился о стол ногой, извините, — скромно оправдывается Шток, а член предательски дёргается.       — Ничего страшного, но впредь будьте осторожны, — любезно отвечает он и продолжает объяснять другим цель собрания.       Михаэль слишком рвано кивает и идёт за трибуну. На ней он раскладывает нужные директору документы в аккуратные стопки. Затем он идёт к компьютеру позади неё, осторожно садится на стул и загружает нужную информацию на проектор.       Он ждёт, когда Сеченов обозначит, что он закончил с прологом. Заслушивается на бархатный голос, но отряхивается, когда видит, что Дмитрий направляется прямо к нему, сидящему за компьютером.       — Я хотел бы уточнить пару деталей, извините, — объясняет он публике.       Он нависает над немцем сверху, упираясь руками в стол и не давая пошевелиться. Шеф наклоняется ближе к пурпурному уху, опаляет его горячим дыханием и обращается к нижнему:       — Ты такой умница правда, Миш? Всегда слушаешься меня, такую отдачу нужно поощрять.       — Перестаньте, — шипит он. — Вы же знаете, как на меня влияют такие слова.       — Поэтому и говорю, mein gehorsames Kätzchen.       Шток зарывается пальцами в волосы и склоняет голову ниже некуда. Лишь бы никто не увидел его румяное лицо, которое точно вызовет подозрения.       — Да, действительно, что-то Вам нездоровится, товарищ Штокхаузен, — говорит громко Сеченов, чтобы все в помещении его услышали.       Михаэль лишь булькает что-то неразборчивое в ответ. Он решает сесть обратно за один стол с другими рабочими. Но как только его задница приподнимается с кресла, Дмитрий хватает его за петельку для ремня на брюках и резко усаживает обратно. Пробка движется глубже и Шток томно выдыхает, жмурит глаза.       — Ты мне ещё тут нужен, — осаживает его директор.       — Хорошо, Дмитрий Сергеевич, — послушно бубнит он.       Сеченов проходит к трибуне, пробегаясь глазами по любезно разложенным документам. Поднимает свой стальной взор на слушателей, а после начинает:       — Так, ну приступим к последующим пунктам. Как я уже сказал ранее…       Шток дальше не слушает. Он лично писал этот план, поэтому его внимание не обязательно.       Ему так хочется себя потрогать снизу, пробка невыносимо мучительно давит, ещё и властный голос Сеченова и это мягкое «Миш». Грёбанный змей искуситель, которому всё позволено. Шток сводит ноги под столом, и как бы не было стыдно перед людьми столь большого статуса, гладит себя под столом. Пытается оттянуть ткань трусов, что болезненно давит.       Неожиданно Шток замечает на себе чужой хмурый взгляд. Дмитрий всегда был зол, когда что-то шло не так, как ему самому хотелось. Поэтому развернувшись, чтобы попросить Михаэля переключить слайд, он порядком разозлился, когда увидел такую развратную картинку.       Он подходит поближе к столу. По его лицу можно понять, что он сильно разъярён. Немец виновато скукоживается под таким пронзающим до души взглядом. Директор незаметно подкладывает на стол пульт и крутит его, а второй рукой показывает на проектор.       Штокхаузен понимает намёк, послушно переключает слайд.       Но послевкусие при виде пульта всё равно остаётся. Внизу живота желанно тянет, по коже табуном бегают мурашки. Он проводит глазами вновь отдалившуюся фигуру Сеченова. Тот вновь становится за трибуну, но теперь показушно держит за спиной тот самый пульт.       Михаэль готовится к самому худшему. Он видит, как большой палец Сеченова дразнит кнопку. Аккуратно гладит её по кругу, но не нажимает. Немец краем глазом видит насмешливый профиль учёного. Штокхаузен слегка потирается о кресло, в нетерпении он не может усидеть на месте. Словно цепной пёс, он чуть ли не скулит, трётся задницей о стул и смотрит щенячим взглядом на управляющего.       