Сегодня. Завтра. Через луну. Навсегда.

      Лань Сичэнь проснулся в середине часа кролика, удивляясь тому, насколько легким и свободным может ощущаться тело после хорошего, качественного сна без резких пробуждений и кошмаров. То ли ключевую роль сыграла целительная сила холодного источника, то ли плотный, но не тяжелый ужин после нескольких лун стабильного недоедания, то ли хорошая компания, то ли общая усталость организма — но в этот день Лань Сичэнь наконец почувствовал себя живым человеком прямо с утра, а не ближе к обеду. Переодевшись в походную одежду, которая отличалась от обычной клановой более насыщенным и немарким темно-синим цветом, усиленной крепостью, большим количеством вшитых талисманов и минимумом дорогой, но малополезной в бою вышивки, Лань Сичэнь со вздохом повязал на лоб ленту, удивляясь тому, насколько холодным и гладким ощущается под ладонями привычный шелк.       Спрятав в мешочек цянькунь успокаивающий сбор Вэнь Нина, немного лекарственных трав, способных помочь при ранениях и отравлениях, и свою самую верную спутницу-флейту, Сичэнь неуверенно взялся за ножны Шоюэ. Меч отозвался мелодичным звоном и теплыми искорками ци, пробежавшими по резным ножнам. Погладив кончиками пальцев рукоять клинка, Сичэнь удобнее перехватил его, заново привыкая к весу в руке, и вышел из дома, даже не потрудившись запереть свое пристанище заклинанием — людям Гусу Лань он верил безоговорочно и твердо знал, что в его отсутствие сюда не сунутся даже слуги.       За порогом весело щебетали птицы, утренняя прохлада медленно, но верно сменялась насыщенным зноем ранней осени. Однако по пути в общую столовую выяснилось, что проснулась не только природа — Сичэню стоило больших трудов взять себя в руки и не повернуть обратно, когда он вышел на более протоптанные тропы и начал все чаще сталкиваться с удивленными, но счастливыми адептами Гусу Лань. Ему вежливо кланялись, одаривали смущенными или неловкими улыбками, а затем заговорщицки переглядывались между собой, так что Сичэнь почувствовал себя жемчужиной ярмарки или особенно редкой зверушкой, которую раз в год показывают на площади на потеху простому народу.       — Глава Лань! — Повар, стоящий на раздаче у огромного котла с рисом и нескольких поменьше — с тушеными овощами, едва не выронил половник, когда вместо очередного зевающего или сонно трущего глаза адепта разглядел перед собой самого Цзэу-цзюня.       — Доброе утро, — вымученно улыбаясь, отозвался Сичэнь, не зная, куда себя деть от острого чувства смущения и неловкости.       — Сегодня на завтрак рис с овощами, но, если глава подождет, этот недостойный может приготовить что-нибудь более вкусное и питательное! — высокий и дюжий повар средних лет просиял, с готовностью хватаясь за половник и явно собираясь бежать на кухню за затребованными блюдами.       — Не стоит. Риса и овощей будет достаточно.       Сичэнь едва успел остановить счастливого мужчину, который почти в два раза пересыпал в его порцию тушеных овощей. На общей длинной лавке главе тут же уступили место, оставив вокруг него пространство в три-четыре места в обоих направлениях. Люди — что молодняк, что заклинатели постарше — все время переглядывались, смущенно теребили пояса, рукава или украшения на мечах и очень интересовались причиной его появления в общей столовой, хотя и боялись подойти спросить в открытую. Сичэнь, стараясь не сталкиваться с ними взглядом, неловко повел плечами и сел на выделенное место, приступая к трапезе.       Рис оказался именно таким, каким должен быть в идеале — не недоваренным и не разваренным, рассыпчатым и пресным. Овощи были сладковатыми на вкус, и Лань Хуань догадался, что повар использовал при тушении небольшое количество сахара, чтобы усилить естественный вкус продуктов. Когда-то давно, еще в бытность свою простым адептом Гусу Лань, Сичэнь частенько приходил на кухню и интересовался у господина Чжана, тогдашнего повара, способами разделки мяса, рецептами супов и соусов — кулинария, загадочная и многогранная, всегда манила Лань Хуаня, словно недосягаемая мечта. Но затем на него навалились проблемы, спешная подготовка к посту главы, война с Вэнями, и увлечение затерялось среди бесконечных деловых и клановых вопросов, конфликтов, споров и счетов. Впрочем, в ненасытную бездну долга и обязанностей были принесены в жертву также портретная живопись и садоводство.       — Нет, А-Лин, даже не думай увернуться от выполнения своих прямых обязанностей в Юньмэне, пока меня не будет! — В столовую, слегка шарахнув дверью от переизбытка эмоций, ворвалась грозовая туча в обличье главы клана Цзян. За разъяренным мужчиной по пятам следовал Цзинь Лин, что-то тихо и настойчиво ему втолковывая.       — Нет! Даже не думай перевешивать все дела на господина Ло, ты и так достаточно времени проторчал в Ланьлине, чтобы еще и в Юньмэне ничего не делать. — Подлетев к раздатке, Ваньинь вырвал свою порцию едва ли не вместе с руками повара и, быстро оглянувшись, направился прямиком к замершему на своем месте удивленному Сичэню.       — Доброе утро, глава Цзян, — осторожно поприветствовал соратника Лань Хуань, гадая про себя, что же вызвало с утра пораньше столь мощную бурю и приступ яростного негодования одного слишком уж эмоционального заклинателя из Юньмэна.       — Доброе, — ему ответили уже спокойнее, исподлобья недовольно зыркнув на смущенно топчущегося рядом племянника. — Ешь и бегом в Юньмэн Цзян. И чтобы носа оттуда не казал, пока я не прилечу, ясно?       — Да, цзю-цзю. — Цзинь Лин понурился, неохотно поклонился и удалился, явно сдерживая себя, чтобы не сломать или не пнуть что-нибудь по пути. Это было настолько в духе самого Цзян Чэна, что Сичэнь тайком улыбнулся в кулак, наблюдая за совершенно одинаковым поведением дяди и племянника.       — Расскажешь? — нейтрально осведомился он спустя пару фэней, заинтересованно наблюдая, как палочки в руках его соседа мелькают с поистине невероятной скоростью.       — Совсем страх потерял, маленький паршивец. Думал, что сможет безнаказанно играть здесь в игрушки, пока меня не будет в клане. Да демона с два я ему это позволю! — снова взорвался серией возмущенных восклицаний притихший было Ваньинь.       — Тихо, тихо. Я правильно понял, что ты решил направить Цзинь Лина в Юньмэн для решения текущих проблем? А как же Ланьлин Цзинь и его обучение в Гусу? — Сичэнь, после коротких раздумий, плюнул на правило «не говори за едой» — заткнуть разъяренного мужчину сейчас означало обречь себя на еще более мощный взрыв эмоций в дальнейшем. А они все-таки на ночную охоту на неизвестную тварь летят, им обоим нужны силы и трезвая голова.       — Сичэнь, сам посуди, в Гусу он и так бы ничего путного не делал, все, чему вообще можно было обучиться здесь, он уже давно усвоил из-за шила в одном месте у моего шисюна и повышенного чувства ответственности у твоего диди. А в Ланьлин его и золотом не заманишь, там в последний год такие качели за власть, что мне и самому туда соваться страшно. Так что пусть сидит и набирается ума в Лянь Хуа, под присмотром опытных и надежных людей.       — Мне все еще кажется, что ты иногда бываешь слишком к нему строг.       — Уж прости, неважный из меня вышел родитель. Всяко хуже, чем твой Ванцзи. — Глаза Ваньинь сверкнули гневом, а голос стал на половину октавы ниже, выдавая его напряжение и готовность вступить в словесную схватку. Но уже спустя несколько ударов сердца мужчина усмирил свои душевные порывы, прикрывая грозовые бездны, разжимая сведенные на палочках пальцы и возвращаясь к трапезе.       — Не стоит равнять наших детей, — миролюбиво заметил Сичэнь, доедая овощи из своей пиалы через силу — он уже давно наелся, но обижать радушного повара очень не хотелось. — Сычжуй все же от природы более спокойный, послушный и усидчивый. Признаю, Ванцзи славно потрудился, занимаясь его обучением и воспитанием, но равнять их я бы все равно не стал. Цзинь Лин — особый ребенок со сложной судьбой и не менее сложным характером, никто не станет утверждать обратное. Ты хороший отец, Ваньинь. По крайней мере, тебе не наплевать на то, живы твои дети или уже нет, — последняя фраза вырвалась у Первого нефрита совершенно случайно, рядом с искренним, откровенным и волевым Цзян Чэном мужчина начал невольно открывать створки раковины из смирения, сыновьей почтительности и слепого уважения, куда добровольно заточил сам себе много лет назад.       — Извини. Не хотел бередить твои раны.       Сичэнь вздрогнул, услышав короткое и простое слово, которое он меньше всего ожидал услышать от непримиримого и гордого главы клана Цзян, да еще и в такой нелепой ситуации, как эта. И все же, подобная неловкая и грубая забота согрела его изнутри получше теплого чая или глотка алкоголя.       — Нет никаких ран, одни шрамы остались. И вообще, это все в далеком прошлом, забудь. — Сичэнь повел плечами, с усилием стряхивая с себя вновь навалившуюся глухую тоску, и запихнул в рот последнюю порцию риса с морковью. — Ты уже собрал вещи?       — Да. — Ваньинь был явно рад смене темы, немного расслабляясь и уже более спокойно поглощая простую, но сытную пищу. — Там нет ничего опасного, но дело какое-то странное. Люди пропадают еще с начала лета, то по одному, то парами. Какой-то системы нет, но тварь явно предпочитает пожилых людей, и это как раз странно: что можно взять со стариков? Ни силы, ни красоты.       — Сколько уже пропало?       — Две девушки на выданье, шестеро пожилых мужчин и три женщины. Заклинателей оно не трогает, видимо, чует, что может обжечься.       — Как же тогда мы ее приманим, если мы оба заклинатели не из последних? — заинтересовался Сичэнь, мысленно добавив в список вещей в дорогу несколько десятков пустых талисманов, чтобы как можно лучше очистить места смертей от неприятных и губительных эманаций.       — У меня есть доверенный слуга, которому Вэнь Чжулю так же, как и мне когда-то, выжег золотое ядро. Он все еще служит в клане Цзян, тренирует молодняк с луком и охотой, как раз вчера должен был прибыть в деревню и предварительно все там разнюхать. А еще он согласен стать приманкой, — пояснил Ваньинь, воспитанно вытирая рот платком.       — Хорошо. Лекарства взял? Талисманы?       — Да. Но если ты захватишь свои, лишними не будут.       Переговариваясь сугубо по делу, мужчины завершили завтрак и отнесли пустую посуду на специальный стол, которым позже должны заняться наказанные за какие-либо провинности адепты Гусу Лань — Лань Цижэнь умел наказывать не только розгами и ферулами, но еще и неприятной, рутинной работой, заодно не пуская в клан лишние уши в виде большого штата слуг.       — Глава Лань, Цзян Чэн! Еле успели. Вот! — окликнули их знакомым звонким голосом, когда они оба, ненадолго разойдясь по покоям, чтобы перепроверить запасы в мешочках цянькунь и в последний раз выдать отеческие наставления Цзинь Лину, были готовы встать на мечи и полететь в сторону Ланьлина.       Сичэнь обернулся — к ним действительно бежал Вэй Усянь, наплевав на строгие правила ордена и подобрав полы привычного черного ханьфу для большего удобства. За ним, степенно печатая шаг, двигался Лань Ванцзи, сжимая ладонь на ножнах верного Бичэня и по обычаю заведя вторую руку за спину. Младший из супругов Лань едва не повалил на землю Цзян Чэна, каким-то чудом все же умудрившись вовремя затормозить и удержаться на ногах. Сунул своему шиди, поморщившемуся от крепкой хватки на плече, еще один небольшой мешочек цянькунь и, сияя лучистыми глазами, обратился к Сичэню, на своей обычной скорости вываливая целый поток слов за раз:       — Глава Лань, Цзян Чэн, мы с Лань Чжанем собрали редкие мази и немного провизии в дорогу. А еще там есть прочная веревка, немного теплой одежды и пара десятков моих талисманов, способных сильно облегчить жизнь в лесу и помочь против нечисти среднего ранга или живых мертвецов. Лань Чжань сказал, что вы на пару дней, но можете задержаться и подольше, только сообщите, если решите задержаться, и, Цзэу-цзюнь, не тревожьтесь, мы с Лань Чжанем тут за всем присмотрим.       — Вот за это я как раз и тревожусь, — себе под нос пробормотал Цзян Чэн, но Вэй Ин, ввиду слишком близкого расстояния между ними, его хорошо расслышал и презрительно фыркнул, окидывая шиди с ног до головы веселым взглядом.       — А сам-то? Отправил мелкого одного в Юньмэн разгребать за тобой бумажки. Не стыдно, а, Цзян Чэн?       — Ни капли, веришь? — Ваньинь ядовито улыбнулся, отцепил от себя руки Вэй Усяня и посмотрел ему прямо в глаза, крепко сжав в ладони тонкие бледные пальцы с заусенцами и следами кроличьих зубов. — Присмотри за Гусу и мелкими. Мы совсем скоро вернемся, но, если вдруг что — в Юньмэне тебе всегда рады.       — Спасибо. Спасибо, Цзян Чэн. Я обещаю. — Вэй Ин на несколько тревожных мгновений стал пугающе серьезным и внимательным, но обмен взглядами быстро прервался, и на лицо Вэй Усяня вернулась прежняя солнечная и лукавая улыбка, а пугающий хищный огонек в глазах погас. — Будем с нетерпением вас ждать, берегите себя и не задерживайтесь в пути!       Сичэнь переглянулся с Ванцзи, как всегда, общаясь без слов. Мужчина прекрасно знал, что за год его отсутствия на посту главы клана скучные, душные и слишком громоздкие обязанности принял на себя именно Лань Ванцзи, разделив с Лань Цижэнем лишь некоторые основные пункты вроде официальной переписки и приема гостей. Также Второй нефрит добровольно взвалил на себя должность Верховного заклинателя, от которой подозрительно легко и быстро отказался Не Хуайсан, и Сичэнь почувствовал внезапный укол вины за то, что вот так ушел, замкнулся в себе и бросил все клановые дела на младшего брата, который, между прочим, всего год назад обзавелся молодым, красивым, заводным и бесконечно любимым супругом.       Словно услышав его мысли, хотя, возможно, именно так оно и было на самом деле — тесная связь их душ иногда ставила в тупик даже самого Лань Хуаня, Ванцзи отрицательно качнул головой и подбородком указал на Цзян Чэна, давая молчаливое обещание, что за всем присмотрит. Лань Чжань с самого детства походил на нерушимую нефритовую стену, холодную, бесстрастную и надежную, и Сичэнь поневоле расслабился, прекрасно понимая, что лучше его диди никто в клане не справится с поставленными задачами. Но мужчина твердо пообещал самому себе, что по возвращении с ночной охоты обязательно вернет часть обязанностей главы, чтобы хоть немного освободить Ванцзи; и, может быть, даже отправит их двоих в небольшое путешествие — по словам Старейшины Цижэня, несколько раз проведывавшего племянника в его добровольном затворе, любознательный и непоседливый Вэй Ин частенько выбирался из Гусу на ночные охоты, то один, то в компании молодняка, и знатно покосил поголовье нечисти в окрестностях и без того спокойного и хорошо защищенного клана.       

