персональный ад

И снова она курила, кружась по комнате в попытках собраться. Глаза розовым обвела и губы, чуть выходя за контур, блеском. Почти как на свидание. Нежная, в меру яркая и ресницы в десять слоев накрасила, чтобы совсем как кукла быть. Поломанная немного и с расширенными зрачками. Оставалось лишь молиться, чтобы пристальный взгляд Лизы не заметил их. Замечать надо было легкое платье, что на ветру развевалось, оголяя острые коленки, обтянутые тонким капроном. Слишком опрометчиво так одеваться, но хотелось красивой быть. Привлекательной.    Хотелось приковать к себе ее взгляд, улыбаться и длинными ресницами хлопать. Хотелось чайным парфюмом приманить ее. Хотелось поцеловать. И разделить оставшуюся коробочку. Совершенно не хотелось думать о возможной семье. Только не о ней. Верить до последнего, что у Лизы никого. Что Кира сможет стать для нее целым миром, неправдоподобно ярким, сахарным, как ее блеск. Трепетным, как крылья бабочки.        Чтобы все прикосновения необычно нежные, словно бутонами цветов ласкали кожу, прожигая взглядом. И в последние дни хотелось в ванной пьяной лежать, мурчать, как котенок у груди Андрющенко, словно в бреду посасывать ее и смеяться. Выгибаться навстречу, льнуть ближе, целуя ее губы, слизывая темную помаду, пачкать ею щеки и шею, на которой татуировка красивая была, мелкими поцелуями осыпать.      Так сладко.        Так невозможно хорошо.        Обнять ее всю, скрестив ноги за ее спиной, выцеловывая плечи, пока они на кровать перебирались, бесконтрольно смеялись и на подушки падали, лаская каждым прикосновением. Лаская рассыпанными по постели бутонами белых роз. Красных?        Ими бы кровь пускали, в другой день решив грубостью баловать, холодным лезвием по ключицам скользить, грудь обводить и бедра резать, пуская бусины крови. Отпуская себя и с головой в болезненное наслаждение погружаясь, по грани гуляя, острым лезвием рисуя прозрачные цветы на загорелой коже.     И смеяться по-прежнему звонко.       В бреду притягивать к себе и целовать, целовать, целовать, сгорая дотла и каждый раз возрождаться из горстки пепла. И снова смеяться, когда Лиза бы связывала тонкие запястья, фиксируя их у изголовья, спускаясь ниже, волосами щекоча, кусая. Доводя до грани короткими поцелуями, вынуждая выстанывать свое имя, срывая голос, когда язык горячимы волнами ласкал.   Вынуждала задыхаться, когда Кира бы на лицо ей села, самостоятельно двигаясь на языке, лаская себя, хорошей девочкой ее называя.        В поцелуе передавая таблетку счастья, чтобы пьяный смех никогда не затихал. И поднимаясь на четвертый этаж, Кира смеялась, словно пьяная, не в силах остановить свои мысли. Почти рассмеялась в кабинете под строгим взглядом, что внимательно ее лицо изучал. Заметила, наверное, потемневший взгляд и слишком широкую улыбку. И новый рецепт протянула. Как обычно молча. Почти ничего не спросив. Словно наверняка знала, чем девушка занимается, о чем думает ночами и сейчас. Словно желала привязать к себе. Или так оно и было? Медведева путается, прикрывает улыбку, желая стереть с Лизы ее помаду, темную почти как ночь. И ночью она будет лишь об этой помаде думать. Стойкой, оставляющей следы по всему телу, пока запястья ныли бы от тугих веревок и желания ответно прикасаться, ласкать, царапать, до беспамятства доводить, скользя внутри. Дьявол, как же Кира хотела ее. Сильнее таблеток и новых коробочек. Готова была на героин подсесть, лишь бы легче стало, лишь бы не хотелось так сильно.        Готова была убить себя. Но прежде поцеловать ее, сминая губы, проникая языком и щеки лаская, поглаживая, сдавливая, чтобы поцелуй все глубже становился, лишая дыхания. Чтобы до боли в груди и пьяных бабочек в животе. Чтобы на стол сесть, как на повторе, сбрасывая бланки и карточки. Выпрашивая препарат посильнее, дабы не приходилось в душных клубах толкаться, стараясь отыскать того мальчишку, что и сам на своей дряни сидит. Или на таблетках посильнее. Она бы не прочь попробовать, может, наконец-то сдерживаться перестанет и поцелует… На стол взберется и за лацканы халата к себе притянет, кусая вожделенные губы, раздеваясь, чтобы Лиза ее прямо в кабинете взяла, вынуждая задыхаться от невероятно сильного оргазма, теряя рассудок от удовольствия, смешанного с наркотиками, таблетками, сигаретами и энергетиком без сахара. Кира привыкла смешивать, чтобы чувства обострялись до предела, а слова мимо строк были, путая сознание бессвязными фразами.     