Сегодня. Завтра. Через луну. Навсегда.

      — Какого гуя?! — Громкий, раздраженный, даже злой голос бесцеремонно прервал плавное течение упаднических мыслей Лань Сичэня.       Руки мужчины, сплошь изрезанные ножом и исколотые жесткими ивовыми прутьями, дрогнули, и незаконченная корзинка выпала из них, покатившись по полу, когда широкие ладони Цзян Ваньиня сграбастали бывшего главу Лань за грудки и тряхнули с такой силой, что у мужчины аж зубы клацнули.       — Цзян Ваньинь, что вы делаете? — Сил на то, чтобы сопротивляться, не было совсем, да и причинять вред буйному главе Цзян ни в коем случае не хотелось, поэтому Сичэнь лишь устало поднял голову и неожиданно для самого себя замер под тяжелым, физически ощутимым взглядом очень сердитых темных глаз.       — Какого гуя ты тут один сидишь и плесневеешь? — не сбавляя громкости, заявил Саньду Шэншоу, даже не думая выпускать Первого нефрита из своей крепкой хватки.       Где-то в дверях крохотного домика — нынешнего скромного и практически пустого обиталища Сичэня, находящегося на самой границе обширного поместья клана Лань — всполохом пламени мелькнула алая лента, и Первый нефрит с облегчением подумал, что вот сейчас придет вездесущий и любопытный Вэй Усянь и уведет своего невоспитанного шиди восвояси, однако в проеме также мелькнул кипенно-белый рукав Ванцзи, и тихий, спокойный голос Второго нефрита сообщил господину Вэю, что «главы сами разберутся».       Сичэнь почувствовал себя преданным.       — Это не ваше дело, глава Цзян, — механически ответил он на заданный ранее вопрос, все еще оставаясь самым воспитанным и вежливым адептом клана Лань.       — Теперь мое. Если уж мой непутевый шисюн настолько обнаглел, что вышел замуж за кусок льда, по ошибке называемый твоим диди, ты мне тоже теперь не чужой. Как же ты меня раздражаешь!       Последовал еще один сильный рывок, заставивший голову Сичэня неловко мотнуться в сторону.       — Прекратите немедленно! — По старой, давно въевшейся в кости привычке Сичэнь продолжал называть мужчину на «вы», хотя был на целых шесть лет старше. Вот только Цзян Чэну его возмущение было побоку — прищуренные грозовые глаза уставились Первому нефриту в душу, захватив взгляд в плен и не давая спрятаться за надежной, хоть и опостылевшей броней прохладной вежливости и клановых церемоний.       — Ты — все еще глава одного из сильнейших кланов Великой Цин, Цзэу-цзюнь. И пока от тебя зависит хоть что-то в этом гуевом Гусу Лань, ты не имеешь права расслабляться и сдаваться, — четко печатая каждое слово, произнес Цзян Чэн, все еще крепко сжимая отвороты скромных, почти нищенских одеяний нефрита, временно отошедшего от клановых дел.       — Какое твое дело? — Теперь и Сичэнь вышел из себя, прожигая главу Цзян сердитым взглядом и раздувая ноздри от тщательно сдерживаемой ярости. Ваньиню, как и ожидалось, от возмущения нефрита было ни холодно, ни жарко — в конце концов, не покладистому и миролюбивому Лань Хуаню соперничать с подавляющим и грозным взором Пурпурной паучихи, под строгим надзором которой выросли два героя Юньмэна.       — Я никогда не думал, что глава Лань, великий, справедливый и добродетельный Цзэу-цзюнь, окажется настолько слабым и трусливым. Ты же сбежал, Сичэнь, сбежал и трусливо бросил всех тех, кто тебя любит, — продолжил меж тем свою обличительную речь Цзян Чэн.       — Я предал их, я для них обуза! — рявкнул от души Сичэнь, начиная злиться по-настоящему. Испытывать столь яркие эмоции после долгого затишья было непривычно и странно, но мужчина не обратил на неудобство внимания, все его мысли занимал прекрасный в своей чистосердечной ярости глава клана Цзян, замерший прямо напротив.       В глазах-тучах сверкнули молнии, и Сичэнь, пожалуй, даже залюбовался бы чужой красотой, только кулак, с силой впечатавшийся в его челюсть, немного помешал.       — Ты себе даже не представляешь, какое это счастье, когда рядом с тобой есть кровные родственники и просто надежные и доверенные люди, на которых можно перевесить управление кланом. Я не понимаю, за что тебе эта роскошь, чем я хуже тебя?! У меня не было никого, кроме младенца А-Лина на руках и ничего, кроме разрушенного и полусгоревшего Лянь Хуа. Думаешь, мне не хотелось сдаться? Думаешь, я не мечтал о смерти? Каждую ночь я просыпался в слезах от кошмаров, видя их смерти снова и снова. Думаешь, я не винил себя? Но у меня не было выбора, понимаешь? У меня никогда не было этого гуева выбора, Лань Сичэнь, а у тебя он есть! Ненавижу тебя за это, ненавижу себя за то, что ненавижу тебя, ненавижу Вэй Усяня, потому что он втянул меня во все это… — Цзян Ваньинь в последний раз с силой тряхнул мужчину и резко отпустил его одежду, позволив нефриту, ошарашенному чужим напором, обессиленно стечь на пол.       — Как ты не сломался? — Сичэнь и сам не узнал свой голос, настолько хрипло и потерянно он звучал.       — А-Лин. Все, что у меня по-настоящему осталось, это А-Лин и глупая надежда на то, что однажды появится кто-то, кому на меня не плевать. Кто-то, кому я буду нужен. — Цзян Ваньинь сокрушенно мотнул головой, обратив полный тоски и светлой грусти взор к дверному проему, где предположительно оставались Вэй Усянь и Ванцзи.       — Я был нужен ему. Все это время я просто был нужен ему. И подвел. Почему я был таким слепым? — Привычная, едкая и соленая, как кровь, тоска затопила сердце и разум Сичэня, выбивая одинокую горячую слезу, быстро скатившуюся по впалой от недоедания и хронического недосыпа щеке.       — Потому что любил, дубина. Если бы у меня была хотя бы часть храбрости Вэй Усяня, возможно, сейчас Вэнь Цин была бы жива. Думаешь, я себя за это не виню? — Теперь резкий и повелительный голос Цзян Ваньиня стал звучать глуше и отчаяннее — сожаление о давней потере все еще отравляло и так разбитую на части душу бесконечно гордого и властного мужчины.       Немного помедлив, Цзян Чэн устало опустился рядом с Сичэнем, приваливаясь плечом к плечу. По-свойски потянулся к пиале с остывшим лечебным чаем Первого нефрита и сделал хороший глоток, тут же поморщившись от горького послевкусия.       — Чего же ты от меня хочешь, Цзян Ваньинь? — Сичэнь смотрел исключительно в пол, кожей чувствуя тепло и яркую энергию, исходящую от мужчины рядом, и тайком греясь ею, словно теплом костра после долгой снежной ночи — прошло не меньше сезона, как его касались живые люди, настолько неприятны и нежеланны стали для него контакты с адептами, родственниками и лекарями клана.       — Ночная охота. Ты и я. В клане Ланьлин Цзинь, поблизости от границы с Юньмэном, пропадают люди. Предположительно, виновата нечисть. Хочу поразвлечься и заодно тебя развеять.       — Когда? — Жизнелюбия и интереса голосе Сичэня не прибавилось и на маковое зерно, но звучать он стал куда тверже, медленно обрастая панцирем уверенности и смирения. За долгие годы плодотворного межкланового сотрудничества Цзэу-цзюнь в полной мере осознавал границы упрямства и настойчивости главы клана Цзян, как, впрочем, и то, что если Цзян Ваньинь по-настоящему захочет, то выволочет его на ночную охоту хоть в нижних одеждах и за шкирку, и никакой шифу Лань Хуаню не поможет.       — Чем скорее, тем лучше, — Цзян Чэн скупо усмехнулся, расслышав обреченные нотки в чужом голосе, и протянул руку, поправив непритязательный пучок на голове Первого нефрита с такой обыденной легкостью, словно они были давними друзьями и касались друг друга бесконечное количество раз. — Только оденься поприличнее, ты сильный заклинатель и глава клана все-таки.       — С каких пор ты мне указываешь, что делать? Захочу — в лохмотьях приду, — Сичэнь искренне возмутился самоуправством наглого главы Цзян и только по слегка ошарашенному взгляду Ванцзи, наконец вставшему в дверях во весь рост, понял, что вот так легко и просто нахамил главе одного из сильнейших кланов этой части Поднебесной. Но, к слову, чувство удовлетворения от удачной шпильки растеклось по венам приятным теплом, подпитывая порядком истощившийся источник эмоций Лань Хуаня.       — Раздену и запихну в более подходящие тряпки, только, уж не обессудь, моих цветов, — ласковый оскал на совершенном лице Цзян Ваньиня не предполагал, что мужчина всерьез обиделся на насмешку, и Лань Сичэнь немного расслабился — и деловое, и личное общение с лидером Юньмэн Цзян не предусматривало излишних церемоний и тяжеловесной учтивости, что одновременно и усложняло, и упрощало Сичэню жизнь.       — Тогда выходите прямо завтра с утра. — Активно замаячил за спиной мужа Вэй Усянь, возбужденно размахивая длинными черными рукавами, как огромная летучая мышь — крыльями. — А сегодня мы с Цзян Чэном можем посидеть в Цайи и распить пару бутылочек «Улыбки императора».       — Будьте осторожны с алкоголем и не пейте слишком много, — не понаслышке зная, насколько медленно и деликатно восстанавливаются дружеские отношения между братьями, Лань Ванцзи даже не попытался помешать своей неугомонной паре устроить загул, лишь тяжело вздохнул, с явным намеком покосившись на Цзян Чэна, как на более ответственного и рассудительного в этой паре друзей детства.       