Сегодня. Завтра. Через луну. Навсегда.

      Осознание происходящего полностью вернулось к Лань Хуаню в тот момент, когда он сошел с меча перед главным входом в Лянь Хуа и снял с Шоюэ младшую деву Цинь. Рядом с ним Цзян Чэн помог спуститься с Саньду Цинь Июэ — девушка была бледной и потерянной, с дрожащими руками, сгорбленными плечами и алеющими на щеках царапинами от острых ногтей родной бабушки.       Крестьянок и нескольких заклинателей кланов Лань и Цзинь быстро расположили на ночлег в небольшом гостевом домике, Цзинь Лин схватил Сычжуя за руку и умчался раздавать указания об ужине и удобствах для гостей, а Цзян Чэн волоком потащил Вэй Усяня к своим покоям. Сичэнь молчаливой тенью следовал за ними, а потому прекрасно слышал, какими затейливыми и эмоционально окрашенными выражениями поливал Ваньинь своего глупого шисюна по пути, не глядя отмахиваясь от слуг и шиди, обрадованных незапланированным визитом Вэй Ина в Лянь Хуа.       — Цзян Чэн, я в порядке, правда, перестань так кричать, — слабо возмущался Вэй Ин, но по его открытому и привлекательному лицу читалось, что такая грубая забота заклинателю вполне по душе.       Резким бесцеремонным жестом втолкнув старейшину Илина в свои покои, Саньду Шэншоу протащил его за локоть здоровой руки через всю комнату и приземлил на широкую кровать, позволяя Вэй Ину, особенно хрупкому и бледному на фоне темно-фиолетовых покрывал, растечься усталой лужей по долгожданной плоской поверхности.       — Зато так девушка не развоплотится и точно «доживет» до суда. Не ворчи, шиди, — попытался еще раз уговорить своего брата темный заклинатель, невидящим взглядом глядя в потолок. Цзян Чэн дернулся, будто его ударили, и Вэй Усянь тут же замолк, расстроенно поджимая губы. — Прости, Цзян Чэн, я всего лишь…       — Нет. Ты все правильно сказал, — перебил его Ваньинь, мотнув головой, чтобы длинные волосы частично закрыли его лицо от проницательного взгляда шисюна. — Но я все равно зол, потому что теперь ты слабее, чем раньше, и должен постоянно об этом помнить. Иначе толку от тебя чуть.       — Верно. Впредь я буду аккуратнее со своими силами, — сказал наконец Вэй Усянь после паузы, показавшейся всем троим заклинателям вечностью.       Сичэнь тактично отвернулся, делая вид, что его больше интересует вид из окна на уединенное и чистое лотосовое озеро, а не дорожки от свежих слез на лице Вэй Ина и подрагивающие плечи Цзян Чэна.       — Тебе нужно что-нибудь особое? — выдавил Ваньинь, все еще не глядя на шисюна.       — Нет. Только много чистой питьевой воды и что-нибудь для восстановления крови.       — Идиот. Неужели так сложно было попросить меня или Лань Ванцзи?       — Я не стал бы проливать вашу кровь, Цзян Чэн! Я сам могу!.. — подхватился Вэй Усянь и тут же съежился от рассерженного шипения Цзян Чэна, который, ничуть того не стесняясь, навис над темным заклинателем грозовой тучей.       — Да, ты вечно все можешь сам, а я всего лишь маленький слабый шиди с твоим развитым и сильным золотым ядром в груди!       — Прости. Прости меня, я просто привык… сам.       — Я знаю, — Цзян Чэн успокоился так же резко, как и вспыхнул. Взял таз для умывания в углу, бухнул его на тумбочку у кровати, едва не расплескав по подушке содержимое, присел перед шисюном на колено и взял мужчину за руку, начиная бережно и плавно, чтобы не сорвать корку запекшейся крови, разматывать импровизированный бинт из запасной алой ленты. Вэй Ин притих, не мешая младшему заклинателю о себе заботиться, хотя стоило еще посмотреть, кто из них теперь младший — все же Вэй Усянь находился в теле Мо Сюаньюя, которому едва ли исполнилось двадцать три, а еще его душа шестнадцать лет провела в мире мертвых, где время течет совсем иначе.       