***

             Лететь на мече после столь долгого перерыва было интересно и совершенно непривычно. Хороший сон и вкусная еда отчасти восстановили физические силы Сичэня, к тому же он успел немного помедитировать перед их отлетом из Гусу, терпеливо ожидая, пока Цзян Чэн вволю наворчится и выдаст свои ценнейшие указания нахмуренному и недовольному Цзинь Лину. Поэтому во время путешествия мужчина не чувствовал практически никаких неудобств. Освежающий поток прохладного ветра в лицо и грудь, запахи трав, гор, дыма от людских поселений и малознакомое чувство свободы и безмятежности, застрявшее в волосах вместе с ветром, застали Сичэня врасплох, выбивая из колеи и заставляя всерьез задуматься, когда в последний раз он чувствовал себя таким спокойным, умиротворенным и почти счастливым. К его огромному сожалению, выходило, что никогда.       Все время перелета мужчины молчали, остановившись лишь раз у небольшого водопада, чтобы наполнить фляги вкусной чистой ледяной водой и дать Сичэню немного отдохнуть. Лань Хуань не произносил высокопарных и торжественных слов вслух, но в душе был очень благодарен главе Юньмэн Цзян за такой подарок — размышления о жизни во время полета на мече в корне отличались от его обычной недомедитации, разбора по камушку прошлых ошибок и опротивевшего поиска моментов, когда же в его сорокатрехлетней одинокой жизни все пошло не туда и не так. Рядом с Цзян Чэном было по-своему уютно и безопасно, и Сичэнь искренне наслаждался давно забытым ощущением надежного плеча и скупой, но такой важной для него молчаливой поддержки.       К часу козы, как и предсказывал дотошный и въедливый Цзян Чэн, заклинатели подлетели к намеченной цели. Небольшая деревушка, едва ли в четыре десятка домов, расположившаяся на самом краю густого и старого леса, встретила их негромким гомоном встречающих людей, запахом свежего навоза, надрывными криками петухов и обиженно орущим младенцем на руках у одной из женщин.       Едва соскочив с меча, Цзян Чэн взмахом руки подозвал к себе высокого опрятно одетого мужчину лет сорока пяти, выделяющегося из серой и унылой массы толпы, как луна среди звезд. Фиолетовые одежды с изящной, но неброской светло-серой вышивкой свидетельствовали о принадлежности этого человека к клану Цзян, но легкого раболепия и услужливости, свойственной слугам и адептам Великих кланов, в его движениях не было и в помине. В руках мужчина держал хороший, дорогой лук, за его спиной виднелся полный колчан, а на поясе висел добрый охотничий нож. Черные густые волосы с несколькими белоснежными прядями у висков были собраны на макушке в аккуратный пучок, закрепленный большим металлическим кольцом с затейливой резьбой. Одежда плотно облегала развитый стан, подчеркивая широкие плечи, сильные руки и довольно тонкую талию.       — Сичэнь, это мой доверенный и надежный соратник, Цзян Чжэхань. Чжэхань — это Лань Сичэнь, один из сильнейших заклинателей клана Лань.       Мужчина поклонился Сичэню, уважительно и низко, как главе дружественного клана, и Первому нефриту ничего не оставалось, как ответить на приветствие таким же вежливым и церемонным образом. Правда, Лань Хуань так и не понял, к чему были все эти нарушения этикета и тайны с замалчиванием его титула, но совершенно не был против, решив довериться Цзян Чэну и просто понаблюдать за происходящим со стороны.       Слева к ним робко приблизился низкий, обоим главам по плечо, кругленький зрелый мужчина с хитро бегающими глазками и жидкими усами, одетый в дорогой шелковый наряд, стоящий, по быстрой прикидке Сичэня, как половина всей потасканной и бедной одежды, что была на крестьянах. Золотого ядра в нем Лань Хуань не почувствовал.       — Этот недостойный — глава деревни, Цинь Юйсинь, рад приветствовать столь прославленных заклинателей на вверенной ему территории. — Мужчина непрестанно кланялся и смотрел на глав двух кланов снизу вверх, что тут же вызвало у Сичэня стойкую связь с плутоватой, изворотливой и коварной лисой из старой детской сказки, обхаживающей со всех сторон недалекого и наивного кролика. — Пожалуйте в мой дом, этот недостойный будет рад предоставить господам заклинателям кров и еду.       — Благодарим за помощь. — Цзян Чэн не удостоил лебезящего мужика и взглядом, гордо вздернув подбородок и проходя мимо него к указанному дому, так же, как и его хозяин, выделяющемуся среди скромных и бедных домиков остальных жителей. Сичэнь вежливо поклонился хозяину, многословно благодаря за предоставленные блага и взглядом извиняясь за неучтивость товарища, и поспешил вслед за Ваньинем, тайком любуясь гордым разворотом его плеч и идеальной осанкой.       В доме, любезно предоставленном семейством Цинь, заклинатели обнаружили целых две гостевые комнаты, что для столь бедного селения казалось просто непозволительной роскошью. Мужчинам предоставили во временное пользование весь дом, сам хозяин с домочадцами — супругой и двумя дочками одиннадцати и пятнадцати лет — переселились на время к родственникам хозяйки на другой край деревни. Выбрав по комнате — Цзян Чжэхань и Цзян Чэн хором уверили Сичэня, что ночевать на заданиях в одной комнате для них нормально, выбрались в гостиную и расселись вокруг низкого дубового стола на удобные, расшитые золотистыми цветами красные подушечки, слушая сухой и короткий отчет доверенного слуги Цзян Чэна.       — Места здесь спокойные, тихие. Последний раз в этой деревне из нечисти была замечена только случайно забредшая хули-цзин, покинувшая поселение после первого же столкновения с местными жителями около двух лет назад. Потом, правда, был неурожайный год, но это объясняется засухой, а не проклятиями или чем-то сверхъестественным. Первый погибший — старик пятидесяти восьми лет, пропал на второй день лета, внимания на это не обратили, так как он был местным дурачком и пьяницей. Затем из соседней деревни Чюн Лу, она в шести ли к северу, две девушки семнадцати и шестнадцати лет пошли собирать ягоды и не вернулись. Искать внучек выбрались две пожилые семейные пары, в лесу разделились, да так и сгинули. Тогда люди забеспокоились и позвали бродячего заклинателя, некоего Е Чжэмина из маленького клана, подчиняющегося Ланьлин Цзинь. Он пробродил по лесу несколько суток, но вернулся ни с чем. Сразу после его ухода обнаружили пропажу еще двух мужчин, сорока девяти и сорока пяти лет, оба заядлые охотники и часто ходили вместе в лес бить зайцев и косуль. Семейная пара: женщина пятидесяти и мужчина шестидесяти одного года пропали на пути из Чюн Лу сюда, когда решили сделать крюк через лес после посещения гостей. Тела найдены в разных частях леса на участке примерно пяти ли (2,5 км). У троих на шее следы удушения, двое умерли от разрыва сердца, одна из девушек неудачно упала с края оврага и разбила голову о камень, охотники найдены с ножами друг друга в груди. У остальных кровь на лице, из ушей и глаз, и разрывы внутренних органов.       — Итого одиннадцать погибших в двух деревнях за три луны. Что говорит господин Цинь? — сухо осведомился Цзян Чэн, быстро и ловко переплетая растрепавшиеся после полета волосы в новый практичный пучок.       — Ничего не говорит. Дрожит и заикается. Все, что удалось узнать — лес раньше был безопасным и тихим, нечисти не было. Сейчас же словно давит что-то, идти мешает. Сами понимаете, без лесных даров деревня резко обеднеет, и так держатся только на ягодных взварах, грибах, охоте да хворосте. Ну и есть тут пара участков, за которыми господин Цинь присматривает и продает древесину в Ланьлин и Молин Су.       — А кроме того заклинателя, разве не было других охотников на нечисть? — Сичэнь тоже не сидел без дела, внимательно вслушиваясь в четкую, немного отрывистую речь Цзян Чжэханя.       — Были. После предпоследнего трупа господин Цинь обратился за помощью в Ланьлин Цзинь, все-таки деревни находятся ближе всего к границам именно их территорий, но оттуда никто так и не приехал.       — Верно. Я же уже говорил, что там сейчас лютые споры и передел власти? Мои люди присматривают за этим, конечно, но проще и спокойнее подождать, пока эти пауки сами друг друга не поубивают, — независимо и гордо фыркнул Цзян Чэн, а затем неодобрительно покачал головой. Весь его вид словно говорил о том, что глава Цзян глубоко и прочно презирает все, что связано с Башней Кои и ее жителями, впрочем, здесь Сичэнь прекрасно мог его понять — нынешнее поколение этого ордена было занято переделом власти после скоропостижной смерти главы, а также обелением своих презренных шкур, так что проблемы мелкой деревушки на самом краю владений их и вовсе не интересовали.       — Свидетели есть? Или другие люди, которые могут рассказать что-либо интересное? — спросил Первый нефрит, умышленно стараясь отводить от Цзян Чэна досужий взгляд — наблюдать за размеренными движениями мужчины оказалось ужасно занимательно.       — Нет. Свидетелей нет. Никто ничего не видел и не слышал. Если в группе больше двух человек, ничего подозрительного не происходило. Однако, люди стали замечать, что воздух в лесу сделался тяжелым и густым, но это могут быть и обычные эманации смерти. Все-таки жертв больше десятка на довольно ограниченной территории, — доложил Чжэхань, с нескрываемым любопытством и интересом поглядывая в сторону Сичэня.       — Другие подозрительные смерти?       — Нет. Последний отображенный в отчетах главы деревни случай — молодая женщина умерла родами в начале весны, детей-близнецов не успели спасти.       — Понял. Ну что, идем? — Цзян Чэн встал и выпрямился, любовно оглаживая кончиками пальцев посверкивающий фиолетовыми искорками Цзыдянь. Плеть тихонько трещала и отзывалась на ласку хозяина, как довольная вниманием своевольная и породистая кошка.       — Идем, — отозвался Сичэнь, поднимаясь на ноги и удобнее перехватывая Шоюэ.       — Чжэхань идет впереди, я следом, ты следишь и прикрываешь. Как только услышишь что-то подозрительное, кричи. Ну, или талисман запусти, — выдал Цзян Чэн короткие инструкции, плотно прикрывая за ними дверь дома и навешивая на косяк несколько талисманов от нежданных гостей — все же часть вещей они оставили в доме, и допускать к ним любопытных крестьян особого желания не было.       Сичэнь кивнул было, но тут же встрепенулся, возражая:       — Ваньинь, но это же неправильно! Тот, кто пойдет впереди, подвергнется большей опасности. Я старше, опытнее, да и за Гусу, в случае чего, есть кому присмотреть.       — За Юньмэном тоже. А ты вообще молчал бы лучше, великий воин, видите ли. Год взаперти, как сыч, просидел, а теперь в бой рвется. Ну уж нет, сиди себе в тылу да помалкивай. Я все сказал.       