И она в дыму тонула, выкуривая две пачки в день и тратя родительские деньги на излюбленный яд. На яд посильнее, покрепче, чтобы на языке горчил. Чтобы пришлось картой дорожки чертить и втягивать в себя, разрушая изнутри, разъедая, как кислота.      Чтобы пришлось тонуть, лежа на кровати, и звать Лизу, что за десятки кварталов от нее. Но она обязательно услышит, не спит ночами и думает о ней. Об омутов почти черных глазах в окружении дымки и о расширенном зрачке, что точно не от препаратов. Но так хотелось к себе привязать. Кира бы хотела привязанной быть, связанной до неприятной боли. Хотела бы хвататься за ее плечи, сидеть на ее коленях, чувствовать себя глупой девочкой и мяукать от удовольствия. Она хотела бы быть горячо любимой, как в книгах и фильмах. Чтобы навсегда, до последнего вдоха, отравленного воздуха и дрожащих рук. А руки дрожали и воздух в комнате весь прокуренный, ядовитый и густой.        И густые тени ложились на глаза, когда она снова в клуб собиралась, последнюю таблетку из коробочки на язык положив.        Сегодня что-то другое возьмет. Что-то яркое, чтобы вновь утонуть в мыслях о своей недоступной. Чтобы навсегда утонуть от боли, что они не вместе.        Но они вместе в том тухлом неоновом клубе оказались. За барной стойке и коктейлями, в которые кто-то что-то подсыпал.        И Кира наконец-то в любимые руки упала. Ничего не знала о ней, но любила.        Словно они несколько столетий назад знакомы были. И убили друг друга, как делали это сейчас, обнимая до боли в ребрах, смеясь до боли в горле. Они бы мешали меф и текилу, слизывая соль с острых ключиц друг друг. И смеялись бы. Опять.        Счастливые.        И плевать, что их счастье – это химия, расширенные зрачки, доводящая до головокружения и проникающих под платья руками. Прямо за барной стойкой, теснясь на одном стуле под чьим-то довольным свистом.        Сегодня они не против, чтобы кто-то смотрел. Сегодня они сгорают от ответных прикосновений и ни слова не говорят, лишь стонут картинно, по имени друг друга зовут, под кружевное белье проникают, лаская без конца, царапая и кусая, чтобы наутро понять, что это не сон.        Чтобы прийти в кабинет вне очереди, поругаться с кем-то в коридоре и запереться изнутри, целуя, целуя, целуя. Без конца задыхаясь и на язык новую таблетку положив.        Это зависимость.        Это счастье.        Это безумие. И они безумны, смешивая жизнь и смерть в одном бокале. Смешивают каньяк и шампанское, теряя голову, теряя пачку сигарет по пути до такси. Теряя одежду по пути до кровать, где змеями извиваются, сплетаясь конечностями, снова и снова теряя сознание от переизбытка наслаждения. У них передозировка удовольствия. У них четвертый оргазм за ночь и вторая поделенная в поцелуе таблетка на день. У них зависимость друг от друга и расширенные зрачки, что не видят ничего, лишь чувствуют и задыхаются, когда ниже спускаются и курят туманным утром, нагоняя туман в спальню и души. Знают прекрасно, что это неправильно, но в кофе дешевый коньяк наливают и снова смеются, когда Кира через окно своей спальни вещи выбрасывает и родителям говорит, что переезжает к лучшей девушке в мире, безумной немного.        И она сама обезумела от ебучего счастья.        Навечно зависимая. Навечно счастливая. *** У Лизы, как оказалось, не было никакой семьи, лишь старый кот и огромная пустая квартира, куда она все время приводила Киру после долгого пьяного поцелуя, что голову вскружил и вновь двумя оргазмами обернулся. Потом еще одним, уже в машине на стоянке около больницу, где люди туда-сюда бродят и лишь косо смотрят на раскачивающуюся машину.       Подминая под себя, шире раздвигая ее ноги, чтобы удобно между ними устроиться и опять поцелуями осыпать и куда более взрослыми ласками одаривать, вылизывая из Киры новый оргазм, но даже после него не останавливаясь. Проходилась языком по всем складочками, немного проникая пальцами, пока губами обхватывала едва пульсирующий клитор, уставший от бесконечной стимуляции. Немного позже, когда сил совсем не останется и придется на пол осесть, глупо смеясь и воруя короткие поцелуи, ведь все никак насытиться не могли.        А потом усталость обволокла тело Лизы с такой силы, что встать больше не получалось и пришлось прижиматься к груди, пока она на кровать несла, по пути целуя острые плечи. Раздевая и в одеяло укутывая, пока набиралась ванна и смешивались эфирные масла и соль.        