Цзян Чэн меж тем продолжил отчитывать Вэй Ина как ни в чем не бывало, поливая его развесистыми словесными конструкциями, но при этом держа поврежденную руку с крайней осторожностью и смывая с нее запекшуюся кровь очень медленно и бережно.       — Ты просто демонов недоумок, Вэй Усянь! Заруби себе на носу или на лбу вырежи, чтобы наверняка: у тебя есть люди, которым не насрать, жив ты или нет. И если не хочешь беречь себя ради самого себя, то побереги ради меня, А-Лина или гуй с ним, Лань Ванцзи.       — Ты даже не представляешь себе, Цзян Чэн, насколько сильно ты сейчас похож на мадам Юй, — заметил Вэй Ин, со сложночитаемым выражением лица глядя на макушку брата. Ваньинь дернулся в сторону, слишком сильно провел мокрой тряпочкой по ране, и Вэй Усянь зашипел от боли, пытаясь вырвать руку из стальной хватки чужих пальцев. Но Цзян Чэн не пустил, извиняющеся поглаживая кончиками пальцев, огрубевшими от лука, розовую кожу рядом с раной.       — Конечно, похож. Она — наша мать, если ты не забыл.       — Я помню… стой, что?       — Она — наша мать. Разумеется, ты не их кровный ребенок, но в тебе слишком много отцовской жертвенности и материнской ярости к врагам, так что, считай, воспитание вполне удачно заменило кровные узы. Мы много лет жили все вместе, Вэй Ин, делили хлеб, комнату, горести и радости, и даже суп а-цзе. Мы всегда были одной семьей, а ты — никогда не был слугой, как бы сильно мама к тебе ни цеплялась.       — Ты ел его… после всего, что было? — хриплым голосом спросил Вэй Усянь, сжимая здоровую руку в кулак.       Цзян Чэн отрицательно мотнул головой и начал накладывать на рану остро пахнущую травами зеленовато-бурую кашицу из небольшой коробочки, вытащенной из закромов с дальней полки в глубине покоев. Вэй Усянь равнодушно смотрел на обрабатываемую руку, стойко и без единого звука боли перенося неприятные ощущения.       — Хочешь, я приготовлю тебе? Я знаю, что у меня никогда не получится так, как у нее… но ради шицзе… ради ее памяти… Я хочу попробовать.       — Хорошо. Я приду на кухню завтра вечером, и приготовим суп, — после недолго молчания отозвался Цзян Чэн, завязывая на руке шисюна аккуратный бантик из кончиков чистых бинтов и поднимаясь на ноги, снизу вверх глядя на растроганного и удивительно открытого парня.       Лань Сичэнь почувствовал, как что-то рвется и поет в его груди, при одном взгляде на расслабившиеся плечи Цзян Чэна. Практически не осознавая своих действий, Первый нефрит шагнул вперед и вжался в гордую, широкую спину грудью, оплетая тело возлюбленного руками поверх солнечного сплетения. На его ладони тут же легли руки главы Цзян, который долго и медленно выдохнул, а затем сильно вывернул шею и нежно поцеловал Сичэня в щеку, благодаря за проявленные чувства.       — Мы ведь можем?.. — тихо спросил Цзян Чэн у Вэй Ина, и парень торжественно кивнул, однако всю важность момента портили слезинки в уголках хитрых глаз да неумолимо разъезжающиеся в улыбке алые искусанные губы.       — А Лань Чжань и А-Юань?.. — спросил он мягко, на что Саньду Шэншоу согласно качнул головой и дополнил:       — И А-Лин.       — Знаешь, а ведь я сейчас счастлив, Цзян Чэн. Я таким счастливым не был уже очень давно, — признался Вэй Ин и стер здоровой рукой слезы, все-таки покатившиеся по щекам.       — И я, — согласился Ваньинь и крепче обнял себя руками Сичэня, на что тот лишь согласно промычал и подступил еще ближе, делая контакт их тел наиболее полным.       — Не знаю, дозволено ли мне сейчас говорить, но я готов к вам присоединиться. Я тоже не был таким счастливым с тех пор, как умерла мама, — Лань Хуань улыбался, произнося эти грустные в общем-то слова — давно привыкнув к лишениям и боли, он учился радоваться малейшим проблескам света и счастья в своей жизни, но его никогда еще не было так много и так сразу.       — Вы мой зять и избранник моего шиди, конечно, вам разрешено говорить, — отозвался на его слова Вэй Усянь, снова вытирая щеки, но улыбаясь при этом так светло, что Сичэнь поневоле вспомнил настоящее тело Старейшины Илина в его далекие пятнадцать лет.       — Ты.       — А?       — Я — избранник твоего шиди и твой будущий зять. Может, перейдем на более неформальный стиль общения? — улыбка, на этот раз более лукавая и светлая, украсила губы Сичэня, и Ваньинь, как раз повернувшийся в его руках застал ее, трепетно обводя губы главы Лань кончиком указательного пальца.       — Я же говорил: светлая. Совсем как фонарик, — хмыкнул он, и Лань Хуань почувствовал, что позорно краснеет, как робкий мальчишка, которого напрямую обвинила в симпатии красивая девушка. А стоило вспомнить все подробности вчерашней ночи, и особенно то, что на вкус глава Цзян был слегка соленым и терпким, как у мужчины заполыхали еще и уши, не хуже, чем вышеупомянутые фонарики. Вэй Усянь весело рассмеялся, глядя на них с воистину родственной нежностью, и гибко поднялся с ложа, оправляя свое черное плотное ханьфу.       — Ну я тогда пойду, сооружу себе на ранний ужин что-нибудь острое и горяченькое, а вы тут развлекайтесь, родственнички, все время мира теперь ваше.       С этими словами Вэй Усянь действительно упорхнул за дверь, осторожно прикрыв за собой створки и явно наложив на комнату талисман тишины. Цзян Чэн покосился на Сичэня, стоящего слишком близко к нему, дунул ему в лицо, вынудив прикрыть глаза, и толкнул дезориентированного мужчину на место, только что освобожденное Вэй Ином, практически сразу же падая следом и начиная покрывать лицо и шею Лань Хуаня мягкими частыми поцелуями.       — Я спешу? — внезапно остановившись, спросил Ваньинь, приподнявшись над поверженным заклинателем на локтях.       Первый нефрит Гусу Лань прислушался к себе, но не обнаружил и следа беспокойства или неприятия — ему было уютно, тепло и хорошо с Цзян Чэном. Да, в их паре именно младший заклинатель задавал тон и темп отношений, и они действительно в чем-то сильно спешили, но Сичэнь и сам отчаянно скучал по ощущению чужого плеча рядом, а уж от поцелуев в исполнении главы Цзян у него и вовсе темнело в глазах и болезненно твердело в штанах, так что тактильную жажду Саньду Шэншоу он вполне понимал и полностью разделял.       — Ни капли, продолжай, — ответил он, осознав, что пауза чересчур затянулась. Цзян Чэн покорно ожидал его решения, смиряя свой дикий и резкий характер, и Сичэнь, едва подумав об этом, не сумел удержать губы, разъезжающиеся в глупой, влюбленной улыбке.       Ваньинь одним движением склонился к нему, почти упал, накрывая собой, надежно и плотно, но при этом оперся на локти и колени, не позволяя себе давить на Сичэня всем своим немаленьким весом. Лань Хуань покорно откинулся обратно на спину, легко отдавая большую часть контроля в чужие руки. Цзян Чэн был настойчивым и властным, но при этом чутко улавливал отклики партнера, и, если мужчина показывал хотя бы тень недовольства — движения тут же прекращались или переходили в другие ласки.       