Осекшись под грозным взглядом Цзян Чэна, Сичэнь по чистой случайности поймал выражение лица Чжэханя, стоящего как раз за спиной своего главы и покачивающего на плече небольшой холщовый мешок. Мужчина, ничуть не стесняясь, глубоко закатил глаза и искривил тонкие бледно-розовые губы, безмолвно показывая отношение к самодурству начальства. То ли уловив неподдельное удивление на лице главы Лань, то ли досконально зная характер подчиненного, Цзян Чэн не глядя ткнул тому кончиком ножен под ребра, не больно, но обидно.       — Сяо Цзян, ну вот не начинай опять, ладно?       — Сяо Цзян? — Сичэнь охнул, переводя полный удивления взгляд с одного мужчины на другого.       — Я объясню, пока до леса дойдем, — понимающе улыбнулся «сяо Цзян», пока Ваньинь, отрывисто кивнув и развернувшись на каблуках, быстрым шагом удалялся в сторону леса, давая мужчинам мнимое уединение.       — Ну… Я на два года младше главы. — Чжэхань неловко почесал затылок, слегка растрепав крупной ладонью пучок на голове. — Из-за того, что мое золотое ядро сожгли, я теперь старею как обычный человек. Но это ничего, правда. Глава Цзян не раз предлагал помощь и поддержку, хотел даже отправиться из-за меня к Баошань-санжэнь, но я отговорил. Мне хорошо и так, я все еще могу охотиться и обучать молодняк стрельбе, да и с женитьбой глава очень помог, без его поддержки я бы никогда на Цянь Ванван не женился.       — Мне жаль, что с вами случилась такая беда, — искренне произнес Сичэнь, стараясь не позволить самому себе утонуть в воспоминаниях о своем постыдном побеге из дома с кучкой никому не нужных библиотечных свитков. Если бы только он знал тогда, к чему приведет их отчаянное сопротивление диктатуре Вэней…       — Все в порядке. Мы все уже давно привыкли, а теперь, когда известно, что именно шисюн сделал для главы… Может, уговорите его как-нибудь посетить Лянь Хуа еще раз? Вроде бы шисюн вышел замуж за вашего диди, а мы очень скучаем, и… — Мужчина сбился, неловко теребя колокольчик клана Цзян, прикрепленный к его кожаному поясу.       — Я поговорю с молодым господином Вэем. Он тоже частенько ностальгически вспоминает Лянь Хуа, да и их отношения с Ваньинем вроде бы пошли на лад, — чистосердечно пообещал Сичэнь, краем сознания начиная обдумывать предлог поувесистее, чтобы по возвращению в Гусу выпихнуть Лань Чжаня с супругом на незапланированные каникулы в район Юньмэна.       — Вы зовете главу Ваньинем? Я ничего такого не хочу сказать, просто это немного странно. Последний раз, вот так, без титула, фамилии и по вежливому имени его только мадам Юй называла, когда еще была жива, — Цзян Чжэхань потер нос до боли знакомым жестом, явно когда-то перенятым у одного вертлявого и любознательного заклинателя по фамилии Вэй, и поднял на Сичэня глубокий взгляд темно-карих внимательных глаз: — Вы простите, если наши манеры кажутся вам грубыми и неучтивыми. В Юньмэне отношения более неформальные, так что не держите зла, если мы иногда к вам по-свойски. Тем более, что глава приказал таиться от здешних, только я понять пока не могу, зачем.       — Все в порядке. Я рад, что могу сойти за своего для жителей клана Юньмэн Цзян. — Сичэнь выдавил дежурную вежливую улыбку, которая вызвала понимающий и немного сочувствующий кивок у его нового знакомого. Разумеется, верить его словам никто не собирался.       Спина Ваньиня маячила впереди, незыблемая и ровная, и Лань Хуань в который раз поразился чужой красоте и эмоциональному диапазону — неискушенные деревенские жители шарахались от летящего на всех парах Саньду Шэншоу, боясь не то что подойти или преградить путь, но и просто привлечь внимание разъяренного заклинателя.       День выдался солнечным и спокойным, несильный ветер приветливо шумел в кронах деревьев, и поначалу прогулка вышла вполне приятной. Едва войдя в лес, Цзян Чэн сильно замедлился, и вперед вышел Цзян Чжэхань, ступая легко и свободно, чтобы сымитировать прогулочный и праздный шаг. Едва держа его в пределах видимости, двигался Ваньинь, настороженно оглядываясь и сжимая в руках ножны Саньду.       На приличном расстоянии от них шел Сичэнь, вслушиваясь в окружающие звуки, но ничего подозрительного так и не нашел. Даже птицы пели как обычно — громко и вразнобой, настраивая на лирический лад и отвлекая от дела. Эманации смерти действительно ощущались, но это легко объяснялось частыми смертями. В лесу определенно жила темная энергия, но определить ее эпицентр не представлялось возможным, она словно играла с заклинателями, перетекая с места на место и не давая себя поймать и рассмотреть. Развешенные мужчинами талисманы-приманки, в том числе и усовершенствованные проницательным и изобретательным Вэй Усянем, остались проигнорированными, обыкновенные манки и ловушки — нетронутыми.       Проторчав в лесу до сумерек, мужчины, не сговариваясь, решили поворачивать обратно. Когда они вышли на опушку как раз перед деревней, Цзян Чжэхань приблизился к заклинателям, уже не таясь.       — Надо было корзинку взять, хоть грибов насобирали бы, — сплюнул под ноги Цзян Чэн, мрачно переглядываясь с уставшим от долгого и крайне напряженного дня Сичэнем. Неопределенность выматывала и злила, ведь все, что опытный воин и два самых сильных заклинателя своего поколения смогли найти — только скопление темной энергии на местах смертей и неуловимый флер присутствия нечисти. К тому же, проведя обряд Очищения несколько раз подряд, Лань Хуань чувствовал себя совершенно выжатым и разочарованным.       — Грибы надо рано утром собирать, желательно, после дождя, — наставительно поднимая палец вверх, отозвался Цзян Чжэхань. — А вот для ягод самое то, будете?       Сичэнь едва не вскрикнул от удивления, когда обнаружил в руках мужчины полную корзинку свежих лесных ягод — видимо, в мешке Чжэхань нес как раз тару, на всякий случай.       — Чжэхань, чтоб тебя гули драли… Мы же на ночной охоте были, ну вот какого демона! — Цзян Чэн закатил глаза ничуть не хуже своего доверенного слуги, но ягоды — малину и голубику, зачерпнул полной горстью, ссыпая их прямиком в рот. От подобной безалаберности Сичэнь едва язык не проглотил, а вот господ из клана Цзян ничего не смущало — мужчины преспокойно насыщались урожаем, хватая спелые ягоды горстями и переговариваясь по пути о чем-то своем.       На самом краю леса их встретила худенькая низенькая девушка лет семнадцати с большими грустными выразительными глазами, мертвенно-бледной кожей и почему-то полностью расплетенными волосами. Она равнодушно поклонилась заклинателям, и Сичэнь, шедший последним, склонился в ответ, тихим голосом, чтобы не испугать, предостерегая незнакомку от ночных прогулок по лесу. Девушка показала знаками, что немая, тяжело вздохнула и махнула рукой за околицу, стараясь пояснить, что с ней все будет хорошо и она идет совсем недалеко. Сичэнь с тяжелым сердцем отступил, и еще пару раз оглянулся на тоненькую фигурку в темно-красном, почти черном у подола наряде, беспокоясь за незнакомку.       Уже поздним вечером, сидя столом в доме господина Цинь и слушая его пространные разглагольствования о том, как повезло их скромной деревне с такими сильными и опытными защитниками, Сичэнь решил поинтересоваться историей немой девушки, не боящейся бродить одной в сумерках по опасному лесу.       — Так нет у нас немых.       Глава деревни затих на полуслове, едва услышав, как его старшая дочь — миловидная девушка с открытым нежным лицом, стройной фигурой и небольшой родинкой под правым глазом — ответила на вопрос Сичэня.       — Точно? Я видел девушку в лесу, маленькую, мне по грудь, очень бледную и тонкую, как ивовый прут, с длинными распущенными волосами, в черно-красном платье, — Сичэнь как мог попытался описать незнакомку, но черты ее лица словно расплывались перед глазами — все, что он смог вспомнить, это волосы, одежду и необыкновенную бледность.       — Сичэнь? Какую девушку? — Цзян Чэн удивленно посмотрел на него с другого края стола. Рядом с ним встревоженно замер Цзян Чжэхань, переводя непонимающий взгляд с одного главы на другого.       — Ты разве не видел? Чжэхань? Девушка, возле самой деревни, на опушке встретилась… Молодая, красивая, только грустная очень и платье… красное. — К концу его полуразборчивого лепета глаза Цзян Ваньиня походили на блюдца. Мужчина покачал головой, отрицая все, что только что сказал Сичэнь, Чжэхань хмурил густые брови, задумчиво глядя в свой чай, пока господин Цинь то бледнел, то краснел, надуваясь так, что его усы начинали грозно топорщиться в разные стороны.       — Знаете ее? — Сичэнь внимательно посмотрел на мужчину, но тот покачал головой, переводя затравленный взгляд куда-то в пол. — Девушки?       Те тоже отказались говорить, старательно избегая взглядов в сторону главы семьи и гостей. Цзян Чэн еще раз переглянулся с Чжэханем, и они явно что-то решили между собой, потому что сразу после трапезы слуга Ваньиня вызвался помочь вымыть посуду и убрать в хлеву, «в благодарность за такой чудесный и вкусный ужин», и ушел в летнюю кухню вместе со старшей дочерью семейства Цинь. Сам Цинь Юйсинь отговорился старостью и болезнями матушки и сбежал так быстро, что только пятки засверкали.       — Завтра нужно будет поговорить с местными. Мне очень не нравится реакция этого Цинь Юйсиня на твои слова. Он явно что-то знает, но говорить не хочет, — щурясь и перебирая пальцами «хвост» Цзыдяня, сказал Ваньинь.       — Ты правда ее не видел?       — Не видел, Сичэнь. И это мне не нравится еще больше.       Чжэхань вернулся спустя стражу ни с чем: ни обе девы Цинь, ни их степенная и полнотелая мать говорить с ним о странной девушке не пожелали.       Еще раз обсудив план на завтра, мужчины разбрелись по комнатам в надежде поспать. Но, едва ночная тьма начала отступать под напором восходящего солнца, Сичэнь вскочил на чужой мягкой, просторной постели в холодном поту и слезах, спасаясь от очередного кошмара, в котором раз за разом видел то острое лезвие меча Вэнь Сюя, опускающееся на беззащитную шею полубезумного Цинхэн-цзюня, то полные слез глаза А-Яо в тот момент, когда бывший Верховный заклинатель с неожиданной силой вытолкнул Сичэня из разрушающегося храма, то отрубленную голову Не Минцзюэ, громовым голосом проклинающую Первого нефрита и всю его родню до пятого колена.       Вытерев липкую испарину, Сичэнь затравленно огляделся, краем глаза подмечая приятные мелочи в виде кувшинчиков, гравюр и ширм, расставленных в гостевой с намеком на тонкий вкус. Напился чистой воды из предусмотрительно оставленного им самим кувшина, облачился во второй халат и вышел во двор, чтобы посмотреть на постепенно исчезающие звезды и немного подышать свежим воздухом — находиться в покоях после давящего на виски кошмара было просто невыносимо. Однако, переступив порог, мужчина едва не покатился кубарем, запнувшись об Ваньиня, сидящего прямо на ступеньках.       — Тоже не спится? — Цзян Чэн выглядел куда хуже, чем вчера — вероятно, его тоже всю ночь мучали кошмары, потому что в мешках под глазами несгибаемого и неутомимого главы Юньмэна вполне можно было спрятать половину Лянь Хуа. Первые, пока еще холодные и неприветливые лучи восходящего солнца освещали его бледное, словно выцветшее лицо, на котором двумя темными провалами горели глаза.       — Не спится. — Сичэнь присел рядом, ежась от утренней прохлады. Деревня оживала прямо у них на глазах — привычные к ранним подъемам крестьяне выходили из своих домов навстречу новому сложному трудовому дню.       — Как думаешь, что здесь происходит? Почему они все молчат?       — Люди молчат, когда совершают какие-то неприглядные поступки. — Сичэнь невесело усмехнулся, щурясь на солнце. — Господин Цинь, судя по его странной реакции, явно понял, о ком вчера шла речь, к тому же, нечисть мстит определенному кругу лиц, не трогая остальных. Она слаба, так как заманивает только обычных людей и только по двое, но зла и рассержена преимущественно на пожилых людей. Почему?       — Давай попробуем расспросить местных еще раз, вдруг получится? И раз она слаба и появилась всего несколько лун назад, значит, ее появлению послужило что-то скверное и опасное. Или крестьяне врут, и пропажи начались намного раньше.       Еще немного посидев бок о бок и полюбовавшись восходом, мужчины молча встали и вернулись в дом, напряженно обдумывая ситуацию с разных сторон. Снова соваться в лес они не стали, и, едва позавтракав, разошлись по деревне в поисках слухов и сплетен. Но как бы Сичэнь ни ухищрялся, какую бы понимающую и добрую улыбку ни цеплял на лицо, добиться от крестьян сговорчивости не получалось — его встречали настороженные, полные тревоги, страха и сомнений взгляды, причем от всех групп населения двух несчастных деревень — от нелюдимого охотника с длинным уродливым шрамом через все лицо до пятилетней девчушки с очаровательными кольцами из кос за ушами. Осанистая и худая, как палка, пожилая женщина, с императорской грацией опирающаяся на затейливую резную трость, в чей дом Сичэнь зашел в последнюю очередь, громко и зло рассмеялась, едва услышала о юной немой девушке, и обожгла Сичэня тяжелым, змеиным взглядом.       — Не было у нас таких. Господин заклинатель точно хорошо себя чувствует?       Только выйдя за порог просторного и хорошо обставленного дома, Сичэнь понял, что странная крестьянка в слишком богатом для этой деревни наряде была матерью приютившего их господина Цинь Юйсиня.       К вечеру мужчина вновь сунулся в лес, надеясь встретить там странную девушку. Он молча слонялся между деревьев, тихо зовя «прекрасную деву» и прося помочь — доверять своей интуиции Сичэнь научился уже давно, а сейчас она просто вопила, что с их странной нечистью все не так просто и крестьяне, а особенно старшее поколение семьи Цинь, не так добры и невинны, как хотят казаться. Наконец, когда Первый нефрит клана Лань уже совсем отчаялся и потерял надежду, из сгустившихся теней у большого куста шиповника выступила знакомая маленькая фигурка, и мужчина с трудом подавил горячее желание со всех ног кинуться к ней. Юная крестьянка сделала несколько робких, осторожных шагов ему навстречу, будто боялась, что Сичэнь тут же кинет в нее талисманом и развеет по ветру. Все существующие законы Гусу Лань предписывали сделать именно это, но Сичэнь напомнил себе о том, что правила не всегда бывают справедливы (история с израненной дисциплинарным кнутом спиной Ванцзи — ярчайший тому пример) и приветственно поклонился, вежливо выставив перед собой руки с запечатанным в ножнах мечом.       Девушка тоже поклонилась, да так низко, что невероятно длинные и густые чуть волнистые черные волосы подмели концами землю под ее ногами. Эманаций зла или ярости Сичэнь от нее не ощущал совершенно, но зато теперь, распрямившись, он мог полностью осмотреть ее с ног до головы. Оказалось, что девушка, несмотря на уже остывшую землю, шла босиком, а платье — двухслойное заношенное ханьфу с желтой вышивкой по подолу, рукавам и отворотам — было выпачкано в запекшейся крови, оттого ткань от бедер и ниже казалась черной.       Юная госпожа при жизни была невероятно красива — миндалевидный разрез глаз, острые скулы, высокий лоб и идеальной формы губы составляли прекрасную картину, которую ничуть не портила даже мертвенная бледность кожи и запекшаяся в уголках губ кровь. Призрак средней мощности — с такого близкого расстояния Сичэнь легко определил ее ранг и возможности — подняла правую руку, прося мужчину остановиться в двух шагах.       — Лань Сичэнь, Первый нефрит Гусу Лань рад приветствовать молодую госпожу. Этот заклинатель встревожен, но не желает вам зла, может ли он как-то помочь юной госпоже? — спросил Сичэнь, мучительно вспоминая успокаивающий и добродушный тон, который использовал, общаясь с маленьким испуганным А-Юанем, впервые попавшим в огромный и во всех смыслах холодный Гусу Лань.       Незнакомка отрицательно качнула головой, еще больше погрустнев. Она бесстрашно повернулась к Сичэню спиной и вновь махнула рукой, приглашая следовать за собой. Опасности мужчина все еще не ощущал, Шоюэ и Лебин были с ним, ночь еще не наступила, так что он просто последовал за ней, едва оглянувшись на деревню.       Призрак привела его к кладбищу, по-прежнему не обмолвившись и словом. Указала рукой на ряд новых могил, не заступая, впрочем, на саму территорию могильника. На измученном, искаженном горем хорошеньком лице Сичэнь заметил слезы, когда девушка с невыразимой тоской уставилась на последний слева ряд могильных камней. Он механически посмотрел в ту же сторону, а когда обернулся — рядом уже никого не было.       Смело ступив на территорию могильника, заклинатель зажег талисман, чтобы лучше видеть, куда ступает, и подошел к относительно свежим могилам, с трудом читая выбитые на каменной плите символы. Несколько могил, судя по именам и годам жизни, принадлежали погибшим от рук призрака людям. Но один камень, тщательно убранный и сверкающий чистотой и опрятностью, выбивался даже из этого ряда.       «Здесь похоронена Цао Мяо, молодая госпожа Цинь (17 лет) и ее нерожденные дети».       Рядом расположились два совсем крохотных камня без имен. Само надгробие было скромным и простым, но о нем заботились и берегли, регулярно оставляя дары, еду, вино и поминальные деньги. Сичэнь мелко вздрогнул, когда в памяти смутно всплыли слова Цзян Чжэханя, сказанные мимоходом: «…последний отображенный в отчетах главы деревни случай — молодая женщина умерла родами в начале весны, детей-близнецов не успели спасти».       Лань Хуань с неожиданной лаской погладил могильный камень, будто друга утешал; уважительно, низко поклонился надгробиям и почти бегом бросился в деревню. Вихрем пролетев по безлюдным улицам, Сичэнь приблизился к своему временному обиталищу.       В доме господина Цинь окна издалека светились масляно-желтым приятным светом от нескольких толстых свечей, однако атмосфера внутри сложилась мрачная и подавляющая — Чжэхань, сидя на небольшом стульчике в дальнем от двери углу, молча полировал меч, а Цзян Чэн хмурился и ходил из угла в угол таким резким шагом, что полы его насыщенно-фиолетовых одежд развевались вслед за ним, как от сильного ветра.       — Лань Сичэнь? Какого демона тебя так долго не было? Мы уже думали идти искать. — Цзян Чэн подбежал к нему, едва заклинатель пересек порог дома, хватая за локти и всматриваясь в душу встревоженными глазами-омутами.       — Я знаю, кто эта девушка. И, кажется, догадываюсь, почему она охотится преимущественно на пожилых людей, — выпалил Сичэнь, ответно придерживая Цзян Чэна за локти, как когда-то держал и А-Яо. Затем повернулся ко второму спутнику, продолжая мысль: — Чжэхань, ты сказал, что в начале весны в деревне умерла девушка.       Цзян Чэн всегда был очень сообразительным человеком, намек Сичэня он уловил сразу и даже не дал мужчине договорить:       — Да, родами. Думаешь… но зачем ей мстить?       — Давайте спросим у знающих людей, — заслышав грузные шаги хозяина дома по дорожке, мощеной мелкими камешками и ведущей прямо к входной двери, Сичэнь встал сбоку от двери, принимая позу, удобную для захвата. Он позволил Юйсиню зайти в дом и мгновенным рывком ухватил мужчину за горло, с силой припечатывая к ближайшей стене. Цзян Чэн оказался рядом, но даже не подумал мешать, лишь напустил на лицо свое коронное гневное и сердитое выражение, доводящее до нервной икоты не только адептов орденов Юньмэн Цзян и Ланьлин Цзинь, но и некоторых особо впечатлительных гусуланьцев из молодого поколения.       — Цао Мяо. Что вы с ней сделали? — спросил Сичэнь ровным голосом, уже в общих чертах догадываясь, что именно произошло с девушкой-призраком, но желая наконец получить четкие и ясные ответы, а не отведенные в пол взгляды и неловкое бормотание.       — Я не знаю… о чем вы говорите… Она умерла родами… вместе с детьми… — мужчина хрипел и дергался, бешено вращая широко распахнутыми глазами и хватаясь толстыми и скользкими от пота пальцами за руку Сичэня. Однако Первый нефрит, несмотря на сильное отвращение и презрение к крестьянину, хватки не ослабил, продолжая удерживать мужчину над полом, благо знаменитая гусуланьская сила частично все еще была при нем.       — Кто ее вдовец?       — Мой диди, — неохотно ответил господин Цинь, и то только после того, как на руке Цзян Чэна устрашающе заискрила плеть.       — Как нам его найти? — выдавил Ваньинь сквозь зубы, окидывая мужчину взглядом, полным императорского величия, презрения и неистовой ярости.       — Он ушел из деревни… сразу после похорон… Мы не знаем, где он… и почему…       — Перестань врать, отец. Отпустите его, я все скажу. — Старшая дочь семьи Цинь незаметно проскользнула в общую комнату скромно складывая руки перед собой и низко, но без отцовского подобострастия кланяясь заклинателям. Девушка была грустной и подавленной, смотрела исключительно в пол, стараясь избегать взглядов на отца.       — Не смей!.. Цинь Июэ, не смей… — Мужчина покорно обмяк, когда Сичэнь умело нажал на несколько акупунктурных точек на толстой, липкой от свежего пота шее. Заклинатель мягко опустил бессознательное тело на пол у стены и повернулся к девушке, ожидая ее рассказа.       — Не держите зла на отца, он всегда, с самого детства прикрывал шушу во всех делах, и нас тоже заставлял. Вы ведь можете пообещать, что поможете мне и Пин-Пин уехать из этого места? — спросила Июэ, поднимая взгляд, но продолжая смотреть Сичэню не в лицо, а куда-то в область шеи.       — Обещаю: вы сможете найти приют в клане Юньмэн Цзян или в Гусу Лань, где вам больше понравится. Но почему вам нужна защита? — со всем возможным участием и теплотой произнес Сичэнь, приветливо указывая девушке рукой в сторону стола.       Цзян Чжэхань меж тем отложил свой меч, подошел ближе, споро связал господину Цинь руки и ноги снятой с пояса крепкой широкой веревкой и заботливо оттащил незадачливого мужчину в свой угол, чтобы его не протянуло сквозняком, идущим от входной двери.       