Сичэнь, все еще сидя на полу, растерянно переводил взгляд то на главу Цзян, то на Ванцзи, то на самого Вэй Ина, светящегося ярче весеннего солнышка. Ваньинь, с трудом воспринявший идею бывшего шисюна выйти замуж за Второго нефрита Гусу Лань и перегнавший в праведной ярости самого Лань Цижэня, ядовито усмехнулся в сторону зятя и прошипел, поднимаясь на ноги:       — Не дождешься, драгоценный.       — Отвратительно. Не называй так. — Ванцзи перекосило от подобного обращения настолько сильно, что даже его извечная маска невозмутимой отстраненности пошла трещинами и лопнула — идеальной формы брови сошлись к переносице, на носу появились мелкие морщинки, а верхняя губа слегка приподнялась в гримасе отвращения.       — Какие же вы все-таки милые, когда не деретесь, — с наивной детской непосредственностью воскликнул Вэй Усянь, предупредительно хватая мужа за рукав белого кланового ханьфу и продолжая глупо улыбаться. Лань Сичэнь в который раз за время, прошедшее со скромной, тихой и домашней свадьбы этих двоих, подумал, что Вэй Ин на самом деле куда хитрее, опаснее и умнее, чем кажется на первый взгляд.       — Ты тоже меня раздражаешь, так что заткнись, — прошипел Ваньинь, не удостоив бывшего шисюна даже взглядом.       Мужчина вовсю делал вид, что занят исключительно отряхиванием и без того безупречно чистого насыщенно-фиолетового ханьфу, украшенного серебряной нитью и искусной вышивкой по отворотам. Так же не глядя, он протянул руку Сичэню, за которую выбитый из колеи мужчина послушно ухватился. Сильный рывок — и вот уже глава клана Лань снова стоит на своих двоих, слегка покачиваясь от слабости и силы, вложенной Цзян Чэном в движение. Темные глаза главы Цзян подозрительно прищурились, он шагнул обратно к нефриту, схватил его за руку, крепко, с наскока не вырвешься, и без колебаний задрал рукав простого белого ханьфу, больше подошедшего бы странствующему даосу, чем главе не последнего в Поднебесной клана, выставляя на всеобщее обозрение исхудавшее костистое запястье.       — Как давно ты ел? — Голос мужчины, и без того не отличающийся теплотой и учтивостью, похолодел еще на пару тонов.       Ванцзи на демонстрацию болезненной худобы старшего брата нахмурился и скорбно покачал головой, молчаливо порицая отказ Сичэня от пищи. Вэй Усянь замолк на полуслове, расширенными глазами глядя на нового родственника — судя по всему, даже он не предполагал, что тоска и отчаянье Лань Сичэня дойдут до подобных пределов.       — Эм… позавчера? — честно попытался припомнить Лань Хуань, изо всех сил избегая потемневшего от ярости взгляда напротив и заранее сжимаясь в предчувствии бури.       — Практикуешь воздержание и инедию? — Неожиданно спокойный голос Ваньиня заставил напрягшегося было главу слегка расслабить плечи и таки поднять на говорившего взгляд, что оказалось воистину роковой ошибкой, потому что в следующий миг буря разразилась с такой силой, что не будь Сичэнь много повидавшим главой многочисленного и сильного клана — точно бы упал на колени в неистовой мольбе прекратить гневаться.       — Ты совсем о себе не думаешь, безголовое недоразумение?! Тебе еду дважды в день приносят, ты куда ее деваешь вообще? В Гусу Лань клад нашли, что ты так растрачиваешь ресурсы клана? А ты куда смотрел, псина шелудивая, я тебя спрашиваю?!       Рассерженный до предела мужчина повернулся в сторону Второго нефрита и Вэй Усяня, так и оставшихся у входа в дом. От Ваньиня во все стороны расходилась волнами яростная, кипучая энергия, его мощные кулаки сжались, Цзыдянь на руке заискрил и затрещал, а в воздухе ощутимо запахло грозой и летним дождем. Сичэнь даже поймал себя на трусливой мысли, что ему хочется отступить и спрятаться за кого-то большого и сильного, да так, чтобы Ваньинь не нашел. Но кроме Ванцзи в крохотном и пустынном доме отца, куда Сичэнь переселился практически сразу после смерти Мэн Яо, больше никого подходящего не было, да и за Лань Чжанем уже прятался Вэй Усянь, так что Цзэу-цзюнь тяжело вздохнул, собрал всю свою волю в кулак, протянул руку и поймал главу Цзян за рукав, заставив мужчину подавиться очередным ругательством, обращенным в сторону его нерадивого шисюна.       — Перестань. Господин Вэй ни в чем не виноват. Ну, подумаешь, не ел, так мне и не хотелось. Я еду кроликам скармливал, так что она не пропала. — Почему-то Сичэню показалось очень важным оправдаться в обвинении о растрате «ресурсов клана». — И вообще, я уже взрослый мальчик и сам отвечаю за свои поступки. Если хочешь на кого-то кричать, кричи на меня.       — Что с тобой делать, недоразумение ходячее. — Весь запал Ваньиня пропал, и он обернулся к Ванцзи, устало и бесстрашно глядя в бесстрастные глаза Второго нефрита. — Ты-то куда смотрел? Ладно, этот… страдалец сам себя наказывает, ладно, Вэй Усянь без головы на плечах, а ты как мог упустить?       — Сюн-чжан прав, он — взрослый человек, и не этому заклинателю ему указывать, — голосом Ванцзи можно было смело морозить воду. Пугающе-внимательные глаза Лань Чжаня зло прищурились на Ваньиня, он уже открыл рот, чтобы сурово отчитать самого главу Цзян, но между заклинателями юрким угрем втиснулся Вэй Усянь, глядя то на одного, то на другого большими и умоляющими глазами.       — Перестаньте ругаться, этим делу не поможешь. Цзян Чэн, глава Лань, давайте мы с Лань Чжанем принесем сюда вкусной еды из Цайи и поедим вчетвером, а? Все равно скоро ужин, какая разница, где есть?       Взгляд Лань Ванцзи ощутимо потеплел, едва коснувшись мужа, и Сичэнь почти счастливо вздохнул, наблюдая, как его замкнутый, одинокий и нелюдимый диди становится более открытым, искренним и мягким рядом с шебутным и веселым господином Вэем.       — Ладно, тогда встречаемся через половину шичэня, мы принесем ужин прямо сюда. Цзян Чэн, будь вежливым и не обижай главу Лань, — видя, что мужчины в принципе не против подобного расклада, Вэй Усянь просиял и, отвесив весьма формальный и быстрый поклон двум главам кланов, ухватил мужа за руку, чуть ли не силой выволакивая из дома. Ванцзи послушно последовал за ним, напоследок прожигая Ваньиня взглядом, в котором легко читалось: «если ты обидишь моего брата, я порублю тебя на куски».       Цзян Чэн в ответ громко хмыкнул и закатил глаза, показывая зятю раскрытые ладони. Сичэнь украдкой выдохнул, в полной мере осознав, что буря прошла стороной, однако последовавший в установившейся тишине вопрос заново выбил воздух из его груди.       — Покажешь мне знаменитые ланьские холодные источники?       — Зачем тебе? Ты заболел? — Называть непрошенного гостя на «ты» оказалось неожиданно легко и даже в какой-то мере приятно. В душе Сичэня всколыхнулась легкая тревога за здоровье младшего мужчины, все-таки Цзян Ваньинь был главой дружественного клана, новоприобретенным родственником самого Лань Хуаня и просто хорошим и надежным, пусть и излишне вспыльчивым человеком.       — Нет, но раз уж я здесь до завтра, а переться в Цайи не только с Вэй Усянем, но и с его мужем-статуей я не собираюсь, идея помедитировать и расслабить свои старые кости в хорошей компании не кажется мне такой уж плохой. Так покажешь?       — Если ты старый, то какой же тогда я? — Тень мягкой, привычной улыбки наползла на лицо Сичэня, и мужчина с грустью подумал о том, что ни разу полноценно не улыбнулся за последний год, ни разу после предательства и смерти Цзинь Гуанъяо…       Воспоминания о все еще любимом, несмотря на все совершенные преступления, человеке больно полоснуло по разбитому сердцу, в мгновение ока согнав бледную тень радости с лица.       — Перестань о нем думать и веди меня на источники, — задумчивый, спокойный голос Цзян Ваньиня громом раздался в ушах главы клана Лань, возвращая его в реальность.       — Теперь я понимаю, в кого господин Вэй такой настойчивый. — Сичэнь с трудом отогнал от внутреннего взора картинку Шоюэ, выходящего из спины А-Яо, и самыми уголками губ улыбнулся собеседнику, практически заново учась показывать хоть какие-то эмоции.       — Это не он в меня, это я в него. Я же младший. — Усмешка Цзян Чэна тоже отдавала горечью давней потери, которую, к счастью, удалось хотя бы частично возместить. — Так мы идем или нет?       — Мы? Найди любого адепта старше шестнадцати, скажи, что я приказал тебя пустить, и тебе охотно укажут путь и, может быть, даже проводят.       — Не хочу у них спрашивать, хочу с тобой. Пошли, тебе тоже нужно развеяться, а то сидишь тут, как сыч, горе свое стережешь, совсем заплесневеешь скоро.       Сичэнь устало прикрыл глаза, сдаваясь на милость победителя, и первым направился к выходу, перевязывая пояс, чтобы просторная одежда сидела на нем правильно и надежно скрывала проявившиеся недостатки фигуры от любопытных и внимательных глаз адептов Гусу Лань. Цзян Ваньинь с довольной полуулыбкой последовал за ним, аккуратно прикрыв за собой узорные двери уединенного дома.       К источнику они пришли довольно быстро, и, хотя Сичэнь изо всех сил спешил и шел обходными путями, пара учеников постарше все же увидела их с главой Цзян, вежливо кланяясь и сверкая неприкрытой надеждой, отчетливо написанной на обычно невозмутимых лицах — молодежь активно восхищалась Лань Чжанем и во всем старалась ему подражать.       — Видишь, ты можешь делать людей счастливыми, просто изредка вылезая из своего логова и подавая сигналы о том, что еще жив, — язвительная подколка главы Цзян ощутимо проехалась по и без того раздраженным нервам Лань Хуаня, вызывая у последнего едва ли не зубовный скрежет.       — Тебя забыл спросить, что мне делать, а что нет. Раздевайся, пришли. — К счастью, возле источника не оказалось ни одного адепта, в этот час все были либо на занятиях, либо в библиотеке, либо на полигоне, и Сичэнь резко дернул пояс своего ханьфу, срывая на несчастной одежде раздражение и злость. За его спиной закопошились, и в воду осторожно, задерживая дыхание от холода и неприятных поначалу ощущений, ступил Ваньинь в одних тонких бирюзовых нижних штанах. Сичэнь скинул исподнюю рубашку и, все еще мрачно зыркая по сторонам, пошел следом, стараясь не глазеть на загорелую и подтянутую спину впереди.       Вода, как прекрасно помнил Сичэнь, была просто ледяной, но при этом, беря начало у священного места, наполненного чистой духовной энергией, обладала способностью залечивать мелкие раны, снимать физическую боль и плотское возбуждение, усмирять духовную энергию, нормализуя потоки ци и препятствуя искажениям и иным проблемам с меридианами. Опытные воины клана Лань, адепты внутреннего круга, да и некоторые старейшины частенько захаживали сюда восстановиться после сложных и опасных ночных охот или искажения ци.       А еще это место так и дышало умиротворением и покоем. Прозрачная вода, негромкий шум деревьев и бамбука, окружающего стеной безлюдный и тихий ледяной источник, и клочки синего осеннего неба, проглядывающего сквозь уже начинающую постепенно желтеть листву — Лань Хуань мог с гордостью сказать, что это место — настоящая жемчужина среди обширных и богатых на чудеса территорий клана Гусу Лань.       — Ты идешь? — Ваньинь, видимо, не услышал его шагов, потому что, зайдя в воду по пояс, обернулся, приглашающе протянув правую руку.       Глаза Сичэня расширились от удивления, Цзян Чэн тоже замер на месте с глупо поднятой ладонью.       — Откуда это? — Хриплым, чуть дрожащим от окружающего холода голосом спросил младший, смятенным взглядом окидывая старый, криво сросшийся шрам, пересекающий торс Лань Хуаня от левого соска до правого бока, и щедрую россыпь более мелких и коротких по груди и плечам.       — Самый большой я получил на моей второй ночной охоте, напали на гнездо древних призраков, меня зацепил по касательной один из одурманенных адептов, — пожав плечами, разъяснил Сичэнь. Эта информация не была засекреченной, так что он спокойно признался в собственной неосторожности, которая была обусловлена отнюдь не неумелостью или недостатком знаний, а простым желанием защитить младших адептов, оказавшихся на его попечении в ту ночь.       — А мелкие? — Мужчина все еще не отводил завороженного взгляда от шрамов, будто стараясь заучить их расположение, как карту.       — Мелкие… это шифу. Мое наказание за то, что поддержал Ванцзи и принял в клан Сычжуя, — на этот раз Лань Хуань поморщился, как от сильной зубной боли. Он глубоко уважал заветы и ритуалы собственного клана, искренне ценил усилия Лань Цижэня по наведению безукоризненного порядка в Гусу, но иногда суровые обычаи собственной семьи причиняли Сичэню не метафорическую, а самую настоящую физическую боль.       — Дисциплинарный кнут? — Глаза напротив зло сузились, Цзян Чэн сделал шаг вперед, видимо, собираясь рассмотреть следы поближе.       — Нет, просто розги. Очень много розог. — Сичэнь снова пожал плечами и только теперь заметил, что длинных темно-розовых полос, пересекающих широкую грудь и плоский живот самого Ваньиня, было намного больше, чем три.       — Плеть? — Не до конца осознавая, что делает, мужчина поднял руку, едва ощутимо проводя пальцами по самой крупной выпуклой линии.       — Цзыдянь.        Сичэнь крупно вздрогнул, поднимая на Ваньиня испуганные глаза. Младший мужчина дернул головой, равнодушно глядя куда-то за левое плечо главы клана Лань.       — Так-то им можно горную породу рубить, но он все-таки принадлежал моей матери и бабушке, поэтому, когда Вэнь Чао приказал Вэнь Чжулю меня избить, плеть не стала работать в полную силу, да и Плавящий ядра тоже не особо усердствовал, видать, по старой памяти к матери. Так что я обошелся сломанными ребрами да парой-тройкой шрамов. У Вэй Усяня тоже, кстати, на прежнем теле такие были, только еще и на спине.       — Вы ведь были тогда совсем детьми… — Сичэнь все еще стоял с нелепо протянутой рукой. Со стороны это казалось отчаянной попыткой то ли обнять, то ли остановить главу Цзян, и, едва эта мысль пришла в его голову, мужчина тут же опустил руку, на всякий случай пряча ее за спину.       — Нет. Мы перестали быть детьми, когда увидели смерть родителей. –Взгляд Цзян Чэна затуманился, живо напомнив Сичэню мрачное и подавляющее летнее небо, готовое разразиться обильным дождем. — Вэй Усянь всегда был храбрее, умнее и находчивее меня, он бы выкрутился из той ситуации, но я не смог уйти. Его почти поймали, я просто не мог оставить его там в одиночестве! — Породистое лицо Цзян Чэна исказилось от старых и страшных воспоминаний, и Лань Хуань на несколько ударов сердца увидел перед собой не взрослого и умудренного горестями и потерями мужчину, а восемнадцатилетнего испуганного мальчишку, враз оставшегося сиротой с разрушенным домом, больной сестрой и избитым братом на руках.       Не раздумывая ни мгновения, старший заклинатель в два шага достиг Цзян Ваньиня и притянул его в крепкие объятия, утыкая лицом в свое плечо. Точно так же Сичэнь обычно укачивал и успокаивал Ванцзи, когда тот был совсем маленьким и еще подпускал людей близко к себе. Цзян Чэн замер, горячо дыша ему куда-то в ключицу и, спустя несколько томительных ударов сердца, Сичэнь почувствовал, как его лопаток осторожно касаются прохладные и влажные твердые ладони. Плечи Ваньиня вздрогнули в его руках раз-другой, и Лань Хуань послушно подступил еще ближе, плавно поглаживая острые лопатки и выступающие косточки позвоночника.       — Если бы я тогда его послушался, он сейчас был бы с ядром, живой и здоровый… Не было бы всего этого кошмара, а-цзе была бы жива и счастлива с мужем и сыном… Он бы нашел способ позаботиться о Вэнь Цин… Это все моя… моя вина. — Сичэнь почувствовал, как горячие капли чужих слез стекают по его груди, контрастируя с холодным воздухом возле источника.       — Перестань. Ты поступил так, как считал нужным. Все знали, насколько сильно Вэнь Чао ненавидел Вэй Усяня, скорее всего его убили бы еще до того, как ты смог бы привести помощь. Все получилось так, как получилось, и самое малое, что мы можем сделать сейчас — оставить старые обиды и простить наших близких. — Глава Лань с трудом находил слова утешения, но и угрюмо молчать, когда Цзян Чэн настолкьо открылся, казалось кощунственным и неправильным.       — Ты не понимаешь. Если бы я тогда послушал матушку и не дал этой суке Линцзяо запустить сигнальный огонь, у нас было бы время, и родители, возможно, остались бы живы! Я не справился, подвел их, подвел семью и клан. Это моя вина… — От горечи, звеневшей натянутой тетивой в чужом голосе, Сичэню стало физически плохо. Мужчина искренне не понимал, как можно вообще столько боли хранить в себе, не имея возможности ни сбежать, ни избавиться от этих жестоких, пусть и отчасти справедливых обвинений.       — Мы не знаем, каких еще зверств успели бы натворить Вэни, если бы великие кланы не объединились после падения Лянь Хуа. Я скорблю о твоих родителях вместе с тобой, но не стоит винить себя так сильно, ты был почти ребенком, выросшим в относительно мирные времена. — Не зная, как еще утешить плачущего на его плече Ваньиня, Лань Хуань принялся бережно и мягко поглаживать чужую макушку, едва ощутимо пахнущую лотосами и маслом для волос. Нужные слова не шли, застревая в глотке и царапая ее острее рыбьих костей, хотя раньше Первый нефрит с легкостью подбирал правильные слова, способные утешить и поддержать любого горемыку. — Думаешь, у меня нет поводов грызть и ненавидеть себя?       — Брось. Никто не мог предположить, что Гуанъяо окажется настолько двуличным. Мы вместе с ним воспитали Цзинь Лина, и я, с моей паранойей и тревожностью, тоже ничего плохого не заподозрил. Так стоит ли тебе винить себя? — Цзян Чэн шмыгнул носом, немного успокаиваясь и отрывая покрасневшее лицо от плеча Сичэня.       — Стоит. — Усмешка Лань Хуаня горчила виной и пережитой болью. — Дагэ не доверял ему, предупреждал меня раз за разом, а я как дурак защищал его, все убеждал Не-сюна, что он хороший и ему можно доверять. Если бы я вытащил глаза из задницы и посмотрел правде в лицо, дагэ и Цзинь Цзысюань не погибли бы так глупо. Если бы я не сбежал тогда, как трус, с бесполезными и пыльными свитками, многие наши адепты были бы сейчас живы, в том числе, и мой отец. Ванцзи бы не пострадал, шифу бы не заболел, Гусу бы не сожгли… — С каждым произнесенным вслух словом в груди становилось все более пусто и колко. Давние прегрешения всплывали одно за другим, звоном отдаваясь в ушах и выбивая из глаз острые, ядовитые слезы.       — Зато в ваших рядах остался бы Су Шэ, — с присущим только ему недовольным тоном отозвался Цзян Ваньинь. — Согласен, плохое утешение в данной ситуации, но это лучшее из того, что я смог быстро придумать.       — Я благодарен, правда. — Лань Хуань тоже шмыгнул носом, чувствуя, как по щеке катится очередная слеза, а на губы наползает глупая и неуместная сейчас улыбка. — И Миншаню тоже благодарен. Он крыса, конечно, но он все это время был верен и предан… ему, заботился о нем и хорошо служил. Миншань, в отличие от нас с тобой, знал его настоящее лицо…       — Не думай об этом так много. Мы все постоянно носим маски, даже сами того не желая. — Цзян Чэн хлопнул Сичэня ладонью по плечу, неожиданно сильно и отрезвляюще. Даже боль в груди нефрита на время отступила, сменившись саднящим ощущением в месте удара. — Посмотри хотя бы на своего диди: с виду нефритовая статуя — холодная и безжизненная — а рядом с Вэй Усянем и язвит, и рычит, и зажимать его по углам не стесняется.       Ваньинь все еще стоял слишком близко, поэтому Сичэнь скорее почувствовал, чем увидел, как глава клана Цзян на последних словах в отвращении передергивает плечами.       — Тебе не нравится то, что они обрезанные рукава, или то, что конкретно Ванцзи захомутал твоего шисюна?       — Мне не нравится конкретно то, что они не стесняются трахаться в моей любимой беседке в Лянь Хуа! — От чистой ярости, звенящей в голосе Ваньиня, Хуань не выдержал и рассмеялся. Полуголый, заплаканный Цзян Чэн с сурово сведенными к переносице густыми бровями и складкой на лбу казался скорее смешным и милым, чем действительно грозным. — Чего смеешься?       — Ничего, — Сичэнь и правда едва справлялся со смехом, вежливо прикрыв рот рукой. — Я всегда думал, что ты презираешь их именно из-за того, что они обрезанные рукава.       — Мне плевать, кто они, пока эти два придурка счастливы. — И только по удивленному выражению лица и замершему на губах главы Лань смеху Ваньинь понял, что именно он сейчас вот так легко и просто сказал. Покраснев до самых кончиков чуть острых ушей, мужчина поспешно отвернулся, смущенно потирая тоже покрасневшую шею. — Я… просто… После всех этих лет я рад видеть его таким счастливым. И если Лань Ванцзи посмеет его обидеть, я!..       — Ванцзи скорее умрет, чем позволит кому бы то ни было, а в особенности самому себе, причинить Вэй Усяню боль. — Лань Хуань всей душой верил в то, о чем говорил. Он просто не мог думать иначе, видя неприкрытую нежность, сквозившую в глазах младшего брата, ласковые, мурчащие нотки в низком хрипловатом голосе, проявляющиеся только в разговоре с молодым мастером Вэем, и то, как трепетно Второй нефрит Гусу Лань следил за тем, чтобы его возлюбленный вовремя поел, хорошо спал, находился в тепле и не пил много вина. И, к огромному счастью и не менее огромной зависти Сичэня, Вэй Усянь отвечал мужу тем же, сторицей возвращая заботу и душевное тепло.       — Знаю. Аж завидно… — Цзян Чэн хотел было сплюнуть под ноги, но вовремя вспомнил, что кругом вода, и лишь досадливо поморщился, присаживаясь и окунаясь по шею. Сичэнь, подумав, последовал его примеру.       — Что ж не женился тогда? — пытаясь отвлечь себя от неприятных ощущений после первого полноценного погружения в ледяной источник, мужчина прогнал ци по меридианам, чтобы не свалиться с простудой на следующий же день, и решился-таки задать давно назревший вопрос о личной жизни товарища по несчастью — за последние несколько лет навесить на них с Ваньинем ярмо договорных браков старейшины обоих кланов пытались бесчисленное множество раз.       — Потому что моя будущая жена должна быть хозяйственной, не глупой, приятной в общении и не болтливой. А еще привлекательной, с правильными чертами лица, не слишком низкой, но и не высокой, с тонкой талией и большими выразительными глазами. Также она должна обязательно происходить из хорошей семьи и не иметь братьев и сестер. Еще она обязана уметь работать с бумагами и на кухне, любить собак, не иметь выдающихся способностей к совершенствованию и хорошо ладить с Цзинь Лином. Есть знакомые кандидатки?       — Ты совсем ополоумел? — Лань Хуань невежливо вытаращился на Цзян Чэна, по такому поводу даже чуть-чуть приподнявшись из воды. — Ты себе небожительницу в жены ищешь?       — Нет. На самом деле мне достаточно первых трех пунктов и способность сладить с Цзинь Лином, но нужно же было что-то предъявить Старейшинам, чтобы отстали со своими далеко идущими планами. — Глава клана Цзян безмятежно пожал плечами, едва выглядывающими из прозрачной воды, и шало улыбнулся в ответ на ошарашенный взгляд Сичэня. — Если честно, первые лет десять, после падения Лян Хуа, я поднимал клан и растил племянника, мне было совсем не до женщин. Ну а когда немного оклемался, понял, что со всеми своими претензиями и грузом вины я не смогу быть хорошим мужем, а быть абы кем попросту претило. — Взгляд мужчины стал острее и глубже, он будто уходил внутрь себя, замыкаясь в давней боли и сожалениях. Цзян Чэн кивнул в такт своим тяжелым мыслям, еще раз встряхнул головой, так, что небрежный пучок, украшающий его голову, едва не распался, и уже более ясными, сверкающими от любопытства глазами посмотрел на Сичэня. — А ты почему холост?       — Ты уверен, что хочешь знать ответ на этот вопрос? — Глава Лань грустно вздохнул, вспоминая любимые оленьи глаза, невинные ямочки на мягких щеках и звучание вкрадчивого, сладкого голоса.       — Вот оно как. Ну, могла же быть хотя бы номинальная жена, для дел клана и прочего?       — Ваньинь, у меня перед глазами до сих пор стоит пример родителей, которые никогда, ни одного мгновения своих жизней не были счастливы вместе. Думаешь, я хочу делать какую-то женщину такой же несчастной? Подумай сам, как только я женюсь, сразу же появятся вопросы о наследнике. Меня всегда все устраивало и так, а сейчас и подавно. К тому же, шифу самому совестно пенять мне моим одиночеством после того, как он всю нашу с Ванцзи жизнь высказывал нам, как глубоко ошибся наш отец, выбрав в жены мать.       — Сожалею. — Ваньинь оттаял и даже сочувственно улыбнулся, переставая напоминать грозовую тучу. Сичэнь в который раз залюбовался совершенными чертами лица главы Цзян — когда-то давно, еще на заре своей юности, Первый нефрит увлекался не только каллиграфией, но и портретной живописью. С годами свободного времени оставалось все меньше, а утомительных обязанностей — все больше, так что увлечение пришлось отложить в долгий ящик, но привычка запоминать детали и подмечать чужую красоту осталась.       Цзян Чэн, заметив его интерес, гордо расправил плечи и произнес, рассеянно водя руками по воде вокруг себя:       — Да уж, из пяти самых привлекательных господ нашего поколения двое оказались обрезанными рукавами, влюбленными исключительно друг в друга, двое прожили большую часть жизни убежденными холостяками, и только Цзинь Цзысюань, как ответственный человек, успел и жениться, и сделать ребенка.       — Мне жаль, что он ушел так рано, — Сичэнь говорил от сердца, он действительно глубоко соболезновал Цзинь Лину, выросшему круглым сиротой, ибо сам был таким же при живом отце и заботливом, но строгом и холодном дяде.       — Мне тоже. Он был тем еще зазнайкой и гордым павлином, но а-цзе его очень любила, а он любил ее. — Цзян Чэн вновь загрустил, видимо, вспоминая старшую сестру, в которой они на пару с Вэй Усянем души не чаяли.       — Вы с… ним хорошо воспитали Цзинь Лина. Парень вырос способным, хоть и излишне горячим, — стремясь прогнать тоску в чужих глазах, выдал Сичэнь первое, что пришло в голову.       — Признай, ему есть в кого. — Выражение лица главы клана Цзян стало хитрым, немного опасным и совсем привычным. — Жаль, конечно, что он не унаследовал терпение и понимание а-цзе, но у парня доброе сердце и да, вспыльчивый характер. Мы с павлином — та еще гремучая смесь. Кстати, ты заметил, как Вэй Усянь портит наших детей?       — Так уж и портит. — Глава Лань приподнял уголки губ в мягкой, почти прежней полуулыбке. — Подумаешь, научил их пить и создавать талисманы-обманки. В жизни нужно уметь делать разные вещи, никогда не знаешь, что пригодится в следующий момент.       Заметив, что мужчину рядом уже потихоньку потряхивает от холода, Сичэнь встал, морщась от прикосновений воздуха к обнаженному телу, особенно неприятных после вполне приемлемой уже температуры воды.       — Пойдем на берег, ты замерз совсем. — Не думая, что делает, он протянул Цзян Чэну руку, и тот, видимо, так же механически за нее ухватился, поднимаясь на ноги.       — Вы, Лани, совсем сумасшедшие. — Скрывая покрасневшие щеки, Ваньинь неловко выдернул ладонь, отворачиваясь в сторону. — Ты не ел почти двое суток, кости вон торчат, аж смотреть больно, а холода будто и не чувствуешь. — Мужчина первым двинулся к берегу, раздвигая поджарым телом толщу воды.       — Мы привыкли. Здесь намного холоднее, чем в Лянь Хуа или Ланьлине, приходится закаляться с самого раннего детства.       Сичэнь выбрался на берег следом, наклоняясь, чтобы поднять вещи, аккуратно сложенные на плоском камне. Мокрые нижние штаны неприятно липли к коже, вызывая в теле мелкую дрожь — ослабевшее ядро мужчины с трудом справлялось с возможностями источника.       — Одевайся быстрее и пойдем к твоим покоям, тебе в любом случае нужно переодеться в сухое.       — Как же холодно, демоны вас дери, — проклацал зубами Цзян Чэн, вызвав теплый, яркий огонек веселья в груди Сичэня. Даже крайне талантливому и сильному Ваньиню оказалось непросто справиться с потоком энергии, прошедшим через его тело в источнике.       — Ты же сам сюда так рвался, чего теперь ворчишь? — подкалывать вечно нахмуренного и недовольного главу Цзян оказалось очень весело и приятно, и Лань Хуань не стал отказывать себе в этом мелком удовольствии.       — Во-первых, мне нужно было выдернуть из хандры тебя. Во-вторых, я и правда давно хотел здесь побывать — Вэй Усянь мне еще во время ученичества все уши про это место прожужжал. И в-третьих, если мы с ним все-таки сегодня напьемся, то не думаю, что завтра я буду в состоянии куда-то с тобой идти, да еще и сражаться с монстрами.       Сичэнь только хмыкнул, бездумным жестом затянул натуго пояс и замер, насторожившись от вкрадчивого молчания младшего главы. Ваньинь смотрел на его талию со странной смесью раздражения, легкой тоски и осуждения, а следом и вовсе подошел вплотную и неожиданно для Лань Сичэня обхватил его за пояс руками.       — Вот ты идиот, да? — мрачно уточнил Цзян Чэн, наблюдая, как кончики его больших пальцев касаются друг друга на талии Сичэня, при этом его средние пальцы за спиной главы Лань смыкались точно так же.       — Перестань, это всего лишь тело. Похудел, подумаешь. — Мужчина досадливо дернул плечом изо всех сил стараясь не обращать внимания на то, насколько горячими и широкими ощущались чужие ладони сквозь тонкую ткань одежд.       — Похудел?! От тебя в лучшем случае половина осталась, дурная твоя башка!       — Глава клана Лань, глава клана Цзян! — По верхней дорожке к застывшим в полуобъятии мужчинам уверенным шагом приближался Лань Сычжуй. Остановившись на почтительном расстоянии, парень поклонился, улыбаясь так же светло, как и его младший приемный отец. — Вэй-цяньбэй послал меня сообщить вам, что ужин готов, и они с Ханьгуан-цзюнем ожидают вас в покоях главы клана Лань.       Сичэнь потянулся было слегка поклониться в ответ, но осознал, что руки Цзян Чэна все еще намертво сомкнуты на его талии. Краска смущения помимо воли залила щеки, и Первый нефрит стыдливо уставился в землю у себя под ногами, хотя вырваться и отойти он почему-то даже не подумал.       — Скажи, что мы придем, как только я переоденусь в сухое, — вальяжно отозвался Цзян Чэн вместо него. — И позови на ужин свою неугомонную компанию.       — Да, глава Цзян. — Сычжуй склонился в очередном вежливом поклоне, задорно сверкнул темными лукавыми глазами и быстро отвернулся, собираясь выполнить указание.       Горячие ладони с талии пропали, и Сичэнь глубоко вздохнул, намереваясь высказать неугомонному и вредному Ваньиню все, что он о нем думает.       — Не злись. — Крепкая ладонь утешающе легла на его плечо, чуть сжимая и даря осязаемое ощущение сопричастности. — Я давно никого не касался, вот меня и занесло, извини. Насколько я знаю, мелкий не из трепливых, а даже если и проболтается, ему никто не поверит. Как же: великий и безупречный Цзэу-цзюнь и какой-то там глава клана Цзян.       — Ты не «какой-то там», — искренне возразил Лань Хуань, когда мужчины торопливо взобрались на узкую крутую дорожку, держась бок о бок. — Суровый и грозный Саньду Шэншоу — живая легенда мира заклинателей. А еще твой племянник и приемный сын наших братьев, кажется, влюблены друг в друга.       — Ч-что? — Ваньинь запнулся на ровном месте и чуть не полетел на землю, благо Сичэнь все же сохранил часть воинских рефлексов и сумел вовремя поймать товарища за локоть, упреждая от падения и рассаженных ладоней.       — Что слышал. — Дождавшись, пока Цзян Чэн крепко встанет на ноги, Сичэнь пошел дальше, изо всех сил стараясь не рассмеяться при виде искаженного лица главы клана Цзян, на котором одновременно читались и ярость, и досада, и растерянность.       — Ты-то откуда знаешь, отшельник одичалый? — подозрительно прищурившись, спросил Ваньинь, достаточно быстро, за какой-то жалкий фэнь (минуту) справившись со своими чувствами и вернув хотя бы часть былого самообладания.       — Застал их на днях неподалеку от моего дома, в кустах целовались, маленькие бесстыдники. — При воспоминании о робких, осторожных касаниях и несмелых попытках прижаться ближе, Сичэнь расплылся в мягкой, почти такой же, как раньше, улыбке, и Цзян Чэн отсановился, во все глаза уставившись на него, как на неожиданно найденное сокровище.       — Красивый, — словно говоря с самим собой, уточнил Цзян Чэн.       — Да, наши дети и правда очень красивы. — Расслабленное выражение отказалось покидать лицо Сичэня, и Цзян Чэн, вынырнув из своих мыслей, добил Лань Хуаня своей знаменитой откровенностью и умением ошарашить на пустом месте:       — Нет, ты красивый. Когда улыбаешься вот так, и вообще. — Теперь настала очередь Цзян Чэна чуть ли не за шкирку ловить споткнувшегося спутника. В полной мере ощутив на себе вес Первого нефрита, который тот непроизвольно на него перенес, чтобы удержаться на ногах, оба мужчины переглянулись, до конца осознавая, насколько сильно Сичэнь похудел. В былые времена всей хваленой силы и ловкости Саньду Шэншоу хватило бы лишь на то, чтобы просто удержать опершегося на него всем весом главу клана Лань. Сейчас же, спустя почти год голодовки, добровольного заточения и постоянных медитаций над флейтой, корзинками и талисманами для дома, некогда цветущий и могучий мужчина превратился в обтянутый кожей скелет, вдобавок сплошь покрытый шрамами и качественно сломанный изнутри.       Лань Сичэнь замер от удивления, уподобившись нефритовой статуе, когда крепкие руки подхватили его под лопатки и колени, и высокий, сильный Саньду Шэншоу легко выпрямился вместе с Первым нефритом на руках, распахивая дверь ногой и быстро заходя в выделенные ему покои. Цзян Чэн держал его лишь с едва ощутимым напряжением, что вызвало на лице героя Юньмэна мрачный понимающий оскал.       — Какой же ты худой…       Сичэнь не хотел этого признавать, но чувствовать себя юной госпожой, окруженной учтивостью и вниманием статного и красивого мужа, ему в какой-то степени даже понравилось. Глава клана Цзян медленно, явно боясь уронить свою ношу, зашагал вперед, продолжая крепко удерживать старшего заклинателя.       — Ты зачем меня на руках носишь? — хрипло поинтересовался Лань Хуань, выкашливая слова из пересохшей глотки, как застрявшие рыбные кости.       — Проверить хотел, смогу ли сейчас поднять тебя так. Как видишь, даже ходить получается. — Цзян Чэн подошел к собственному аккуратно застеленному нежно-синим покрывалом ложу и непринужденно усадил на него главу Лань. — Куда только смотрят твои р-р-р-родственники…       Ничуть не стесняясь присутствия чужого взрослого мужчины, которого только что сам носил на руках, как невесту, Цзян Ваньинь подошел к разложенной ширме в дальнем от кровати углу и, скрывшись за ней, начал быстро переоблачаться.       — Кстати, на, возьми. — Из-за ширмы Сичэню прямо в голову прилетели немного помятые, но совершенно чистые светло-фиолетовые нижние штаны, ощутимо пахнущие лавандовой отдушкой. — Идти далековато, а ты сейчас не в лучше форме, еще отморозишь себе все.       Следом за штанами в руки Сичэня приземлилось такое же чистое, но, к счастью, белое нижнее ханьфу. Полюбовавшись на смятую ткань в руках, Сичэнь тяжело вздохнул и покорно начал облачаться в выделенные вещи. Несмотря на внешнюю агрессию и вечно сердитое лицо, Цзян Ваньинь заботился о нем, как умел, и это расхождение внешнего и внутреннего приятно согрело разбитую душу Лань Хуаня, до смерти уставшую от одиночества и бесконечной, всепоглощающей вины.       — Еще год назад оно было бы тебе мало, — прокомментировал Ваньинь, появившись из-за ширмы в новой, более скромной и светлой одежде, что вызвало в душе Сичэня новый прилив покалывающего тепла — глава Цзян исподволь, возможно, сам того не осознавая, пытался подстроиться под обычаи Гусу, запрещающие слишком мрачные и яркие цвета в одежде.       — Темное тебе больше к лицу, — в тон ему отозвался Лань Хуань, вставая с кровати, на которой расположился после быстрого переодевания, и перехватывая аккуратно сложенные мокрые нижние одеяния.       Щеки Цзян Чэна при виде главы Лань, облаченного в его клановые цвета, немного покраснели, что заставило уголки губ старшего мужчины дернуться в очередной (уже которой за сегодняшний день!) мягкой и понимающей улыбке.       — Пойдем. Нехорошо заставлять семью ждать.       Пройдя несколько шагов к выходу, Сичэнь остановился и обернулся, осознав, что следом за ним никто не идет. Цзян Ваньинь замер посреди покоев, глядя на свои руки непроницаемым взглядом. По его породистому лицу быстро, как в детском калейдоскопе, скакали вина, смятение, радость, грусть, тоска, надежда и еще несколько менее очевидных, а потому не разгаданных Сичэнем эмоций.       — Хочешь ты того или нет, но наши братья — чжицзи и супруги, и мы теперь одна семья. — Прежняя уверенность и деликатность на несколько ударов сердца вернулись в хриплый от долгого молчания и холодной воды источника голос Сичэня, сделав его вкрадчивым и понимающим.       — Да. Я знаю. Идем. — Ваньинь очнулся, и, не оглядываясь, первым прошел к двери, зачем-то прижав правую руку к груди, где под полами светло-фиолетового ханьфу виднелись очертания небольшого предмета, вроде плоской заколки или гребня.       Лань Хуань тихо хмыкнул, но последовал за ним. По пути к уединенному дому Сичэня они встретили пару десятков адептов и слуг, которые, едва завидев своего главу, низко и уважительно кланялись и безрезультатно пытались подавить яркие, настоящие и искренние улыбки радости.       — Тебя здесь любят, — тихо заметил Цзян Чэн, когда два молодых адепта внутреннего круга с низкими поклонами уступили им путь, сияя улыбками почище выдраенных до блеска котлов, которые держали в руках.       — Я недостоин их любви, — смиренно отозвался Сичэнь, еле переставляя ноги от вины, придавившей его плечи неподъемным грузом.       — Вот только не начинай сначала. — В голосе Цзян Ваньиня языками пламени полыхнуло привычное раздражение. — Даже я со своими куцыми навыками общения смог понять, что жители Гусу тебя ни в чем не винят и искренне считают самым лучшим главой во всей Поднебесной. Почему это до тебя никак не доходит — я не знаю.       — Я подвел их. Я предал их, Цзян Ваньинь! Я своими руками чуть не привел в дом беду, практически разрушившую жизнь моего диди. Я… — Сичэнь правда хотел объяснить, рассказать и показать свою боль, разделить ее наконец хоть с кем-нибудь, но упрямый Ваньинь не позволил, невежливо перебивая и затыкая поток уничижительных слов, льющихся из Сичэня полноводной рекой:       — Повернутый на чести идеалист-спасатель ты, вот что. Я тоже виноват перед своим домом, перед семьей и демоны с ним, перед Вэй Усянем тоже. Они все погибли по моей вине, Лань Сичэнь, но это не дает мне право запираться и жалеть себя и свои выдуманные и не очень прегрешения! Погоревал? Подумал о своем плохом поведении? Молодец, значит, больше не совершишь таких ошибок. Пора вылезать из раковины и возвращаться в мир, во всяком случае, здесь и правда есть люди, которым ты небезразличен.       — Подписываюсь под каждым словом. — Из-за раскидистого толстоствольного из-за двух сросшихся побегов клена, у которого мужчины остановились, чтобы завершить спор, вынырнул Вэй Усянь, как всегда, в простом черном ханьфу, белых нижних одеждах и с растрепанными длинными волосами, собранными в небрежный хвост одной длинной яркой лентой — несмотря на явное недовольство Лань Цижэня, менять украшение старейшина Илина не торопился. — Глава клана Лань, мы по вам ужасно соскучились.       Лукавая, светлая улыбка украсила и без того донельзя привлекательное лицо молодого господина Мо, в чьем теле вольготно разместилась мятущаяся душа Вэй Усяня. Цзян Ваньинь покосился на своего шисюна, явно осуждая за подслушивание, но все же согласно кивнул его словам. За правым плечом неугомонного молодого заклинателя холодной нефритовой стеной вырос Лань Ванцзи, осторожно, словно все еще сомневаясь, не оттолкнут ли его, размещая руку на талии избранника, туго перетянутой черным кожаным поясом. Вэй Усянь инстинктивно подался назад, на несколько мгновений прижимаясь к мужу ягодицами, спиной и макушкой, и на каменном лице Второго нефрита проступил едва заметный, а оттого особенно милый и трогательный румянец.       — Глава Лань, мы так рады, что вы наконец завершили свое уединение. — Вслед за приемными родителями из домика Сичэня вышел Лань Сычжуй и снова вежливо поклонился обоим главам. Чистое, светлое и очень открытое лицо парня дышало очарованием юности и искренним, непоказным счастьем при виде пусть и исхудавшего, но все еще живого и относительно здорового главы.       — Вы неважно выглядите, но мы сделаем все, чтобы вы быстро набрали прежнюю форму. — Плечом к плечу с Сычжуем встал Лань Цзинъи, как всегда, острый на язык и неугомонный, но тоже изнутри светящийся от незамутненной радости. Даже острый локоть Сычжуя, якобы незаметно вписавшийся в его бок, не смог погасить улыбку во все тридцать два зуба на миловидном и остроскулом лице.       — Поздравляю, цзю-цзю, ты все же смог его вытащить. Мое почтение, глава клана Лань. — Рядом с подростками с независимым и гордым видом остановился Цзинь Лин, отвесив церемонный поклон в сторону Сичэня.       При виде племянника, невозмутимо стоящего рядом с Сычжуем, у Цзян Чэна само собой нахмурилось лицо и сжались кулаки, и, прежде чем Лань Хуань успел вмешаться, Ваньинь шагнул вперед, за грудки притягивая к себе тихо пискнувшего подростка.       — Ты ничего не хочешь мне рассказать, паршивец? — Глаза мужчины остро блеснули в последних солнечных лучах. Цзинь Лин сжался и попытался неловко прикрыться локтем, явно ожидая, что его начнут «воспитывать» прямо на глазах у остальных заклинателей, но рукав Цзян Чэна как ни в чем не бывало перехватил Сичэнь, затем и вовсе начавший разгибать сильные пальцы второго главы, намертво сжатые на дорогой ярко-желтой ткани, украшенной искусной вышивкой кланового символа Ланьлин Цзинь.       — Перестань. Дети ни в чем не виноваты, это может случиться с каждым. Отпусти, упрямец. — Пораженные заклинатели наблюдали воистину чарующую картину — тот самый Цзэу-цзюнь, что еще вчера с трудом разговаривал с людьми и сквозь зубы принимал чужие советы и заботу, на их глазах спокойно и вдумчиво пытался объяснить бушующему главе клана Цзян, где именно тот неправ. Однако, несмотря на все старания Сичэня и вроде бы разгладившееся лицо Ваньиня, пальцы Саньду Шэншоу от ханьфу Цзинь Лина отцепляться никак не желали.       — Цзю-цзю, что я сделал? — проблеял испуганный парень, вызвав новую вспышку гнева на благородном лице Цзян Чэна.       — И ты еще спрашиваешь, сопляк? Как делами клана заниматься и на письма других кланов отвечать, так это он маленький, а как по кустам с парнями обжиматься, так уже большой! — Еще раз тряхнув подростка, мужчина понял, что переборщил, когда крепкая и на вид, и на ощупь ткань опасно затрещала под его сведенными пальцами, а потому спешно отшатнулся, отступая от племянника на шаг.       — Глава клана Цзян!       Встревоженный молодой голос, уже, правда, давно сломавшийся, заставил Цзян Чэна взглянуть на его обладателя — и руки мужчины окончательно разжались сами собой. Цзинь Лин упал на траву, наверняка больно ударившись поясницей, но Ваньиня сейчас интересовало совсем не это. У ног главы Юньмэн Цзян быстро опустился на колени и покаянно склонил аккуратно заплетенную голову Лань Сычжуй, сравнявшийся цветом лица со своими белоснежными одеждами.       — Прошу простить этого недостойного и не ругать молодого господина Цзинь. Эти чувства — только моя вина, этот ученик с радостью примет любое наказание, какое глава Цзян пожелает ему определить.       Цзян Чэн перевел на Сичэня беспомощный и сломанный взгляд. Вэй Усянь расплылся в дурной и щемяще-светлой улыбке, Второй нефрит осторожно опустил руку, накрыв запястья мужа своей ладонью и придерживая их на всякий случай. Лань Цзинъи и подошедший Оуян Цзычжэнь тоже побледнели и настороженно сжали руки на рукоятях мечей, не зная, куда бежать и кого спасать.       — Цзю-цзю, не надо! Это я виноват, не бей его, лучше меня! — Цзинь Лин, наконец опомнившись, встал на колени рядом с Сычжуем, при этом постаравшись перекрыть наиболее вероятный путь Цзыдяня собственным телом. — Он же дурак ланьский, вечно на себя все берет. Это только моя вина, накажи меня!       Лицо главы клана Цзян, вновь обращенное к Сичэню, стало почти испуганным. Первый нефрит тяжело вздохнул, понимая, что решать возникшую проблему придется все-таки ему, и вышел вперед, осторожно поднимая на ноги сначала Цзинь Лина, а за ним и Сычжуя.       — Дети-дети… и ты не лучше. — Глава Лань осуждающе покосился на Ваньиня, делая мысленную зарубку припомнить главе Цзян эту щекотливую ситуацию и обязательно поквитаться за потраченные нервы. Мужчина положил руки на уже начавшие по-мужски расширяться плечи, осторожно сжал ладони, успокаивая подростков и стараясь напустить в голос как можно больше спокойствия и твердой уверенности: — Вы быстро выросли, малыши. Мы с вашими дядями и отцами просто не успеваем за вами. Глава клана Цзян не злится, он просто очень удивлен вашим решением и тем, как отчаянно вы друг друга защищаете. Мы не против ваших отношений, только помните, что Цзинь Лин — наследник кланов Цзинь и Цзян, а Лань Сычжуй, как приемный сын Ванцзи, становится первым наследником клана Гусу Лань. Любая ссора, любое разногласие, любой ваш жест или шаг будет всегда под прицелом толпы. Тем более, два обрезанных рукава…       — Глава клана, я знаю, что нам будем сложно. Правда, знаю. Но если я сейчас позволю своему страху нас разлучить, значит, вся моя жизнь пройдет напрасно, и я заведомо не достоин Цзинь Лина и его чувств. — Лань Сычжуй выглядел уверенным и настроенным на тяжелый бой, его голос был тверд, а вера в собственное решение — непоколебима.       — У меня не так много людей, кому я действительно могу доверять. Не отбирайте у меня еще и его… — Голос наследника Цзинь прозвучал глухо и безжизненно, словно у Цзинь Лина уже забрали возлюбленного, а вместе с ним и смысл жизни.       Цзян Ваньинь резко и шумно выдохнул, отвернувшись и крепко сжав мощные кулаки. Вэй Усянь пошатнулся, расширенными глазами глядя то на поджавшего губы мужа, то на смятенного подобным напором молодняка Лань Сичэня, то на племянника, чья рука сама по себе нашла и сжала ладонь Сычжуя. Ванцзи вовремя стряхнул свои тяжелые мысли, подхватывая с трудом обретенного возлюбленного за талию и успокаивающе накрывая его широким белоснежным рукавом.       — Никто и не отбирает, дети. Мы очень рады, что вы оба смогли найти друг в друге поддержку и тепло. — Лань Сичэнь не зря долгое время был главой одно из Великих кланов — несмотря на то, что его собственное сердце разрывалось от острой и одуряюще сильной боли, он нашел в себе силы успокоить и подбодрить ребят. На глаза мужчины навернулись слезы, но он смог взять себя в руки и быстро, пока никто не заметил, смахнул их рукавом одолженных одежд. И все же, несмотря на титанические усилия, прикладываемые ради сохранения лица, Сичэнь ощутил присутствие легкой призрачной радости — облегченные и робкие улыбки, появившееся на юношеских лицах, словно первые весенние цветы, однозначно стоили его нервов.       — Глава Лань? Я знаю, что это запрещено, я потом обязательно приму наказание, но можно вас сейчас обнять? — Сычжуй, казалось, начал светиться изнутри от радости и желания отблагодарить своего названого дядю, но по-прежнему сохранял принятую в клане дистанцию и терпеливо ждал разрешения на прикосновение, как эталон воспитания Лань Цижэня и первый адепт Гусу Лань в своем поколении.       Сичэню будто со всей дури зарядили под дых. С каких пор люди его клана добровольно принимают наказание, чтобы попросить кого-то, пусть даже самого главу, просто по-человечески обнять человека? С каких пор он сам стал жить исключительно сухими правилами и регламентами, прячась за них от мира, как за непроницаемой стеной? С каких пор он стал настолько бесчувственным и бездушным, что даже нефритовая статуя — и та содержит больше тепла и жизни? Из глаз помимо воли все-таки потекли горячие, отчаянные слезы, и Сичэнь быстро, пока Сычжуй не начал бить поясные поклоны, извиняясь за свою грубость и плохое настроение главы, притянул к себе ребят, крепко прижимая к груди. Они оба не были Ланями по крови, но Лань Сычжуй, Лань Юань, благодаря воспитанию Ванцзи и строгому надзору Лань Цижэня, превратился в идеал молодого господина, а Цзинь Лин, темпераментный и взрывной, хранил внутри брони из гордости и тщеславия доброе, мягкое и сострадательное сердце. И самое главное, эти дети сумели сделать то, что не удалось самому Сичэню — открыто, не боясь гнева старших и нарушения вековых традиций, защитить свои пусть пока робкие и ненадежные, но такие живые и настоящие чувства.       Первым на объятие ответил, как ни странно, Цзинь Лин, поднимая руку и осторожно кладя ее поверх острых лопаток Сичэня. Горячая влажная ладошка приятно согрела озябшую кожу и не менее озябшую душу одинокого главы. Но совсем спокойно и тепло ему стало, когда и Сычжуй вскинул руки, притягивая Лань Хуаня в полноценные родственные объятия, не как ученик учителя или адепт главу, а как племянник — родного дядю.       — Давай, потом набухтишься вволю. — За спиной Сичэня раздался веселый, хоть и немного охрипший голос Вэй Усяня, и мужчина почувствовал неожиданное тепло сбоку. Цзян Ваньинь медленно, явно сомневаясь в том, что делает, поднял руки и осторожно, несмело накрыл ими плечи Цзинь Лина и самого Сичэня, притягивая к себе поближе.       Наплевав на репутацию идеально воспитанного, сдержанного и правильного главы самого консервативного клана Поднебесной, Лань Сичэнь повернул голову и по-простому уткнулся младшему мужчине в шею, как раз в то место, где светло-фиолетовый воротник касался теплой гладкой кожи, едва ощутимо пахнущей лотосами и грозой.       — Не реви, плакса. — Раздраженный, но незлой голос раздался прямо над ухом, и горячая рука на плече сжалась чуть сильнее. С другой стороны Сычжуя и Цзинь Лина обнял Ванцзи, укрыв их спины длинными белыми рукавами кланового ханьфу. Вэй Усянь же, украдкой вытерев выступившие на глазах слезы, прижал к себе одновременно и Цзинь Лина, и Ванцзи, и позволил мальчишке уткнуться в свое плечо, скрывая светящееся от счастья лицо.       На несколько фэней заклинатели полностью замерли, тихо дыша и молчаливо греясь теплом своей маленькой новоприобретенной семьи. Оуян Цзычжэнь неподалеку вытер обильно текущие слезы умиления — этот ребенок всегда был чересчур сентиментальным и драматичным, Лань Цзинъи же только покачал головой, тем не менее, с искренним теплом глядя на толпу обнявшихся заклинателей.       — Пошли в дом, — первым выпутался из переплетения рук Цзян Чэн. — У вас тут главы не кормлены, а вы нас на улице держите. — Он не плакал, но в его глазах застыло трепещущее, робкое и осторожное чувство — не то надежда, не то счастье, не то благодарность, а может, и все сразу.       — Идем. Мы вам такой ужин принесли — пальчики оближешь. Специально в Цайи сгоняли за сладостями и курицей в меду, — тоже отстранился Вэй Усянь, тут же беззастенчиво хватая мужа за руку.       — Никакой выпивки при детях, Вэй Усянь! — громко и настойчиво возвестил Цзян Чэн, с оттенком суровой нежности глядя на шисюна, все такого же шкодливого и лукавого, полностью довольного браком и своим новым положением в чужом клане — несмотря на явное недовольство Лань Цижэня, темного заклинателя в Гусу приняли быстро и легко, ведь Вэй Ин был разговорчивым, добрым, никогда не отказывал в помощи и исподволь привносил в консервативность и строгость Гусу искренние широкие улыбки, забавные прибаутки и веселый смех.       — Как можно, Цзян Чэн.       Искренность в полузнакомом голосе ничуть не убедила главу клана Цзян, и Усянь на мгновение сник, но почти сразу воспрянул духом — долго грустить и дуться этот человек не умел в любой из своих жизней, и схватил молодых заклинателей за рукава, утаскивая в покои главы Лань. Ванцзи переглянулся с двумя оставшимися подростками и молча, соблюдая размеренный шаг и идеальную осанку, последовал за возлюбленным, давая двум главам мнимое уединение.       — Я хотел просто тихо проплакать всю ночь, играя на Лебин и вспоминая прошлое. Мало того, что из-за тебя мое уединение теперь окончательно прервано, мало того, что завтра мы едем непонятно куда и непонятно зачем, так теперь еще и мой дом полон шумных личностей, двое из которых Вэй Усянь и Лань Цзинъи!       — Желаешь предъявить мне официальные обвинения? — Цзян Чэн и Лань Сичэнь намеренно отстали от семьи, остановившись посреди небольшого пустого и одинокого дворика перед домом — посмотреть на опускающуюся весеннюю ночь и обменяться еще парой слов, прежде чем погрузиться в упорядоченный хаос, который вокруг себя всегда умудрялся создавать Вэй Ин.       — Да нет, все в порядке. Я рад, что ты пришел, — переборов строгое воспитание и вбитое намертво правило не нарушать чужого личного пространства, Сичэнь бережно коснулся чужого плеча. — Ваньинь, я не знаю, смогу ли я когда-нибудь стать прежним, или хотя бы похожим на себя прежнего, но спасибо, что не сдался и пришел сюда. Я ненавижу тебя за то, что ты так грубо и бесцеремонно прервал мою скорбь, но в то же время рад, что ты здесь и что мы все же стали настоящей семьей.       Широкая мозолистая ладонь накрыла руку Лань Хуаня сверху, не давая ночной прохладе украсть последние крохи тепла с шершавой неухоженной кожи — решив, что смотреть не него в уединении все равно некому, Лань Сичэнь практически сразу перестал использовать драгоценные масла для тела и волос, обходясь мыльным корнем и холодной водой, от чего кожа на тыльной стороне ладоней, локтях и коленях все время сохла и шелушилась.       — Вэй Ину скажи спасибо. Если бы не его заступничество, я бы уже давно вытряхнул из тебя всю душу. Пойдем лучше в дом. Нет, подожди. Мы с Вэй Усянем когда-то давно, еще во время обучения в Гусу поспорили, смогу ли я тебя поднять. Хочу увидеть его челюсть на полу.       — Тебе так нравится таскать меня на руках? — Лань Сичэнь испытал странное, незнакомое чувство защищенности, уюта и тепла, вновь оказавшись на руках главы Цзян. Мужчина держал его бережно и крепко, и Лань Хуань, поддавшись короткому игривому порыву, смело обнял Ваньиня за шею, пристраивая вторую ладонь на затянутую фиолетовой тканью грудь.       — Вот как, — глубокомысленно заметил Цзян Чэн, ступая еще более плавно и осторожно, чем палочку благовоний назад. — Этому недостойному главе клана невероятно льстит, что он дорос до того, что может носить Первого нефрита Гусу Лань, непобедимого, мощного и идеального, на руках. Но все удовольствие перекрывает тот факт, что от тебя только скелет и остался. Откармливать надо.       С этими словами Цзян Чэн переступил порог, проходя в небольшую комнату, стараниями одного хитрого и умного темного заклинателя уставленную множеством свечей и приобретшую уютный и обжитой вид.       Бросив на зятя короткий взгляд из-под ресниц, Лань Сичэнь понял, что их провокация стоила того, и едва сумел подавить невежливый хохот — бледное лицо Вэй Ина выражало крайнюю степень удивления. Дети замерли на своих местах, кто как сидел, Цзинъи даже выронил из палочек тушеную морковь. Ванцзи нахмурил было брови, но вовремя увидел руку старшего брата, удобно перекинутую через шею Цзян Чэна, и ограничился суровым взглядом исподлобья, едва не прожегшим дыру по центру высокого лба героя Юньмэна.       — Во-первых, ты проиграл, — бросил глава Цзян, проходя к двум свободным местам за столом и медленно опускаясь на колено, чтобы аккуратно посадить Сичэня. — А, во-вторых, вы тут совсем стыд потеряли, раз я вашего главу спокойно на руках аж с улицы занес.       — Ц-цзян Чэн… — Вэй Усянь едва справлялся с собой, то открывая, то закрывая рот в беспомощной попытке что-то сказать. Наблюдать за тем, как обычно не лезущий за словом в карман Вэй Ин пытается справиться с удивлением, оказалось довольно увлекательно и забавно, так что Сичэнь ни на мяо не пожалел, что согласился на эту глупую и детскую авантюру.       — Ох, испортите вы нам главу, господин Цзян, — не подумав, ляпнул Цзинъи и едва не подавился от трех очень осуждающих и предупреждающих взглядов: Сычжуя, Ванцзи и почему-то Вэй Усяня.       — А мне понравилось, — безмятежно отозвался Сичэнь, садясь удобнее и крем глаза подмечая, как по левую руку от него опускается большое теплое тело. — Обычно поднять меня на руки мог только Не Минцзюэ или диди. Новые ощущения — это всегда познавательно.       Ваньинь хмыкнул, чистыми палочками цепляя мясо из общей тарелки и перекладывая его Цзин Лину. С сомнением покосился на Сычжуя, его большие невинные глаза и клановую ленту на лбу, тяжело вздохнул и выцепил из миски большой кусок тушеной моркови, осторожно положив в пиалу парня.       — С таким рационом вообще непонятно, в чем там душа держится, — пробурчал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы его услышали все присутствующие.       Лань Сичэнь украдкой отвернулся, сцеживая умильный смешок в подставленную ладонь, а когда повернулся обратно, то в первую очередь заметил палочки, намертво скрещенные над его пиалой с пресным рисом. Справа от главы расположился его диди, слева — глава Цзян, и сейчас оба заклинателя мерялись тяжелыми взглядами, скрестив приборы с зажатыми в них овощами над чужой миской.       — Он мой сюн-чжан, — Лань Чжань умудрился прорычать фразу без единого рычащего звука, попутно окатывая зятя ведром чистейшего презрения.       — Он — скелет, и даже если я переложу всю эту траву ему в тарелку, это не изменится, — парировал Цзян Чэн, даже не думая отступать.       — Какое право ты имееш-ш-шь?.. — в бесстрастном голосе Второго нефрита прорезалось настоящее шипение, опасное и страшное, прошедшее морозом по коже всех присутствующих. Но, прежде чем подобравшийся и насторожившийся Вэй Усянь успел вмешаться, Лань Сичэнь примирительно накрыл скрещенные приборы заклинателей своими.       — Перестаньте ссориться, как дети малые. — Кусок капусты перекочевал в пиалу Лань Чжаня, запеченная в меду курица оказалась в пиале Цзян Чэна. — Я уже достаточно взрослый мальчик, чтобы самому разобраться, сколько и чего мне есть.       Переложив мясо и еще немного капусты в пиалы Оуян Цзычжэня и Лань Цзинъи соответственно, мужчина светло и мягко улыбнулся, на время отложив палочки. Тонкий ржаной хлебец разломился пополам в длинных музыкальных пальцах, одна часть осталась в руке главы Лань, вторая же была уверенно протянута в сторону Вэй Усяня. Парень чуть заторможено кивнул, но хлебец взял, держа его в руках, как величайшее сокровище.       — Теперь, когда мы все поделились друг с другом едой, давайте, наконец приступим к трапезе!       Стараниями неунывающего и яркого, как пламя свечи, Вэй Усяня, ужин прошел на удивление мирно и спокойно. Заклинатели насыщались, затем пили вкуснейший травяной чай из личного сбора трудолюбивого Вэнь Нина, который уютно обустроился в небольшом домике неподалеку от Цайи и занимался в основном сбором лекарственных трав и выращиванием небольшого фруктового сада, болтали и делились впечатлениями от последних событий в их кланах — разве что Ванцзи и Цзян Чэн все еще изредка перекидывались испепеляющими взглядами через плечо Лань Хуаня.       — Спасибо за ужин, глава Лань, глава Цзян, Ханьгуань-цзюнь, Вэй-цяньбэй. — Молодые заклинатели ушли первыми, низко поклонившись старшим и забрав с собой грязную посуду.       Дети выглядели счастливыми и очень довольными, весело болтали на ходу о чем-то своем, и Лань Сичэнь даже смог выдавить нечто похожее на слабую улыбку, прощаясь с ними. Затем глав двух кланов покинули супруги Лань, причем Вэй Усянь был как-то странно возбужден, восторженно сверкал огромными хитрющими глазами и явно горел желанием ляпнуть что-нибудь непристойное — сдерживали его, по всей видимости, только присутствие Лань Ванцзи да предупреждающие взгляды главы Цзян.       — Мы вылетим завтра в час дракона. Тут в принципе недалеко, всего-то полсотни ли, к часу козы будем на месте. — Цзян Чэн еще раз на всякий случай повторил Вэй Усяню, во сколько они вылетают, и женатые заклинатели, снова взявшись за руки, ушли в сторону цзинши.       — Хорошо посидели, глава Лань.       — С каких пор ты стал таким вежливым, Ваньинь? — Лань Сичэнь помахал вслед зятю и диди рукой и вернулся в покои, чтобы налить себе еще немного успокаивающего чая на травах — для него Вэнь Нин, кое-что понимающий в медицине в силу юности, проведенной рядом с Вэнь Цин, создал отдельный сбор, способный хоть ненадолго прогнать кошмары и стабилизировать истощенный организм.       — О, так тебе понравился наш неофициальный стиль общения? Ты потихоньку становишься обычным человеком, Цзэу-цзюнь, это не может не радовать.       — А раньше я кем был? — Сичэнь едва не расхохотался, когда Цзян Чэн, тоже наливший в свою чашу успокаивающего отвара, пригубил его и скривился так, будто ему выдали пиалу перетертого имбиря.       — Нефритовой статуей. Безжизненной, холодной и недоступной. — Смех улетучился, оставив после себя осевшую на губах горечь отнюдь не от трав. Цзян Чэн мрачно огляделся и, заметив в небольшой пиале, оставленной Вэй Усянем, мед, щедро разбавил им свою порцию чудодейственного напитка. — Как вообще можно спокойно пить эту гадость?       — Только благодаря «этой гадости» я удержался и не сломал здесь все к демонам в первые несколько лун затвора.       Сичэнь вытянулся на полу возле собственного ложа, удобно опираясь на твердую древесину спиной. Сидеть вот так с Цзян Чэном было приятно до дрожи. До этого момента дружить Первому нефриту удавалось только со старшим Не, да и то в ранней юности, пока обязанности и бесконечные церемонии не развели их по разным углам Великой Цин, поэтому сейчас он испытывал почти забытое согревающее ощущение принятия и разделенных воспоминаний и идеалов.       — Какой же ты все-таки дурак, Лань Сичэнь. — Цзян Чэн вновь отхлебнул из своей чаши, на этот раз поморщившись лишь слегка, видимо, мед все-таки смог сгладить терпкую горечь лекарственных трав. Сичэнь же на неприятный вкус отвара внимания не обращал никогда — что такое горечь трав по сравнению с горечью лживых воспоминаний и изысканным ядом вины?       — А сам-то? — беззлобно отозвался он, ясными глазами наблюдая за собеседником.       — И я дурак, — без колебаний согласился Цзян Чэн, а затем встревоженно посмотрел на старшего заклинателя, спокойно сидящего на полу и даже не думающего засыпать, несмотря на то что уже давно наступил час кабана. — Разве тебе не полагается в такой час спать без задних ног, а, глава Лань?       — Не тревожься. Мой распорядок сна уже давно и прочно сбился из-за всех моих волнений. Теперь могу не спать в любое время суток. — Лань Сичэнь грустно улыбнулся, с трудом отгоняя от себя воспоминания о том, как тяжело было заснуть в первое время после смерти А-Яо и какие красочные и насыщенные кошмары ему тогда снились.       — Понимаю. Я тоже первый год почти не спал. Все время снились родители, Лянь Хуа в огне или тяжесть А-Ли на моих руках. — Цзян Ваньинь поджал тонкие губы и перевел свой грозовой взгляд с главы Лань на небольшую нефритовую чашу, в его крепких широких ладонях кажущуюся совсем игрушечной. — Но знаешь… Они бы не хотели, чтобы нам было плохо или мы страдали. Поэтому ложись спать, вылет, конечно, не такой уж и ранний, но нам еще подготовиться и вещи собрать нужно.       — Мы летим только вдвоем?       — Да. Если хочешь, можем еще кого-нибудь взять, но я настроен на прогулку вдвоем, ну, разве что на месте нас встретит мой доверенный слуга. И если что, для людей мы — два простых заклинателя, а не главы великих кланов. Иногда путешествовать инкогнито бывает забавнее, чем с помпой и привилегиями, так что лучше оденься добротно и богато, но неброско. Не странствующие даосы, но и не высокопоставленные чины, а так, середнячок ближе к верхушке, — Цзян Чэн одним махом выпил остаток чая, с тихим стуком поставил чашу обратно на стол и гибко поднялся на ноги, подходя вплотную ко все еще сидящему на полу Сичэню. — И ради всех богов, поешь с утра нормально, если упадешь с меча где-нибудь по дороге, будет совсем не смешно.       — Хорошо, я все сделаю. Доброй ночи, Цзян Ваньинь. — Сичэнь без колебаний ухватился за протянутую руку заклинателя и посредством очередного сильного рывка в который раз за день оказался на ногах. Голая сила рук Ваньиня поражала, сходу выдавая в нем опытного, опасного и крепкого воина и умелого лучника.       — Доброй ночи, Лань Сичэнь. — Все еще слишком фамильярное обращение резало слух, но совсем не мешало младшему главе, поэтому мужчина смирился с ним, выпуская из плена пальцев руку Цзян Чэна. Закрыл за ним дверь, тайком наблюдая через небольшую щель, как уверенно и спокойно движется подтянутое и стройное тело главы Юньмэн Цзян.       Мужчина потушил свечи, разоблачился и лег, думая, что как обычно провозится без сна до конца часа крысы, но сон, на удивление, пришел к нему слишком быстро и легко, милостиво накрыв уставшего и настрадавшегося главу мягким, темным и плотным покрывалом.