персональный ад

На завтрак снова была вода из-под крана, слишком приторная жвачка и сигареты. Это уже почти традиция. Лишь только сегодня Кира курила больше прежнего – всю дорогу до больницы. Ноги начали ныть, не привыкнув к такой нагрузки. А ведь когда-то она спокойно проходила несколько километров до школы, после так же пешком возвращаясь. Теперь от той энергичной бунтарки остался прах. Даже одежду сменила, теперь пряча свою нездоровую худобу за мешковатыми толстовками. Она спокойно могла неделю питаться лишь чаем и сигаретами, монотонно записывая в дневник свои бессвязные мысли, дрожащими руками поджигая очередную сигарету. У нее даже не было тетради – лишь отдельные листки. И пока они не закончились, Кира точно не пойдет за новым блокнотом. Как-либо контактировать с людьми совершенно не хотелось.    У нее даже друзей не осталось. Дольше всех продержалась Кристина, но даже она пишет все реже и уже почти месяц не заходил к ней после занятий. Теперь Кира одна осталась. Сама же всех оттолкнула, как сейчас толкает тяжелую дверь. От себя. И приложить все свои силы, которых теперь почти не осталось. А потом в голос воет от того, что кабинет психиатра на четвертом этаже находится, а лифта конечно же нет и придется тащиться на своих двух, что и так еле держат. Хотелось снова закурить, и плевать, что дыхания и без того не хватает, а отдышка уже после первого лестничного пролета началась. Отвратительно. Словно ей не девятнадцать, а все девяносто. Хотя до девяноста Медведева точно не доживет. Шоком будет, если до сорока дотянет с таким образом жизни. Подобием жизни. Но даже это подобие встрепенулось, когда в кабинете на нее светло-карие глаза взглянули, буквально сканируя и после прячась за короткими волосами. Даже желание жить приумножилось, дотянув до отметки "не умру, пока не пересплю с ней". Тем более оргазмы для Киры были единственными яркими эмоциями. Хоть чем-то, что отличалось от безразличия. И плевать, что порой приходилось мастурбировать часами, когда любое прикосновение к клитору вызывало лишь боль. Хотя ей все равно больше нечем заняться было, а боль она полюбила. Это почти как наркотик. И каждый раз хочется больше. Только вот сейчас отчасти страшно стало от пробудившегося желания, что, казалось, в каждую клеточку тела пробралось и мешало говорить. Но говорить пришлось, сбивчиво объясняя свои проблемы – где-то придуманные, где-то недосказанные. Кира должна хотеть жить, желать вылечиться от ужасной бессонницы и упадка сил. И доктор Елизавета обязана помочь. Выписать рецепт, назначить новую дату приема, повторно прикрикнуть, что надо по записи приходить. Словно она знала. О том, что зашедшая к ней девушка погибнуть планировала или же просто мысленно заползла под стол, удовлетворяя докторшу, пока ее руки путались в и без того безобразных волосах. Фантазии до самого дома преследовали. До самой спальни, где баночка с таблетками на кровать полетели. Елизавета говорила принимать по одной в день и держать около себя бутылку воды. А Кира сразу две проглотила, запив остатками энергетика, и на кровать упала. Как же хотелось забыть тот строгий взгляд. Не хватало только влюбиться в девушку, у которой наверняка кто-то есть. Но это бы удивительно раскрасило ее жизнь. Бесконечные мысли о сладком аромате духов, немного тяжелом, но потому лишь более чарующем, проникающим в каждую клеточку. Одновременно языком и пальцами, стереть с нее тот строгий образ, что скрывал безумие. И безумием бы стали они, сбрасывая со стола чьи-то медицинские карты и тетради с записями приема, за что Лиза обязательно ударила бы младшую по жопе, оставляя алый отпечаток ладони, затыкая рот Киры ее же бельем. Потому что прием все еще идет, а стены в больнице тонкие, если прислушаться, можно было бы услышать скучные рассказ.       Но прислушивались бы они лишь к собственному тяжелому дыханию и грубым прикосновениям.     Необходимо непреклонно слушать доктора. И принимать ее ласки и грубость, от которой зависимость лишь крепчала. Сильнее, чем от никотина. Без него нет тяжелой ломки, и он не всплывает в памяти каждые пять минут. А Лиза снилась. В белом халате, наброшенном на тонкое тело. Она любила бы над своей девочкой издеваться, привязав ее к кушетке и рукой массируя чувствительный клитор, снова и снова выдавливая из нее оргазмы и впиваясь жадно в губы, перекрывая кислород, а она без того задыхалась от накатывающего удовольствия. И один оргазм накрывает сильнее всех прежних, заставляющий скулить и кусать угол подушки, чтобы не разбудить родителей протяжным стоном. И представляя снова и снова Лизоньку. Как она тонким каблуком по шее вела бы, без остановки никотиновый дым выдыхая.