Цинь Июэ несмело подошла к столу, усаживаясь за него и робко оглядываясь на мужчин. Переглянувшись между собой, воины расположились рядом, причем Сичэнь специально сел так, чтобы заслонить девушку от входа в дом своим телом.       — Шушу всегда был очень… своеобразным. Любил выпить, покутить, бабушка его очень ругала, а отец покрывал во всех его проказах. Чуть меньше года назад шушу пропал на пару лун, а потом явился в ночь пьяный вдрызг и привел с собой девушку. Она была сильно избита и связана. Когда мы привели ее в порядок и немного подлечили, выяснилось, что она — сирота, всего на пару лет старше меня. Мяо-Мяо была очень доброй, но тихой, их с шушу быстро поженили, потому что девушки в деревне случайно узнали, что Мяо-Мяо ждала от него ребенка. Она не хотела замуж, хотела сбежать, но бабушка и шушу держали ее взаперти, даже мне и Пин-Пин не разрешали приходить.       Выразительные, умные глаза Июэ наполнились слезами, и Сичэнь преподнес ей свой белый платок, в то время как Цзян Чэн, непрестанно хмурясь, налил в чистую пиалу воды. Сделав пару небольших глотков, девушка благодарно кивнула, и еще раз протерев влажные глаза, продолжила свой страшный рассказ:       — Бабушка постоянно нагружала ее работой. Заставляла убирать сад, таскать ведра с водой, много шить при лучине — у Цао Мяо были золотые руки и настоящий талант к вышивке. Она почти не плакала при нас, но все просила ей помочь, а мы с Пин-Пин ужасно боялись отца и бабушку. Однажды я улучила возможность и спросила, откуда у нее на руках синяки, но Мяо-Мяо только головой покачала и заплакала. Уже потом я поняла, что это бабушка и шушу ее били. Она не доходила положенный срок, во второй раз попыталась сбежать, но ей стало плохо, и ее поймали на краю деревни. Они… они снова ее избили, я видела следы. Они сказали, что так нужно и что она сама во всем виновата. Мяо-Мяо больше не вставала с кровати, а через два дня у нее начались сильные кровотечения. Мама хотела бежать в город, звать на помощь, но отец и ее побил и запретил куда-то ходить. Бабушка ходила по соседям, просила снадобья, они даже до соседней деревни дошли, всех запугивали, что отберут урожай или скажут заклинателям, что это проговорившиеся убили Мяо-Мяо. Люди боялись, отца и шушу здесь всегда все боялись…       — Это твой шушу убил Мяо-Мяо? — мягко спросил Сичэнь, давая девушке небольшую передышку и возможность снова вытереть щеки от соленых дорожек.       — Они все. Вся деревня, и я в том числе. Если бы мы позвали целителя, если бы только мы их так не боялись, ее бы можно было спасти. Хотя бы ее. — Цинь Июэ с ненавистью и глубинным презрением покосилась на лежащего в углу бессознательного отца. — Мы бы уже давно сбежали, я и Пин-Пин, но он знает здесь все тропы и за каждым кустом имеет уши и глаза. И Мяо-Мяо теперь тоже не остановится, пока не убьет их всех.       — Ты сможешь пересказать все это на суде? Мы в любом случае дадим тебе и твоей матери с сестрой защиту, но без твоих показаний нам будет тяжелее доказать вину твоих односельчан, — Сичэнь по-прежнему пытался казаться понимающим, добрым и справедливым, хотя сохранять маску спокойствия и доброжелательности становилось труднее с каждым сказанным юной девушкой словом. Он уже давно не верил в людскую доброту и порядочность, но от услышанного мутилось в голове и сами собой сжимались кулаки.       — Не нужно маму. Только Пин-Пин. Мама сказала, что Мяо-Мяо сама виновата, что она потаскуха и ей повезло, что дядя на ней женился. А когда Мяо-Мяо умерла, мама велела нам с Пин-Пин молчать и даже побила меня розгой, когда я возразила. Вы же защитите Пин-Пин?       — Конечно. Обещаю, Пин-Пин и тебе больше никто не навредит. Есть здесь еще кто-то, кто может подтвердить твои слова? — Сичэнь накрыл ладошку девушки своей куда более широкой и грубой ладонью, успокаивая и внушая ей уверенность в правильности принятого решения. Насколько нелегко бывает идти против собственной семьи и сложившихся за века устоев и насколько необходима бывает в эти моменты поддержка извне, он знал не понаслышке.       — В соседней деревне есть парень, Сун Чанфэн, он хворост и грибы собирает. Он может. Еще госпожа Ло, она вдова и растит маленькую дочку. Если вы сможете их защитить, она перестанет бояться отца и бабушку и все вам расскажет. И госпожа Сяо тоже. Она старенькая, но очень добрая, и молчала только потому, что отец грозился отобрать ее куриц, а без них она совсем умрет.       — Ты очень храбрая девушка, Цинь Июэ, и очень нам помогла, спасибо тебе, — заверил Сичэнь, отпуская ледяную и влажную от волнения ладонь девушки.       — Вы ведь поможете Мяо-Мяо уйти? Она не пострадает?       — Нет. Мы освободим ее душу, проведем обряд очищения, и она сможет уйти на новый цикл перерождений. А вот с деревенскими жителями будет сложнее. — Лань Сичэнь повернулся к главе Юньмэн Цзян, чеканя слова сухим и безэмоциональным тоном. — Отправь Цзинь Лину вестника, пусть вызывает своих придворных пауков из Ланьлина и летит сюда.       — Сделаю. — Цзян Чэн достал из своего мешочка цянькунь пустой талисман, перо и немного киновари в непрозрачном запечатанном флаконе, тут же принявшись чертить на тонкой бумаге нужные символы. Цинь Июэ расширенными от удивления глазами наблюдала, как мужчина несколько раз свернул густо исписанный иероглифами лист, зажмурился, сосредотачиваясь и вкладывая в послание свою ци, и отпустил руку, оставив крупную, с его ладонь, призрачную бабочку на месте листка.       Насекомое немного помахало крыльями, зависнув в воздухе, а затем медленно растворилось, оставив после себя запах пепла, чернил и горных трав, в то время как Цзян Чэн, покосившись на все еще пребывающего в бессознательном состоянии главу семьи Цинь, повернулся к его дочери.       — Сможешь сказать своим домашним, что твой отец задержится у нас до утра? Скажем, мы собрались выпить да разузнать подробнее о жизни деревни. И собери вещи, свои и мэй-мэй.       — Смогу. Сделаю, — Июэ кивнула первой встала из-за стола. Лань Сичэнь поднялся следом, коротко пояснив, что поставит на двери свидетелей свои метки, чтобы людям не навредили односельчане.       Когда мужчина вернулся после длительной прогулки по спящей деревне, «разговор» с главой Цинь как раз находился в самом разгаре. Мужчина, откинув маску подобострастия и льстивой любезности, злобно смеялся в лицо задумчивому и на удивление спокойному Цзян Чэну, пока Чжэхань что-то мрачно сооружал из казанков и мисок — хоть мужчинам после рассказа Июэ кусок в горло не лез, поесть после долго дня все же не помешало.       — Сичэнь?       — Все в порядке. Метки поставил, девушки прибудут к нам с утра.       — Ты можешь поспать, если хочешь. — Ваньинь кивнул на дальнюю комнату, мрачно созерцая, как Цинь Юйсинь плюет им под ноги, неприязненно щеря зубы и зло сверкая выпученными жабьими глазами.       — Мы, кажется, уже это все обсуждали, Цзян Ваньинь. — Сичэнь шагнул ближе, заставил Цзян Чэна сесть на лавку, зашел ему за спину и мягко надавил на закаменевшие плечи. — Со мной все в полном порядке, расслабься, пожалуйста.       — Два обрезанных рукава! — выплюнул хозяин дома. — То-то весь заклинательский мир обрадуется, когда на суде я расскажу всем о вас…       — Валяй.       Сичэнь даже не успел вмешаться. Цзян Чэн лениво пожал широкими плечами и стянул жесткое верхнее ханьфу, давая больше доступа к своему телу. Глава Лань слегка заторможено потер ладони друг о друга, согревая перед массажем, и попытался вникнуть в то, что продолжал говорить его коллега по должности.       — Понимаешь ли, вот в чем дело: однажды из-за моей трусости и нежелания встревать в свару погибли мои возлюбленная, шисюн, а-цзе и ее муж. Больше я такую ошибку совершать не намерен, поэтому если хочешь всем рассказать — вперед. Ты ведь не против, Сичэнь?       — А? Что? Нет, не против. — Сичэнь ладонями уловил, как Цзян Чэн слегка передергивает плечами, и, посчитав это за знак, решил подыграть, хотя ласковый и домашний тон младшего заклинателя сильно выбил его из колеи, отдавшись глубоко в душе теплом и неожиданной, согревающей нежностью. — Можете говорить все что хотите, вам все равно никто не поверит.       Плечи Цзян Ваньиня были болезненно-напряженными и каменными на ощупь. Мужчина покорно сносил неизбежную боль при разминании затекших мышц, хотя Сичэнь изо всех сил старался сделать все как можно мягче и нежнее. Массажировать сквозь одежду было тяжело и немного неудобно, но попросить разоблачиться хотя бы до нижних одежд было бы большим оскорблением для главы дружественного клана, и Сичэнь прикусил язык, опасаясь, что под воздействием непривычной обстановки все же ляпнет что-то не то и испортит их и без того хрупкие отношения.       — И чего же тогда хотят господа заклинатели? — господин Цинь выплюнул последние слова, как яд, обжигая собравшихся в доме заклинателей собственной концентрированной ненавистью.       — Ничего. Подержим тебя до утра, а там и Цзинь Лин со своей шайкой Ланьлинских подхалимов прибудет. Ты ведь поможешь найти призрака, Сичэнь? Кажется, Цао Мяо выбрала тебя своим переговорщиком.       — Помогу, конечно. Более того, я даже знаю, почему она это сделала. — Сичэнь перешел с массажем на шею Ваньиня, мягко погладив напоследок внушительный разворот плеч и идеально-острые лопатки. — После смерти А-Яо я, считай, не жил, а существовал, поглощенный самокопанием, ненавистью и бессильной злостью на самого себя. Спасибо еще раз, что вытащил меня из затвора.       — Обращайся, помогу, чем смогу. Боги, Сичэнь, где ты научился такому волшебному массажу, у тебя золотые руки. — Цзян Чэн махнул рукой, накладывая на старосту очередное запечатывающее заклинание, и мужчина забарахтался в путах, протестующе мыча, бессильно дергая связанными накрепко запястьями и непрестанно хмурясь.       — Адептов Гусу Лань учат в том числе и основам медицины, а я как-никак Первый нефрит. Ваньинь, мышцы забиты до невозможности, как давно тебе разминали спину?       — Никогда. Ну, ни разу после смерти родителей. Я просто не подпускал к себе людей, вот и все.       — Цзян Ваньинь! Ты должен заботиться о своем здоровье! — Сичэнь был крайне возмущен подобным безалаберным отношением к собственному телу — даже он, пребывая в добровольном затворе, находил время на медитации и упражнения с мечом, а также пару раз пускал к себе лекарей клана с плановыми осмотрами.       — Правильно, господин Лань, хоть вы ему скажите! Нас не слушает, может, хоть из ваших уст дойдет, — не давая Цзян Чэну и слова вставить, влез Цзян Чжэхань, осуждающе глядя на то, как ежится его глава от сильных, разминающих движений ладоней Лань Сичэня.       