Они жадно и порывисто, или наоборот, медленно и тягуче целовались несколько кэ*, катаясь по ложу, трепля друг другу одежду и прически, и комкая покрывала. Цзян Чэн легко выдерживал вес Сичэня в те моменты, когда Первый нефрит клана Лань оказывался сверху, и заботливо подкладывал ладонь под чужую макушку, когда подминал старшего под себя, исступленно целуя и посасывая его язык.       — Где ты научился так целоваться? — поддавшись неустанно грызущему любопытству, спросил Сичэнь, когда они наконец расцепились и просто улеглись поперек кровати бок о бок, пытаясь отдышаться после особенно глубокого и жадного поцелуя. Губы с непривычки распухли и болели, но все неудобства с лихвой перекрывал вид растрепанного и запыхавшегося Ваньиня, довольно сверкающего грозовыми очами.       Любопытство нефрита было вполне оправданным — о Цзян Чэне до сих пор ходили всякие слухи, многие из которых утверждали, что он либо неспособен на свершения в постели, либо попросту презирает или ненавидит женщин. Насчет второго утверждения Сичэнь ничего сказать не мог, а вот первое было явной ложью — внушительный нефритовый жезл главы Цзян находился в полной боевой готовности и всего пару фэней назад упирался Первому нефриту в бедро, поражая и размерами, и твердостью.        — Когда А-Лину было десять, советники проели мне плешь, водя хороводы вокруг несуществующего наследника клана Цзян, даже не постеснялись найти мне наложницу: опытную, добродетельную и красивую девушку. Я ее не любил и спать с ней совершенно не хотел, но Мо Вэйлань оказалось на редкость упрямой и настойчивой, и пару раз таки утягивала меня в кровать, — Цзян Чэн чуть улыбнулся, словно вспоминал удачную рыбалку или проделки любимого, но странного дядюшки. — Мы прожили вместе чуть больше года, она по моему настоянию пила отвары от нежелательной беременности, вела себя как хозяйка Лянь Хуа и помогала мне со счетами и делами клана. Мы изредка развлекались в постели, а потом она влюбилась в приезжего торговца шелками, и я помог ей сбежать. Мы до сих пор ведем дружескую переписку, в начале прошлой осени я отправил им в подарок колыбель, которую лично вырезал для ее новорожденного третьего сына.        — Деве Мо очень повезло с тобой, — осторожно заметил Сичэнь, немного расслабляясь. Он не хотел этого признавать, но, при перечислении достоинств молодой наложницы, глубоко его в душе вспыхнуло острое, колкое чувство, до одури похожее на обыкновенную ревность.       — Нет. Это мне повезло с ней, — Цзян Чэн усмехнулся и притянул Сичэня на свое плечо, зарывая ладонь в пряди на макушке и начиная их ласково перебирать. — Поверь, из меня не самый удачный супруг, так что я тебе даже немного сочувствую.       — Ты мне хотя бы не врешь, — горько улыбнулся Сичэнь и почувствовал, как сжимается в его волосах рука, до легкой боли натягивая пряди в кулаке.       — В нашей постели не будет места для него, Лань Сичэнь, — строго произнес Ваньинь, приподнимаясь на локте и заглядывая Первому нефриту в лицо. — Ты — только мой и только со мной, это ясно?       — Куда уж яснее, мой лотос, — отозвался немного смущенный таким напором Сичэнь и тут же утонул в новом мокром поцелуе, развеявшем все его скверные мысли по ветру. Все же глава Юньмэн Цзян ужасно любил и поцелуи, и власть, успешно совмещая эти вещи в отношении Лань Хуаня.       Впрочем, Первый нефрит совершенно не был против, с готовностью подчиняясь чужому напору, но изредка покусывая тонкие, вкусные губы, чтобы напомнить избраннику, что он не избалованная юная госпожа из богатого дома, а сильный и уверенный в себе мужчина, который тоже может и умеет бороться за первенство. И, судя по напрочь сбитому дыханию Цзян Чэна и яркому блеску ониксовых глаз, главе Цзян тоже очень нравился их новый статус.