Она ничего не знала, не про сигареты, не про каблуки, но мысленно уже прозвала своей мадам и вылизала каждый сантиметр ее идеального тела. Стала еще более сумасшедшей, чем когда-либо прежде.      И бездумно глотала таблетки, меньше чем за неделю выпив месячную дозу, глотая сразу по две. А хотелось заглотнуть ее пальцы, открывая рот шире, пуская слюну на подбородок, но по-прежнему быть покорной. И эта Лиза из ее фантазий сдавливает горло Кира и ставит ее на колени, завязывает глаза широкой летной и требует раздеться. Медленно, сгорая под внимательным взглядом и обратно на колени опускаясь. Ожидая, пока та кофе дешёвый из автомата допьет. Кира отчасти себя этим кофе и ощущала: одноразовой, не приносящей особого удовольствия. Такой кофе пьют, когда выбора нет и просто нужно взбодриться.        Никто, имея выбор, не взял бы этот кофе.    Но разве у Андрющенко не было выбора? Кире хотелось верить, что она осознанно к ней потянулась, а не лишь потому что не было времени искать вариант получше. Но доктор ее даже не выбирала. Просто посмотрела, задала несколько вопросов о ее состоянии и выписала рецепт, договорившись о следующей встрече. А Кира уже придумала себе, что та вынуждает тонуть ее в глубоком поцелуе с привкусом дешевого кофе. И это был бы лучший поцелуй за все время. Неторопливый, немного грубый и болезненный, ведь приходилось сквозь шипение садиться на стол и ногами обнимать Лизу, не позволяя отстраниться. И это был уже третий оргазм за ночь, погруженный в мысли о ее девушке, к которой уже этим утром необходимо было идти на прием. Опять тащиться долго, потом подниматься на четвертый этаж… а ведь даже с кровати встать сложно и теперь даже не надо было дорисовывать синяки под глазами. Они и без того достаточно яркие. Вот, полюбуйтесь, доктор, до чего вы довели свою пациентку. Теперь ночами она не в беспокойный сон проваливается, а без конца теребит клитор, фантазируя о пристальных глазах напротив. И сегодня Кира вновь увидит ее. Вновь погрязнет в аромате, глазах и своих ебучих фантазиях, без надежды на спасение. *** Наверное, все началось уже с кофе и энергетиков, которые я порой смешивала, чтобы эффект сильнее был, чтобы всю ночь не спать и просто писать страница за страницей о том, как же мне плохо. И потом я снова смешивала райский коктейль, чтобы днем не уснуть. И так по кругу.     Но я все равно предпочту говорить, что все началось с антидепрессантов, даже не слишком сильных. Просто с ними легче становилось, хотелось жить и что-то делать. Уже на первой неделе в голове встал вопрос, станет ли лучше, если немного увеличить дозу? Выпить две вместо одной? А если три? Так я и дошла до пяти в день. А потом родители заметили, что я даже чашку держать не могу и улыбаюсь слишком широко. Они тогда меня назвали наркоманкой под дозой, а я и не против была. Тем более меня снова к врачу повели, только теперь под надзором. И Елизавета мне другой препарат выписала, предупредив, что увеличение дозы может привести к остановке сердца. А мне только этого и надо было. Я же конченная совсем и люблю по тонкому лезвию ходить. Или на коньках кататься. Не суть. Умереть я совершенно не боялась. Боялась лишь не успеть ее поцеловать.      Мне просто хотелось хоть каких-то ярких эмоций, и плевать, если они станут последними.    Так я и начала снова дозу увеличивать. На этот раз сама в несколько аптек сходила и купила чуть ли на полгода вперед. Только вот мне этого хватило на месяц, постоянно увеличивая дозировку и порой лежа на кровати, пока сердце пиздецки сильно билось. Мне было одновременно плохо и хорошо, и это пробирало до костей, хотелось повторить.       Больше. Больше. Больше.   Сутки напролет исписывая страницы, все же купив себе большую тетрадь. Такой и убить можно, если хорошенько по виску стукнуть, но даже она закончилась слишком быстро. И появилась навязчивая идея подарить ее Лизе. Все же ее образ слишком часто был на страницах. И постоянно она обнажена была, лишь только топ прикрывал маленькую грудь. Любила с ней в своих фантазиях играть. Раздеваться под ее взглядом, кружиться голой по комнате. Я так любила на грани балансировать, намеренно заглатывая по пять таблеток.      