Касаться Ваньиня вот так, в интимной, почти домашней обстановке было до дрожи приятно, и Сичэнь поймал себя на крамольной мысли, что хочет как-нибудь повторить подобный опыт, причем не раз. Напоследок потерев шею мужчины большим пальцем, Первый нефрит клана Лань по привычке наклонился и чмокнул сидящего перед ним человека в макушку, как часто делал для Лань Чжаня или Лань Сычжуя, когда приемный племянник был ребенком. Цзян Чэн дернул плечами, не оборачиваясь, поймал ладонь Сичэня и так же механически поцеловал в центр, благодаря за массаж.       — Ой… — Лань Хуань прижал поцелованную руку к горячей от прилива крови щеке, а Цзян Чэн, который только сейчас понял, что сделал, отвернулся в сторону, смущенно потирая шею раскрытой ладонью.       — Прости, я с а-цзе так часто делал. Забылся.       — Н-ничего. Все в порядке. Я тоже принял тебя за Ванцзи, потому и поцеловал в голову.       Не глядя друг на друга, главы расползлись по своим углам, стараясь не вслушиваться в тихое хихиканье Цзян Чжэханя и осуждающее мычание господина Цинь. После короткого неловкого ужина, мужчины разошлись по спальням, старательно избегая пересечения взглядов.       Сном забыться не удалось, как Сичэнь ни пытался — то простыни казались слишком грубыми и натирали кожу, то одеяло душило в своих чересчур теплых объятиях, то нижние одежды сбивались и перекручивались, мешая принять удобную позу для сна. Поворочавшись несколько палочек благовоний, Первый нефрит плюнул на неудачные попытки заснуть и вышел на крыльцо, слегка поморщившись от ночной прохлады. Уселся на крыльцо, бросил взгляд на далекие, равнодушные к его страданиям и боли звезды, достал Лебин и заиграл Очищение души, за год уединения выученное и отточенное до последнего звука. В его усталой и одинокой душе робко проросла надежда, что спокойная и нежная мелодия флейты, щедро разбавленная вплетенной в нее ци, укрепит сон беспокойного и эмоционального главы Цзян и подарит ему хоть немного покоя.       Пока пальцы заученно следовали сложной и затейливой мелодии, перед глазами Сичэня проносились цветным калейдоскопом картинки прошлого: то счастливое, светящееся изнутри невинно-нежное лицо А-Яо в день его полноценного вступления в клан Ланьлин Цзинь, то это же лицо, похожее на уродливую застывшую восковую маску, когда Гуанъяо «узнал» о смерти единственного горячо любимого сына. Сичэнь искренне любил и уважал этого сильного, несгибаемого и хитрого человека, с самой первой их встречи не мог отвести от него глаз, решительно отказываясь судить о Мэн Яо только по его неблагородному происхождению. Хрупкая, трогательная, по-детски невинная красота молодого, но очень талантливого заклинателя-самоучки, его изысканные манеры, нерастраченное душевное тепло и безграничное уважение к Сичэню согревали главу Лань в самые безотрадные и темные периоды его жизни. Но теперь, после раскрытия всех черных, жестоких планов и грязных событий минувших дней, мужчина не знал, чему из этого он может верить, а что было лишь качественной игрой на публику. После храма Гуанъинь Сичэнь потерял не только А-Яо, но и доверие к собственным воспоминаниям о нем, мучаясь неопределенностью, виной и стыдом.       — Лань Сичэнь, чтоб тебя!.. Или ты сейчас же пойдешь спать, или я засуну эту дудку тебе в задницу! — На пороге дома появился очень злой Цзян Ваньинь в одном исподнем нежно-пурпурного цвета, и Сичэнь сбился с ритма, отводя сяо от губ и глядя на мужчину, как на призрака.       — Ваньинь? Почему ты не спишь?       Мелодия, обкатанная и отшлифованная десятком опытных и много повидавших мудрецов клана Лань, умиротворяла и успокаивала кого угодно, усмиряла любые скверные чувства, притупляла реакцию и помогала быстро и качественно заснуть. Но вот оно, живое опровержение знаний и искусства прославленных старейшин — сердитое, растрепанное и взъерошенное — стоит на пороге и прожигает Сичэня своим знаменитым недовольным взглядом самого одинокого главы в этой части Великой Цин.       — Потому что один великовозрастный придурок вздумал посреди ночи подудеть на дудке, чего непонятного. — Цзян Чэн на пару мгновений скрылся в доме, а затем вышел на крыльцо, держа в руках теплое одеяло.       — Эта мелодия должна была успокоить душу и подарить тебе здоровый сон, — растерянно отозвался Сичэнь на прошлую реплику товарища, заторможенно наблюдая, как Цзян Чэн пристраивается рядом, резкими движениями накидывая им на плечи ткань, слабо пахнущую лотосами и грозой.       — Лань Сичэнь, я все-таки сын Пурпурной паучихи, думаешь, меня успокоит какая-то песенка? — Голос младшего главы стал глухим и тихим, словно доносился откуда-то издалека. — После смерти А-Ли и Вэй Ина я в принципе перестал полноценно спать. Мне хватает пары страж, чтобы не свалиться с истощением, дольше я все равно проспать не могу.       — Ты пробовал что-то с этим сделать? — Сичэнь, подумав, что раз уж флейта не сработала так, как нужно, то сидеть и просто держать ее в руках и дальше — глупо, отложил Лебин на крыльцо и закутал Цзян Чэна плотнее, не пуская холодный ночной воздух к почти обнаженному телу младшего.       — Нет. И не думаю, что мне стоит. В конце концов, не жили хорошо, нечего и начинать.       — Какие-то слишком уж упаднические у тебя мысли.       Чувствовать рядом молчаливую поддержку кого-то, кто не Лань Чжань, было для Лань Хуаня приятно и ново. В груди мужчины словно свернулся котенок, мурчащий и пушистый, согревающий изнутри мягким, незнакомым теплом.       — Каждый человек заслуживает счастья, но ты особенно, — добавил он немного погодя, постаравшись вложить в голос как можно больше искренности и добродушия.       Не думая о том, что делает и как это скажется на клановых взаимоотношениях, Сичэнь просто сделал так, как ему хотелось в этот конкретный момент: положил тяжелую голову, полную горьких мыслей и мрачных догадок, на чужое широкое плечо. Цзян Чэн громко фыркнул куда-то ему в волосы над ухом и чуть-чуть поменял положение тела, позволяя старшему мужчине расположиться с большим удобством.       — Скажи, Цзэу-цзюнь, ты когда-нибудь был счастлив? — шепнул Ваньинь в макушку Сичэня несколько фэней спустя, осторожно придерживая мужчину за плечи, чтобы с него не скатилась их единственная шаткая защита от ночного холода.       — Не знаю, Ваньинь, — предельно честно ответил Лань Хуань, глядя в звездное небо так, будто желал найти там ответы на все вопросы. Звезды подмигивали ему своими слепяще-белыми глазами, но отвечать не спешили, словно девицы в таверне, легко заигрывая, но не подпуская близко. — С самого детства я был один. К матери почти не пускали, отец нас открыто презирал, шифу давил бесконечными правилами, до смерти боясь, что мы пойдем по стопам родителей. Я очень люблю и уважаю его, он во многом заменил нам с А-Чжанем родного отца, но до конца, наверное, понять его я не смогу никогда. Еще я очень люблю А-Чжаня, но мы никогда не были с ним равны. Я старше на четыре года и заведомо должен быть умнее, сильнее, мудрее — лучше. И даже когда в моей жизни появился А-Яо, светлый луч в царстве тьмы и одиночества, я все равно проиграл — бездарно и глупо. Он никогда не был моим до конца, я всегда делил его то с его отцом, то с его женой… сестрой. Бывали времена, когда мне было неплохо. Но чтобы быть совсем и полностью счастливым… чтобы я знал, что все будет хорошо не только в этот момент, но и завтра, и через луну… Нет, Ваньинь. Такого не было никогда.       — Мне жаль, — прогудел низкий, немного хриплый голос Цзян Чэна прямо у Сичэня над ухом. Мужчина откинулся на ступеньки поясницей и прижал Ланя к своему правому боку, обнимая рукой так легко и непринужденно, будто они делали это уже сотни раз.       — А ты? — спросил Сичэнь, решившись. Сидеть вот так, под одним одеялом, под боком у неприступного и сурового Саньду Шэншоу оказалось уютно и по-своему интимно. В такой обстановке нескромные вопросы сами собой срывались с губ, и Лань Хуань в кои-то веки не стал их удерживать, позволяя себе глупое и бессмысленное любопытство, осуждаемое и порицаемое в его ордене.       — И я, — согласился с ним Цзян Чэн и долго, медленно выдохнул, давая себе время собраться с мыслями и продолжить. Сичэнь не торопил, по-прежнему не отрывая взгляда от неба, потому что так — не глядя, было куда проще быть честным и откровенным. Наконец, совершив над собой волевое усилие, глава Цзян заговорил, и от горечи, пропитавшей его слова, Сичэню стало не по себе: — Последний раз я улыбался без боли еще когда была жива а-цзе, в тот день, когда мне впервые дали подержать А-Лина. Он был такой крохотный, слабый, беззащитный… Я понял, что сделаю все — убью кого угодно, разрушу что угодно, костьми лягу, но этот ребенок будет твердо знать, что его любят, что он достоин любви просто так, а не за целый список заслуг. А потом смерть Павлина, слезы а-цзе, вся эта ситуация с Вэй Усянем и Вэнь Цин… И а-цзе не стало… За какую-то жалкую луну я остался совершенным сиротой, потеряв цзе-цзе, зятя, шисюна, любимую женщину и возможного шурина. У меня остался только А-Лин, и я совсем разучился улыбаться, веселиться, шутить и делать глупости. Никому, даже самому злейшему врагу я такого не пожелаю.       — Прости. Я не хотел причинять тебе боль воспоминаниями, — уловив в голосе главы Цзян неровность, будто мужчина изо всех сил пытался сглотнуть комок слез, Сичэнь почувствовал неприятный укол вины и тут же поспешил увести разговор в сторону. — Мне очень жаль, что теперь тебе сложно улыбаться. У тебя невероятно красивая улыбка. Ранимая, неуловимая и трепетная, она тебе очень идет, ты становишься моложе и мягче, совсем мальчишкой.       — Кто бы говорил. Твоя улыбка — единственное теплое и домашнее, что у вас в Гусу вообще есть. Все вокруг такие чопорные, напомаженные, погруженные в свои задачи и дела, и только ты светишься, как фонарик во тьме.       Лань Сичэнь почувствовал, что краснеет с такой силой, будто ему не сорок три, а пятнадцать.       — Неужели Саньду Шэншоу умеет делать комплименты? — мягко рассмеявшись, уточнил Сичэнь, усилием воли расслабляя напрягшееся тело. Ваньинь, если и заметил его метания, никак на происходящее у себя прямо под боком указывать не стал, вместо этого вогнав главу Лань в еще большую краску парой простых фраз:       — Не умею. У меня хорошо получается говорить правду, но осознанно льстить я не могу.       Перед внутренним взором Лань Хуаня как живой встал один из советов кланов, проведенный в Башне Кои лет пятнадцать назад, когда юный и растерянный Ваньинь пытался отстоять выгодные для Юньмэна пошлины на продажу лотосовых семян на границе с Ланьлин Цзинь. Сичэнь, на правах более опытного и мудрого коллеги, вовремя помог запаниковавшему Цзян Чэну, и оппонент последнего переключился на Лань Хуаня, затеяв длинную и отвратительно подробную обличающую речь про Гусу и его обитателей. Тогда-то Лань Хуань и узнал, что Цзян Ваньинь умеет быть благодарным не только на словах, а еще что он может пропустить удар в свой адрес, но никогда не простит обиды, нанесенной своим друзьям. Главу небольшого, но очень гордого и задиристого клана Тан отчитали, как мальчишку, даром что Цзян Чэн был почти на три десятка лет его младше. По словам Ваньиня, отрывистым, быстрым и уверенным, выходило, что Цзэу-цзюнь прекрасно справляется со своими обязанностями, Гусу Лань при его правлении расцвел и обогатился новыми знаниями и традициями, и что последнее это дело — лезть в личную жизнь молодых глав. «У нас с Цзэу-цзюнем хватает и своего ума, чтобы решить, когда именно мы хотим жениться», — вспомнилось мужчине проникновенно-разъяренное шипение Ваньиня.       