И тогда Кира уснула, свернувшись в дрожащий клубочек, погруженная в беспокойный сон, где на холодном полу кричала, извиваясь от боли, что тупыми ножами разрывала кожу, невидимые шрамы оставляя. Раня душу под острым взглядом некогда любимых глаз.     До сих пор любимых, и плевать, что они со временем лишь боль начали приносить, ломая кости и исцеляя одним лишь взмахом. Чтобы снова сломать. И ломалась душа, окруженная убийственным дымом от всех сгоревших мечтаний. И холодный пол совершенно не помогал, хоть и пытался боль забрать, охладив. Заморозить бы, погрузив в вечный сон. Но сон был прервал мягким поцелуем и испуганным криком. Лиза ведь только что проклятия на нее слала, смеясь безумно… Обнимала ее, поглаживая по спине и нашептывая, что все хорошо будет, что кошмары отступят, а теплая ванна поможет снять тревожность.        Горсть таблеток поможет унять симптомы депрессии и подарят иллюзию счастья.        Если немного дозу увеличит, иллюзия почти реальной будет. Только осторожно, чтобы не умереть. Просто на одну запрещенную таблетку больше.        Каждый день больше, чтобы ее девочка привыкла, немного мутным взглядом отвечая на поцелуи. Чтобы доверчиво навстречу прильнула и послушно на колени опускалась, зная, что наградой новая таблетка станет, пока дни путаться не начнут, стираясь из памяти, оставаясь только смазанными поцелуями и укусами до кровавых следов на шее. И Кира все реже в сети появлялась, неделями не отвечая на звонки и сообщения, потерянная для семьи и друзей, она нашла свое счастье в паре эйфоричных глаз. Мир начинает покрывается красными отблесками. Красный – ее главный самолет. Светловатый такой, теплый. Собираются теплые тучи. Рассвет разгорается медленно, и все собираются тучи грозовые.        Последняя, наверное, это будет гроза. После нее мир покроется своим мягким теплом, поднимется пыльный ветер. Он тоже красный. Яркий такой, как светофор. Фонарные столбы тоже, кажется, покрашены в красный. Вечером яркие, так и хочется подойти да обнять, провести рукой по холодному металлу, удивиться, почему же не мягкий пиздец.        И красный пойдет дождь. Он к себе зовет, с молнией танцевать. А она сама белая, розовая немного. То солнце встает и призывает за собой ветер, что листья с деревьев срывает. Красные, желтые, золотые. Природа к осени уже готова. И расцвели гвоздики.               Кира губы красит в ярко-красный. Контур обводит, новый рисует. Улыбается так ярко, и отражение улыбается ей. И над рассветным солнцем улыбается небо, прочертив неровный контур молнией.        И смеется мир, пока Кира красную рубашку на поясе завязывает и выходит во двор, чуть пошатываясь, позабыв закрыть окно.        Выходит под дождь, позабыв взять зонт.        И танцует тот танец, что его в детстве придумали как-то с друзьями. Они не ее друзья больше. Но отчего-то не жаль. У всех своя жизнь.               Свои дни, когда мир кажется красным от радости. Беспричинной такой.        Счастливой.        Почаще бы красную рубашку надевать, танцевать под дождем, словно никто не видит. Кружиться, смеяться, будто не двадцать, а пять лет. Будто все ни по чем. И все красное. Молния. Ветер. Дождь. Легкое платье Киры. И ее прикосновения. Теплые, ласковые. Так и хочется касаться, касаться, касаться.        Обнять весь мир, приласкать, прижать к груди. Сходить бы с ним в поле, где золотом пшеница наклонилась и ждет. Чего ждет?      Солнце взошло уже, улыбается. Большая желтая звезда.        И так хорошо порой бывает.        Почаще бы.        Всегда бы так.        Чтобы сегодня, завтра и навсегда.        Желтый. Красный. Потертые кеды и старый школьный рюкзак. И кажется, что пешком до моря дойти сумеет. Розовые закаты встречать и темные бури. Кататься на волнах. Холодных, но и пусть.        Смеяться, когда мир снова ей молнией ответит.       И повторить сотню раз: я хочу жить.               Она хочет жить.       Кира. Хочет. Жить.   Врет?  Нет.     В красном и ласковом мире, где даже дождь улыбнется, а ветер порывами сильными играется с волосами, ласкает. И так тепло становится.        Так по-красному…        И Лиза новую розовую таблетку ей протягивает, улыбаясь своей потерявшейся солнечной девочке.   И их безумное счастье вечным станет, пока однажды не остановится ускоренное сердцебиение, пока за ним не последуют пьяные черные глаза, навечно сплетаясь в счастливом танце оттенка красного сентября. Она уже давно в своем персональном красном аду...