Так от приема к приему, когда опять новые аптеки приходила после того, как жаловалась доктору, что все предельно плохо и мне ничего не помогает. И она выписывала что-то новое. А я мешала это со старым, аккуратно изменяя даты на рецептах и щенячими глазами смотря на фармацевтов. Потом так же печально смотрела на родителей и улыбаясь в своей комнате.    Как уебищно. Я улыбаюсь, потому что убиваю себя. И сегодня, завтра я могу превысить допустимую дозу, в последний раз поймав прилив счастья. Осознание пришло гораздо позже. Чем лучше я чувствовала себя под препаратами, тем хуже было по истечению сокращающегося срока. Кажется, это называлось ломкой. Кажется, так же чувствуют себя наркоманы. Кажется, это должно пугать. Но на мысли о страхе мне мне было похуй, а все крутились вокруг идеи, что если порезать вены и закинуться тройной дозой различных дрянью, то через полчаса накроет волной радости. Это почти, как эйфория после третьего оргазма подряд. И если в таком состоянии вновь начать думать о Лизе и ласкать себя, то эффект усилится. Мне не хватает ее взглядов. И когда очередной прием начинается с ее внимательно изучающих глаз , я сгораю на месте. Хочется чтоб она заставила меня раздеться, с отвращение посмотрела, глядя на мои свежие порезы и ругать начала, как гулящую кошку, хватая за волосы, до слез меня доводя и нагибая над столом.   Я стала зависима от этого перепада, когда мастурбирую на нее и плачу из-за нее. И мне становится все хуже с каждым днем. Словно окатывает ледяной волной, накрывая с головой, и все сложнее вынырнуть на поверхность, ведь мне мало. Необходимо все больше. И в мыслях все чаще всплывали названия наркотиков, какие я лишь в фильмах слышала.      Но я не знала, где их достать. Лишь примерно слышала, что в каких-то клубах. Закинувшись различными антидепрессантами, я нашла самое короткое платье и высокие каблуки. Деньги у меня всегда были и теперь лежали в сумочке, чтобы я потратила их на новый яд, который наверняка разрушит меня.        И я больше не хотела умереть, но по-прежнему не боялась смерти. Мне словно все равно было, лишь хотелось достигнуть высшей точки. Я была бесчувственная, когда трезвая, и никакими медитациями не получалось нужного удовольствия достигнуть.   И теперь я тащилась в метро, выглядя как дешевая шлюха. И у меня на сегодня лишь одна цель была — купить хоть что-то незаконное, пусть даже обычную травку. В чертовом шумном клубе, где все трутся о потные тела друг друга , получилось что-то достать. Казалось, абсолютно каждый здесь был под кайфом. После пары шотов текилы начала помутневшим взглядом искать кого-то похожего на продавца. Нашла. Отдала ему все свои деньги, какие сейчас взяла, и пошла в туалет, желая поскорее опробовать что-то новое.   Было ли мне страшно?       Нет.       Было лишь любопытно, увижу ли я Лизу в своих ярких фантазиях. А фантазии действительно яркими были, ярче стен, расписанных неоновыми красками. И Лиза настолько яркая была, что я тут же в ее объятия упала, хотя на деле упала я всего лишь на пол, закрывшись в одной из кабинок. Да так и лежала, пока эффект не прошел, обернувшись двумя невероятно яркими оргазмами. Ведь кто-то однажды говорил, что под наркотой невозможно кончить. Сегодня я доказала обратное и, шатаясь, поползла домой. Не знаю, как меня машина не сбила, ведь я посреди дороги шла, шатаясь пуще прежнего и смеясь, когда призрачная Лиза в ярко-алом сиянии угрожала связать и оттрахать меня, чтобы я больше не занималась ничем подобным и смыла в унитаз оставшиеся три коробочки. И я лишь смеяться с этого могла, ведь даже она не понимала, насколько же мне хорошо сейчас и какая я свободная. Наверное, за всю жизнь не чувствовала такого. Столь яркие эмоции, что хотелось навечно в них остаться. Но правда в том, что чем больше я принимала, тем меньше держался эффект и тем хуже мне становилось, когда он сходил на нет. И мне хотелось большего, но сперва необходимо было в больницу сходить, снова сгореть под взглядом глаз с кофем и выпросить что-то посильнее, предварительно наркотик на язык положив, чтобы улыбка шире была и стерлись границы всего чертового мира.