Но этим случаем дело не ограничилось — Лань Хуань мог сходу припомнить десяток таких мероприятий, на которых Саньду Шэншоу либо отвешивал ему неловкие комплименты, либо скупо, но искренне хвалил, либо подчеркивал достижения Гусу Лань, помогая скрыть мелкие просчеты и недостатки политики и внутренних взаимоотношений их кланов.       — Выходит, все те разы, когда ты делал мне комплименты…       — Я просто говорил правду. И хватит об этом, — отрезал Цзян Чэн сурово, и губы Сичэня сами расплылись в дурной, веселой улыбке, когда он понял, что мужчина за его спиной пребывает в сильном смущении.       — Ты хороший, — совершенно случайно, но до дрожи искренне выдал он, и, сам смутившись от слов и интонаций, продолжил, перебарывая себя и понимая, что, если не скажет сейчас, не скажет уже никогда, вновь задавленный тысячами строгих обетов и предписаний: — Никто не знает, какой ты хороший и добрый, Ваньинь. Все настолько привыкли видеть в тебе грозного, сурового и скрытного владыку Юньмэна, что перестали замечать то, с какой любовью ты смотришь на Цзинь Лина, как ты заботишься о своих людях, обеспечивая им удобства, насколько сильно ты меняешься рядом с собаками. И даже вездесущий и проницательный Вэй Усянь, как мне кажется, даже не догадывается о том, насколько сильно ты по нему скучаешь. Я рад, что могу видеть эту сторону твоей натуры, я горд, что именно мне — разбитому и сломленному главе самого чопорного и церемонного клана Поднебесной, довелось познать другие твои стороны, и я…       — Лань Хуань? — перебил его Цзян Чэн хриплым-хриплым голосом, и Сичэнь подавил в себе детское желание зажмуриться и сжаться, обнимая себя руками и прячась от мужчины «в домик».       — Что?       — Прости меня, — повинился Цзян Чэн, повернул Сичэня к себе лицом, поймал мозолистыми сухими пальцами за подбородок и прижался шершавыми, потрескавшимися губами к его губам. От неожиданности Лань Хуань приоткрыл рот, и туда тут же скользнул ловкий, настойчивый и жадный язык хозяина Лянь Хуа.       Целоваться с Ваньинем было совсем не то же самое, что целоваться с А-Яо. Ляньфан-цзюнь всегда был мягким, покорным и податливым, растекался под руками и губами Сичэня в медовую лужу, сладкую до приторности. Никогда не посягал на лидерство, позволяя делать с собой все, что хотелось Сичэню, но Цзэу-цзюнь — из-за строго воспитания и бесконечной нежности, испытываемой к маленькому мужчине — ни разу не заходил дальше спешной, но старательной игры на его кожаной флейте и глубоких, долгих, влажных поцелуев, до краев наполненных нежностью и любовью.       Сейчас же Сичэня целовала буря — губы Цзян Чэна были твердыми, горячими, очень жадными и торопливыми. Он будто боялся, что его оттолкнут, а потому спешил брать сразу все, наслаждаясь каждым мгновением и движением. Первый нефрит совсем растерялся от такого напора, а потому не сразу понял, что страстный поцелуй прервался, и глава Цзян смотрит на него с близкого расстояния так внимательно, словно запоминает для будущей картины.       — Извини. Я подумал, что ты… извини. — Ваньинь разочарованно скривил идеальные, покрасневшие от касаний губы, нахмурился, вытер рот тыльной стороной ладони и попытался встать, что и вывело Лань Хуаня из транса, в который он погрузился, пока глава дружественного клана пробовал его язык на вкус.       — А ну сидеть! — прикрикнул он на растерявшегося Цзян Чэна, который тут же послушно плюхнулся обратно на ступеньку, видимо, ошарашенный командным тоном обычно мирного и дружелюбного Цзэу-цзюня.       Сичэнь окинул коллегу по должности пронзительным взглядом, подмечая и алеющие маками щеки, и чуть припухшие губы, и сошедшиеся к переносице соболиные брови. Отпечатав эту заманчивую картину под веками, чтобы можно было долгими одинокими ночами воскрешать ее в памяти и тайком любоваться, Сичэнь сам потянулся к чужим губам, послав в Диюй и правила Гусу, и собственное консервативное воспитание, и образ шифу с ивовым прутом, замаячивший на краю сознания.       Ваньинь долго облегченно выдохнул и оплел его стан руками, прижимая грудью к груди так, чтобы сердце младшего — горячее и страстное, билось прямо в грудь Сичэня. Поцелуй стал более свободным, медленным и вдумчивым. Осознав, что его не прогоняют, Цзян Чэн немного успокоился и сбавил обороты, теперь больше исследуя и нежа, чем завоевывая и утверждая свое право. Лань Хуань тоже проявил любопытство, на пробу проводя языком по чужой нижней губе, почти сразу двигаясь дальше, в жаркую глубину, чтобы ощупать ровные зубы, ребристое небо и встретиться с упругим, влажным и скользким языком Цзян Чэна.       Широкая ладонь Саньду Шэншоу легла на затылок Сичэня, мягко придерживая и ненавязчиво направляя. Первый нефрит ничего против не имел, одну свою руку расположив на плече партнера, а вторую вплетя в совершенно растрепавшиеся тяжелые и гладкие волосы.       — Я не думал, что ты обрезанный рукав, — улыбнулся Сичэнь, когда они оторвались друг от друга, чтобы глотнуть хоть немного воздуха — оба были готовы просидеть так хоть до утра, но дышать все же было нужно.       — А я и не обрезанный рукав, — отозвался Цзян Чэн, рассеянно поглаживая старшего по колену. — Мне не нравятся мужчины, мне нравишься ты.       Обезоруживающая искренность в чужом голосе заставила Сичэня медленно вдохнуть и так же медленно выдохнуть, чтобы прогнать противную щекотку в носу и слезы, появившиеся в уголках глаз.       — Кажется, шифу совсем поседеет, если я сообщу ему о том, что влюбился в мужчину, — рассеяно заметил Сичэнь, поднимая руку, чтобы осторожно и ласково погладить Цзян Чэна по высокой острой скуле. После поцелуя большинство физических границ стерлось, и касаться Цзян Чэна стало проще и легче, тем более, мужчина не препятствовал, позволяя робко и осторожно исследовать его тело.       — Если ты не хочешь, мы не будем, — пообещал Ваньинь, и даже чуть-чуть отодвинулся, но Лань Хуань, лишившись тепла под боком и теплой кожи, чуть шершавой от мелких шрамов, тут же подвинулся следом, не давая увеличить дистанцию между ними.       — Хочу, — честно признался он, смело беря Саньду Шэншоу за руку и тесно переплетая их пальцы. — Ты красивый, сильный, умный, настойчивый и властный. И такой же одинокий, как и я. Я очень этого хочу, Ваньинь, но что будет с нашими кланами?       — У тебя все еще есть Лань Цижэнь и Лань Ванцзи. И Вэй Усянь, который вроде бы шалопай, бездельник и пьяница, но на деле очень въедливый, дотошный и ответственный человек. Есть старейшины, на кой-то демон они нам все-таки нужны. Мы справимся, но я не смогу работать в одиночку, Лань Сичэнь. Либо мы — команда, либо сами по себе, — Цзян Чэн поднес их ладони к губам и поцеловал костяшки пальцев Сичэня, прожигая нефрита твердым, уверенным взглядом.       — Я понимаю, — медленно кивнул Лань Хуань и слегка потянулся, впуская под одеяло струю прохладного воздуха. — И ничуть против этого не возражаю. Мне до смерти надоело быть одному, Цзян Ваньинь. А ты теплый. Так сладко и хорошо меня греешь.       — Значит, буду для тебя личной грелкой, Лань Хуань, — усмехнулся Цзян Чэн, выпутался из одеяла, прихватил Лебин и вручил ее старшему, поднялся на ноги и ловким жестом, потихоньку становящимся для них обоих привычным, подхватил Сичэня, все еще плотно закутанного в одеяло, на руки.       — Прекрати меня таскать, я же тяжелый! — возмутился мужчина, но это не возымело никакого эффекта — упрямый глава Юньмэн Цзян попросту занес его в спальню — почему-то в свою, благо Цзян Чжэхань в этот раз ночевал вместе с господином Цинем в гостиной, уложил на широкую вместительную кровать поближе к стенке и лег рядом, позволяя Первому нефриту тщательно закутать себя в теплое одеяло.       Устроившись со всем возможным комфортом на твердом плече Ваньиня, Сичэнь подтянул стеганую ткань повыше и негромко рассмеялся, не сумев сдержать внезапный приступ искреннего веселья.       — Хочу увидеть лицо Вэй Усяня, когда он узнает.       — Он знает, — скучающим тоном сообщил Цзян Чэн, и Лань Хуань осекся, глотая стихающий смех.       — Ч-что?       — Вэй Ин всегда видит больше и глубже, чем показывает. Он знает, Сичэнь, и, судя по тому, что без колебаний отправил нас с тобой в этот «поход», он не против. И Ханьгуан-цзюнь тоже.       — Одно время я ненавидел тебя, Саньду Шэншоу, просто чтобы ты знал, и недомолвок между нами не было, — признав рациональное зерно в словах Цзян Чэна и освободившись от гнета воображаемой вины перед диди, Сичэнь не смог и не стал сдерживать слов, рвущихся напоследок — последней точки, после которой либо постылое одиночество, либо жизнь без сожалений с достойным человеком.       — И когда же такое было? — ничуть не удивился Цзян Чэн, и Лань Хуань понял, что он и так знает, когда, просто хочет уточнить и дает нефриту возможность выговориться. В благодарность мужчина ласково прикоснулся губами к углу чужой челюсти и признался, спокойно и четко:       — В тот день, когда умер Вэй Усянь. В тот день, когда наказали Ванцзи. И еще год после этого, пока заживали мои и его раны после дисциплинарного кнута и ферул.       — Сейчас же не ненавидишь? — Цзян Чэн зарыл руку в его волосы, не боясь коснуться ленты — ее Сичэнь дисциплинированно снял на ночь, как и всегда.       — Нет. Полегчало, когда Сычжуй начал делать первые успехи в клане, и я смог наконец увидеть улыбку диди, пусть и не такую яркую, как рядом с Вэй Усянем. А совсем меня отпустило в тот момент, когда диди сказал, что ты ударил мечом мимо, что ты не целился в Вэй Ина и что он отпустил руку Ванцзи сам.       — Маленький гаденыш до последнего был верен обещанию, которое дал моему отцу, и даже через свою боль продолжал защищать нас… меня. — Цзян Чэн повернул голову и оставил на лбу Сичэня — странно пустом и слишком открытом без привычной ленты — нежный и теплый поцелуй.       Сичэнь ответил тем же, едва ощутимо коснувшись губами чужого подбородка.       — Ваньинь, мы же можем быть счастливы, после всего того, что с нами было?       — Можем, конечно. Просто это будет куда тяжелее, потому что страдания нам обоим привычнее. Но я думаю, что мы справимся, Лань Хуань. Веришь мне?       — А я могу не верить, Цзян Ваньинь? — улыбнулся Сичэнь и закрыл глаза, вслушиваясь в размеренный ритм чужого дыхания и постепенно проваливаясь в спокойный и теплый сон.       