Дмитрий кидает на него раздражённый взгляд, будто приказывая пригвоздить своё заднее место к стулу. Он нажимает на какую-то небольшую кнопку на пульте и Шток чувствует зарождающийся жар снизу, а после влажность и лёгкую вибрацию. Чуть не вскрикнув, он плотно закрывает ладонью рот и закусывает пальцы. Благо все сейчас внимательно слушают Сеченова, и всем всё равно на задыхающегося Штокхаузена в припадке. Пробка набирает обороты, моторчик действует интенсивнее, а смазка скоро начнёт мазаться о трусы.       — На этом всё. Я был рад, что вы выслушали меня, — наконец-то заканчивает Дмитрий. — Надеюсь, что к следующей неделе Вы подготовитесь и вынесите свой вердикт.       — Товарища Штокхаузена, я попрошу остаться единолично.       А Михаэль никуда идти и не собирался.       Член уже каменно стоит, а задницу уже распирает от количества влитой смазки. Шток старается прикрывать бугор руками, пока все рабочие не выйдут из кабинета и оставят их с директором наедине.       Сеченов проводит всех посетителей взглядом, и когда самый последний политик уходит, он рывком подлетает к запыхавшемуся немцу. Он нагибается к нему поближе, руками опираясь о свои колени.       — Ну как тебе?       — Зачем Вы так надо мной издеваетесь? — спрашивает подчинённый, скрученный на кресле.       Дмитрий с улыбкой, как у Чеширского кота, склоняется ещё ниже, ладонью массирует пах Штокхаузена. Михаэль содрогается от его касаний. Мычит, выгибается, как кот.       — Mein Baby mochte es nicht?       — Вы ужасный человек, товарищ Сеченов. Мучитель, тиран и истязатель.       — Разве я тебя истязаю, Миш? — спрашивает Дмитрий, и пальцами оглаживает рельеф члена Штокхаузена. Пальцами массирует налившиеся яйца, перекатывает их в ладони. — По-твоему это выглядит как муки?       — М-м-м, — мычит что-то неразборчивое в ответ, а глаза заворачиваются от чувств.       — Именно так они и выглядят.       — Ну раз так, то я готов прекратить твои мучения.       Дмитрий наконец-то расстёгивает ширинку немцу, оттягивает резинку трусов, вынимая член во всей боевой готовности. Из головки сочится естественная смазка, а венки вокруг ствола опухли от прилива крови. Сеченов трёт уздечку большим пальцем, растирает предэкулят. Плавными движениями вверх вниз, он заставляет Штока скулить, закатывать глаза и чуть ли не бить ногами пол.       — Знаешь, было бы удобнее тебя связать, — рассуждает он, оценивая картинку такого развратного вида любовника. — Мои коллеги — японцы, рассказывали о технике связывания — шибари. Не хочешь как нибудь испробовать?       Но Шток только стонет, не соображая где он и что у него только что спросили. В заднице до сих пор тепло и до безумия влажно, а спереди его ласкает мягкая ладонь Дмитрия. Слёзы выступают в уголках глаз и начинают стекать по щекам, заканчивая свой путь где-то на щетине. Он не знает куда деть ноги, пытается раскрыть их в стороны ещё шире, но есть вероятность, что ещё немного и он разорвёт узкие брюки по шву или нырнёт на спину вместе с креслом. В случае с Михаэлем такое могло с лёгкостью произойти.       Сеченов понимающе улыбается, и принимается стягивать с немца красный галстук, а затем расстёгивать рубашку. Ткань летит на пол, а Дмитрий вновь принимается ласкать изнывающий член Штокхаузена, но теперь параллельно расцеловывая его торс. Лижет языком от лобка до пупка. Целует бока, рукой проходится по талии, вызывая табун мурашек. Михаэль такой чувствительный, когда дело касается его талии или бёдер.       Сеченов приподнимается выше, кусает куда-то в ключицу, но потом сразу же зализывает. Вторая рука перемещается на небритую щёку, гладит, растирая слёзы. Дмитрий дышит горячим воздухом прямо в рот Штоку, но всё же не сдерживается, проникает вглубь языком. Михаэль довольно мычит, после тоже делает ответные толчки в рот мужчины. Последние движения в руку, и Штокхаузен бурно кончает, постанывая в поцелуй.       — Meine Güte… — выдыхает с улыбкой Сеченов, доставая салфетки, а после вытирая свою руку и живот Штока.       — Ja, deins…, — в ответ улыбается он.