***

      Лань Хуань проснулся раньше, чем его спутник, не только от того, что по лучшим заветам Гусу Лань привык вставать в несусветную рань, но и потому, что мускулистое, крупное тело рядом с ним пошевелилось, меняя позу и притягивая дернувшегося о неожиданности Сичэня обратно к твердой груди. Повозившись, мужчина все же смог немного высвободиться, но теперь уже Цзян Чэн, сонно и недовольно ворча, заполз к нему на грудь, уютно на ней устраиваясь.       Пару чашек чая Сичэнь послушно лежал на спине, бездумно смотрел в потолок, едва видный в смутных предрассветных сумерках, рассеянно и невесомо гладил спящего Ваньиня по плечам и пытался уложить в голове, что их ночные посиделки, признания и горячие поцелуи не были сном и что, более того, он хочет просыпаться вот так и дальше, окруженный теплом чужого тела и запахом лотосов и грозы. Затем, с небольшим моральным усилием Первый нефрит все же поднялся, осторожно, чтобы не разбудить, перекинув через себя тяжелую руку Ваньиня. Без тепла под боком глава Цзян заворочался, но не проснулся, и Сичэнь, с блаженной улыбкой влюбленного по уши дурачка, подложил ему под руки свою подушку, в которую благодарный и слегка расслабившийся заклинатель тут же крепко вцепился и уткнулся носом, вдыхая слабый запах волос Первого нефрита, оставшийся на ткани.       — Спи сладко, мой прекрасный лотос, — Лань Хуань нежно погладил мужчину по рассыпавшимся по подушкам темным, чуть спутанным со сна прядям и отошел от ложа, неспешно облачаясь в традиционный походный наряд Гусу. Убрал волосы в скромную прическу, повязал на лоб ленту, снял ее, с сомнениями повертел в руках и все-таки, не удержавшись, пристроил на запястье Цзян Чэна, поцеловав перед этим сетку темно-голубых сильно выступающих вен.       Сомнений в правильности выбора у него не было — все эти годы Лань Хуань очень приязненно и тепло относился к Саньду Шэншоу, считая его если не другом, то хорошим товарищем точно. Хозяин Юньмэн Цзян был прекрасно воспитан, имел превосходное тело и развитое золотое ядро, да и при одной мысли о поцелуях и собственнических, жадных и требовательных касаниях Ваньиня у Сичэня спирало дыхание и поджимались мышцы живота. Целоваться с Цзян Чэном было сладко, разговаривать — приятно и интересно, спать — уютно. А при одной мысли о том, чтобы подчиниться и прогнуться перед напором властного и жесткого Цзян Чэна, у Сичэня сладко потянуло в паху, чего не происходило уже несколько лет как.       Отдав последнюю дань клановым традициям и на мгновение зажмурившись от четкой картины взбешенного его решением Лань Цижэня, мужчина признал, что поступает правильно и что Цзян Ваньинь стоит того, чтобы за него бороться.       На летней кухне, несмотря на ранний час, уже суетились две девушки — хозяйские дочки, одетые по-дорожному, практично и немарко. Они тихо, как мышки, поздоровались с Сичэнем и указали ему на стол, где уже стоял холодный чай, вчерашние лепешки, несколько некрупных кусков курицы и остатки сыра с зеленью. Мужчина поприветствовал своих радушных хозяек и сел за стол, отщипывая от пищи небольшие кусочки — есть ему совершенно не хотелось. Вскоре к ним присоединился позевывающий и слегка помятый Чжэхань, а еще через палочку благовоний явился и сам Цзян Чэн. Замерев на пороге кухни, Саньду Шэншоу несколько мгновений любовался Сичэнем, изо всех сил его игнорирующим, а потом подошел ближе и перегнулся через плечо нефрита, оставив в углу его челюсти крохотный, но горячий и многообещающий поцелуй-укус.       Трапеза прошла в давящей и неспокойной атмосфере: Цзян Чэн сосредоточенно жевал пищу, явно пребывая мыслями вдали от обеденного стола, Цзян Чжэхань теребил поясной колокольчик и старался смотреть куда угодно, но не на глав Великих кланов, Сичэнь усиленно раздумывал над речью, которой будет убеждать Лань Цижэня не гневаться и принять его скоропалительное решение, а девушки уныло ковырялись в тарелках, предчувствуя бурю, готовую разразиться над их тихим и невзрачным поселением.       К середине часа кролика к дому семьи Цинь подошли трое людей — парень лет двадцати двух в очень бедных и заношенных одеждах, древняя старушка в не менее ветхом платье и красивая женщина лет тридцати, с ровной осанкой и густыми темно-каштановыми волосами, но израненными руками и ветвистым глубоким шрамом на правой щеке.       А когда солнце полностью поднялось над горизонтом, к деревне с разных сторон подлетели две крупные группы заклинателей на мечах, среди которых сильно выделялся молодой и удивительно красивый мужчина в черной одежде, с флейтой на поясе и ярко-алой лентой в растрепанных волосах.       — Цзю-цзю, какого демона здесь творится? — Цзинь Лин первым спрыгнул с меча и тут же бросился к Цзян Чэну, не обращая внимания на крестьян, сбивающихся в плотную толпу и начинающих осознавать, что что-то пошло не так и в деревне становится жарко.       — Это я у тебя как у полновластного хозяина территорий Ланьлина спросить хочу, — угрюмо отозвался Цзян Чэн, и его племянник и от слов, и от раздраженного тона заклинателя скривился так, будто отведал пищи Вэй Усяня.       — Цзэу-цзюнь, Цзян Чэн, мы очень рады вас… — Вэй Ин, сошедший с меча мужа, осекся и уставился на Сичэня так, словно видел его впервые — отчасти именно так дело и обстояло, мужчина вышел на люди без ленты впервые за последние сорок лет. Сычжуй, почтительно остановившийся у темного заклинателя за спиной, мало чем отличался от своего приемного отца, и Лань Хуань приподнял уголки губ в легкой улыбке, изрядно позабавленный реакцией семьи.       — Быстро вы, — наконец собрался с мыслями Вэй Усянь и задорно, светло-светло улыбнулся, радуясь за них так открыто и явно, что Сичэнь почувствовал ощутимый укол совести за то, что когда-то давно винил этого мягкого и доброго человека за суровое наказание и бесконечную молчаливую тоску Ванцзи.       — Что здесь происходит? Где мой сын? — вперед вышла худая и высокая богато одетая женщина, в которой Сичэнь легко узнал старшую госпожу Цинь.       — Ваш сын, как и все здесь присутствующие, с этого момента находятся под стражей до выяснения всех обстоятельств смерти Цао Мяо и ее детей.       Женщина побледнела так резко, словно все краски с ее лица смыло водой. Взгляд ее холодных глаз скользнул по заклинателям и остановился на двух внучках, робко выглянувших из-за порога отчего дома. Лицо госпожи Цинь разгладилось, женщина мгновенно взяла себя в руки и вернула внимание заклинателям, напуская на лицо фальшивое радушие и добавляя в голос медового яда.       — Эти две маленькие паршивки не ведают, что творят. Мой сын их слишком разбаловал, вот они и несут чушь. Великим заклинателям не стоит верить двум пигалицам, воображающим из себя невесть что.       — Но мы верим не только им, — мягко возразил Сичэнь, осторожно сжимая в пальцах рукав напрягшегося и уже готового к словесной драке Ваньиня. — Цао Мяо вполне осознанно показала мне свою могилу, и я своими глазами видел ее красное платье, промокшее от крови.       Заслышав новость, женщина тяжело пошатнулась, опираясь уже двумя руками на резную трость. Ее лицо побледнело еще больше, а по виску прокатилась крупная одинокая капля пота. Госпожа Цинь еще раз посмотрела на девушек, и Сичэнь загривком почувствовал приближающуюся беду. Выцветшие от старости глаза старухи сверкнули неистощимой злобой и мрачным торжествующим огнем, когда она с неожиданной прытью двинулась вперед, играючи оттолкнула Сичэня, бросившегося ей наперерез и рассыпала в воздухе горсть какого-то вонючего серого порошка, тут же забившегося заклинателям в глаза, нос и рот. И, пока мужчины пытались отплеваться от воняющей прахом и серой субстанции, госпожа Цинь бросилась к дому и вцепилась в волосы старшей внучки, с неожиданной силой и прытью перетаскивая ее через порог. Младшая девушка в страхе отшатнулась и скрылась в доме, а Июэ громко взвизгнула от боли и попыталась оттолкнуть обидчицу, но старуха держала крепко, и, прежде чем мужчины успели среагировать, женщина вытянула трость, кинула внучку на землю и замахнулась, собираясь обрушить острое навершие в виде птичьей головы на свою беззащитную жертву.       Сичэнь понял, что отвратительная дрянь, которую в них бросила старуха, обладает еще и легким парализующим эффектом — он все видел, осознавал и даже мог двигаться, но движения выходили медленными и неуклюжими, такими, что даже семидесятилетняя женщина без капли магических сил легко бы справилась и с ним, и с крепкими и умелыми воинами двух великих кланов, случайно попавшими под раздачу.       Мужчина на пределе своих сил рванулся к крестьянкам, но все, чего он достиг — это нескольких медленных и мелких шагов по направлению к ним. Июэ снова вскрикнула, жалобно и высоко, и закрыла голову руками, сворачиваясь на земле в клубок. Сычжуй, перебарывая слабость — ему досталось меньше всех, потому что, завидев приближающуюся опасность, Ванцзи и Вэй Ин слаженно выступили вперед, прикрывая приемного сына плечами — вытянул руку и выбросил несколько гусуланьских веревок-заклинаний, но он все равно не успевал остановить первый, сильный и размашистый удар. Время замедлилось до предела, когда крепкая твердая трость уже взмыла над беззащитной головой юной крестьянки.       Но то, перед чем спасовала целая группа заклинателей и воинов, удалось совершить маленькому верному призраку. Между Июэ и госпожой Цинь встала невысокая прозрачная фигурка в красно-черном ханьфу. Сичэнь даже успел удивиться тому, что Цао Мяо, будучи не самым сильным призраком, смогла отойти так далеко от места упокоения, а потом призрачная девушка широко открыла рот и завыла на одной ноте — пронзительно, громко, резко, так, что у всех присутствующих мгновенно заложило уши.       Госпожу Цинь отнесло звуковой волной от Июэ на несколько чжанов, по пути она столкнулась с веревками Сычжуя и упала, неловко подвернув руки и сильно ударившись о землю головой. Цао Мяо закрыла рот, прерывая звук, и Сичэнь сквозь громкий и мерзкий звон в ушах услышал сначала глухой рокот испуганной толпы, а потом и встревоженный голос Вэй Усяня, громко зовущего Первого нефрита по имени.       Знаками показав, что он в порядке и что слух скоро вернется, Лань Сичэнь окончательно стряхнул с себя воздействие странной субстанции и бросился к призраку.       — Вэй Ин, быстрее, если ей не помочь сейчас, ее душа разлетится на осколки, — выкрикнул он, опускаясь на колени рядом с призраком молодой госпожи Цинь. Девушка стала совсем прозрачной и бесплотной — применение такого мощного приема вдали от настоящего места захоронения сожрало все ее и без того невеликие силы.       Вэй Усянь на ходу сдернул с пояса Цзян Чэна крупную флягу, вырвал у него из рук Саньду и подбежал к призраку, с размаха падая на колени рядом. Его тонкие руки дрожали, но мужчина не стал медлить, рывком обхватывая рукоять меча своего шиди и легко вытаскивая клинок из ножен. Заклинатель лишь на два удара сердца замер, осознавая, что он только что совершил и какие выводы из этого следуют, а потом прижал острую грань меча к левому запястью, вскрывая вену и щедрым, размашистым движением окропляя Цао Мяо собственной кровью. Призрак вздрогнула и вспыхнула чуть ярче, жадно впитывая жизненные силы темного заклинателя. Вэй Усянь меж тем отложил меч, наскоро перетянул руку своей собственной лентой и поднес к губам Чэньцин. Полилась глубокая, сложная и переливчатая мелодия с частыми переборами и переходами через октаву.       Про себя Сичэнь удивился заметно возросшему за год мастерству Старейшины Илина, но, как оказалось, искусность и функциональность мелодии оценил не только он — Цао Мяо вскинула голову, сверкнула темными глазами, в которых явственно мелькнул хищный алый всполох, и превратилась в дым, втягиваясь во флягу и захлопывая за собой крышку.       Темный заклинатель обессиленно упал на пятки, отводя инструмент от губ — Сичэнь, даже не касаясь его запястья, чувствовал, что Вэй Ин сейчас не сильнее котенка, ведь все доступные силы недоразвитого ядра Мо Сюаньюя он отдал для того, чтобы призрак девушки не развеялся раньше времени и смог досуществовать до суда.       Дальнейшее смешалось для Лань Хуаня в разноцветную и яркую картинку-калейдоскоп. Слезы и мольбы крестьян, осознавших, что им грозит нешуточное наказание за сокрытие убийства, молчаливая скорбь добровольных свидетелей, злые, полные бессильной ярости и неистовой ненависти глаза госпожи Цинь, непрекращающаяся долгое время истерика Цинь Пин, равнодушное, ледяное выражение, маской застывшее на красивом лице Цинь Июэ, молча наблюдающей за тем, как заклинатели опрашивают ее надрывно плачущую мать, громкие, пронзительные крики остальных деревенских женщин и площадная брань господина Цинь, злой, как разбуженный посреди зимы медведь, Цзян Чэн, нервный Цзинь Лин, мелко дрожащий от бессилия Вэй Усянь, каменно-спокойный Ванцзи, подошедший к Сичэню, чтобы уточнить, что он вместе с несколькими заклинателями из кланов Цзян и Цзинь останется в деревне, утрясать оставшиеся вопросы и составлять положенные отчеты…