***

      — Жулань, передай ребрышки.       — Не называй меня так!       — Почему А-Юаню можно, а мне нельзя? В конце концов, именно я дал тебе это имя, — хитро улыбнулся Вэй Ин, смешивая в одну кучку мелко нарубленные пряные травы.       — Потому что его я люблю, а ты — Вэй Усянь, — невпопад отмахнулся Цзинь Лин, все-таки передавая своему дабо большую глиняную миску с требуемым.       — А-Юань, ты только посмотри на него! Ты точно хочешь на нем жениться? Он же противный и вредный мальчишка, весь в своего цзю-цзю и отца, — незло подколол Вэй Ин, заливаясь легким, как паутинка в конце августа, смехом.       — Вэй Усянь! — привычно рявкнул Цзян Чэн, не особо вдумываясь в смысл шпильки шисюна, больше занятый тем, чтобы ровно и аккуратно нарезать неподатливый корень лотоса.       — Не хочу накалять обстановку, но мне кажется, шифу мог бы то же самое сказать о тебе, Сянь-эр, — с добродушной усмешкой заметил Лань Сичэнь, стоя вместе с Сычжуем за соседним столом и лепя вонтоны на целое войско.       — Ух ты, новое обращение! Меня так еще никто не называл, но мне все нравится, продолжай в том же духе, Цзэу-цзюнь, — отозвался Вэй Усянь, щедро рассыпая по кухне солнечные зайчики своего мягкого и легкого смеха. Проходящий мимо Ванцзи остановился, удобнее перехватил огромную и даже на вид невероятно тяжелую корзину с репой и нежно поцеловал темного заклинателя в лоб — с каждым прожитым вместе днем Второй нефрит все больше раскрывался и все чаще собственнически касался молодого мужа на людях.       — Я тоже не хочу накалять обстановку, но, если у нас с Жуланем все же дойдет до свадьбы, фату невесты надену я, — вставил Сычжуй, невозмутимо раскладывая мясную начинку по готовым кружочкам теста, сделанным Сичэнем.       На него уставилось четыре пары растерянных немигающих глаз и одна пара — искренне смущенных. Пока старшее поколение заклинателей пыталось подобрать челюсти с пола и уложить сказанное в привычную картину мира — несмотря на формальное согласие с браком молодых заклинателей, всерьез об этом еще никто не задумывался — Цзинь Лин вытер руки о первую попавшуюся тряпку, шагнул к Сычжую и, ничуть не стесняясь присутствия старших, легко поцеловал избранника в щеку, нежно потираясь о нее же кончиком носа.       — Ну и кто тебе сказал такую глупость? — фыркнул он, позволяя крепким ладоням первого адепта Гусу Лань расположиться на своей талии, как всегда, туго затянутой в тонкие и баснословно дорогие желтые одеяния с пионом во всю грудь.       — Разве нет? Ты — практически полновластный глава Ланьлин Цзинь, не можешь же ты вот так просто… К тому же, дело не только в постели, но еще и в территориях и влиянии. Я всегда думал, что, если… когда мы поженимся, я по умолчанию перейду в твой клан и приму обязанности «жены», — Сычжуй казался по-настоящему растерянным, а оттого совсем юным и нежным, почти ровесником Цзинь Лина, хотя их разделяла вполне приличная разница в пять лет.       — Я бы очень этого хотел, пряник, но неволить тебя не стану и другим не позволю. Если ты хоть на маковое зернышко хочешь, чтобы невестой стал я, то я это сделаю, — решительно произнес Цзинь Лин, привычным и отработанным жестом поправляя на А-Юане налобную ленту.       — Нет. Жулань, правда, не стоит. Для меня главное — быть рядом с тобой, а в какой роли — неважно, — А-Юань приобнял Цзинь Лина, но в его темных и проницательных глазах мелькнуло что-то холодное, больное и ядовитое. — И тебе обязательно нужно будет взять хотя бы одну наложницу.       — А-Юань, нет! — Цзинь Лин отшатнулся так резко, словно его с размаха ударили плетью. На его лице легко читались ужас и отвращение, но Сычжуй остался непреклонен, не позволяя себе дать слабину и поддаться умоляющим глазам возлюбленного. Молодой глава Ланьлина мотнул головой, а затем и вовсе разочарованно отвернулся, выпуская Сычжуя из рук и даже отступая на несколько шагов назад. — Хорошо. Если ты хочешь, я… возьму. Все что угодно, если тебе так будет легче.       Но, несмотря на смиренный вид и обреченную уверенность, прозвучавшую в звонком голосе, по хорошенькому лицу Цзинь Лина читалось, что в гробу он видал эту самую наложницу и что кроме Сычжуя ему больше никто в целом мире не нужен. А-Юань лишь грустно улыбнулся и вернулся к тесту, стараясь не показывать, насколько сильно его задела внезапно проявившаяся холодность Цзинь Лина, однако получалось у него из рук вон плохо — все же эти дети настолько искренне и сильно любили друг друга, что скрывать эмоции и переживать ссоры для них было слишком сложно.       — Существует способ, как сделать это без проникновения, — заметил Ванцзи походя, и Сичэнь едва не подавился воздухом — обнаружить наличие подобных знаний у своего замкнутого и нелюдимого младшего брата он совершенно не ожидал.       — Лань Чжань? — напряженным голосом переспросил Вэй Усянь, откладывая в сторону ребрышки и пронизывая мужа внимательным, настороженным и даже ревнивым взглядом.       — Этот заклинатель в любой из жизней верен только Вэй Ину, — тут же заверил избранника Второй нефрит и устремил взгляд проницательных глаз сначала на Сичэня и Ваньиня, а затем и на Цзинь Лина с Сычжуем. — Когда старейшины особенно насели на этого заклинателя со свадьбой, раз уж сюн-чжан наотрез отказывался заводить семью, Ванцзи начал поиски способа сделать это с минимальным участием мужчины.       — Нашел? — хриплым голосом спросил Ваньинь, взволнованно сглатывая и на всякий случай переплетая с Сичэнем пальцы.       — Нашел. Только может понадобиться несколько попыток. И женщина, которая станет матерью, должна на это безоговорочно согласиться. Сама процедура несложная, у мужчины берут семя и помещают его в женщину с помощью специальных инструментов, без проникновения непосредственно… — Ванцзи замялся, но все прекрасно поняли, о чем идет речь. — И ждут: приживется семя или нет. Однако есть существенный риск, что даже если мать тоже будет с золотым ядром, ребенок родится обычным человеком. И бывает сложно найти подходящую девушку: немногие согласны быть всего лишь сосудом для ребенка.       — Но так кровную линию наследования удастся сохранить, — произнес Вэй Ин задумчиво, поглаживая кончиком пальца нос и тут же чихая от забивших обоняние приправ, оставшихся на руках. — А с женщинами да, но, с другой стороны, если такое возможно, то никто их из клана не выгонит. Наоборот, можно создать все условия для обеспеченной и свободной жизни, а потом, по желанию госпожи, и вовсе освободить ее от статуса наложницы. Только вот где мы столько женщин-то найдем?       — Достаточно двух, — все взгляды в помещении скрестились на Сичэне. — Сначала попробуете вы с Ванцзи, а затем, если метод окажется рабочим, попробуют Цзинь Лином с Сычжуем, молодым-то пока спешить некуда.       — Нет-нет-нет, если кому и нужно сохранить кровную линию, так это вам с Цзян Чэном, — поднял обе руки вверх Вэй Усянь, быстро переглядываясь с мужем и делая большие испуганные глаза. — Нам с Лань Чжанем молодых адептов Гусу Лань до конца жизни хватит, да и отец из меня будет…       — Замечательный, — хором перебили его Сичэнь и Сычжуй.       Вэй Ин затих, его отчасти наигранный и преувеличенный испуг сменился настоящим — ощутить настолько уверенный и слаженный отпор темный заклинатель явно не ожидал. Ванцзи ничего говорить не стал, просто взяв супруга за руку, поднося костяшки к губам и трепетно целуя.       — Но… я же…       — Сянь-гэ, помнишь, в городе И я сказал, что чувствую себя рядом с тобой так же, как и с Ханьгуан-цзюнем? — слово взял Сычжуй, подкрадываясь к расстроенно нахохлившемуся Цзинь Лину со спины и крепко его обнимая, видимо, решив первым пойти на мировую и снова наладить телесный контакт. — Это абсолютная правда. Ханьгуан-цзюнь — замечательный отец, а ты ничуть его не хуже. И у меня будет маленький диди или мэй-мэй, разве это не чудо?       — Но… А как же… Для Цзян Чэна важнее, чтобы сохранить кровь…       — А что, Цзинь Лин, по-твоему, уже не моя кровь? — хмыкнул Цзян Чэн, укладывая острый подбородок на плечо Сичэня и закатывая глаза точь-в-точь, как его племянник парой фэней ранее. — Кстати, я могу написать Мо Вэйлань, моей прежней наложнице, кажется, у нее была младшая сестра, со средним уровнем способностей, незамужняя и не трепливая.       — Лань Чжань… — Вэй Ин совсем растерялся и беспомощно обернулся к мужу, ища поддержки, но натолкнулся на внимательный, пронзительный взгляд супруга и неловко поежился в крепких объятиях, сильнее вжимаясь боком в тело Второго нефрита.       — Мы не будем, если Вэй Ин не хочет, — прогудел Лань Ванцзи, накрывая темного заклинателя рукавами, как большими белоснежными крыльями. — Но Сычжуй и сюн-чжан правы, из Вэй Ина получится очень хороший и ответственный отец.       — Л-ладно, — Вэй Ин на мгновение прикрыл глаза, громко подышал через нос несколько мяо, снова широко улыбнулся и, как обезьянка, всей тяжестью повис на муже, бесстыдно воруя поцелуй с тонких губ. — Я не против попробовать, заодно старейшины отстанут от вас обоих со своими придирками и наставлениями. Только, Лань Чжань, я хочу право вето на любые решения относительно ребенка, а то знаю я ваши обычаи Гусу, — мужчина неприязненно передернул плечами, нежно скользнул раскрытыми ладонями по искалеченной дисциплинарным кнутом спине мужа и пронзил поочередно Сичэня и Ванцзи острыми, колкими взглядами: — И семя возьмут обязательно от Лань Чжаня, моя кровная линия окончательно прервалась, так что попробуем сохранить хотя бы Ланей.       Ванцзи согласно качнул головой и выпустил Вэй Ина, возвращаясь к работе, но Сичэнь знал своего упрямого и настойчивого диди слишком хорошо, чтобы так просто поверить в его покладистость и молчаливое согласие с требованием темного заклинателя, а потому, беря в руки оставшийся кусок теста и отрешенно нарезая его на кусочки, со свойственными его натуре дипломатичностью и тактом начал мысленно набрасывать список доводов и доказательств, способных убедить Лань Цижэня в том, что его племянники решили завести детей таким странным образом, находясь в здравом уме и трезвой памяти.       

***

      Еду мужчины доготавливали в задумчивой тишине, нарушаемой лишь шелестом муки и специй, короткими командами руководящего процессом Вэй Усяня и редкими звуками ласковых скользящих поцелуев — так как на кухне клана Цзян собрался самый тесный и близкий состав семьи, стесняться и зажиматься никто не собирался, открыто проявляя влечение и нежность к избранникам.       — Это не совсем то, — вынес вердикт Вэй Ин, усевшись между Сычжуем и Ванцзи за круглым столом на открытой веранде у покоев Цзян Чэна и первым попробовав получившийся суп. — Но вкусно и пряно.       Цзян Чэн молча кивнул и придвинул к Сичэню миску, прося ненадолго забыть о том, что Первый нефрит принадлежит клану Лань, и попробовать хотя бы мясную похлебку, а не сами свиные ребра. Мужчина кивнул в ответ и осторожно отхлебнул из своей ложки, обжигаясь горячей, островатой жидкостью. Приправы взорвались букетом насыщенного вкуса на языке, терпкая сладость лотоса мешалась с густым вкусом соленого мясного бульона, приправленного лично Цзян Чэном — пускать к почти готовому супу Вэй Усяня, с его извечным запасом острого перца в кармане, было смерти подобно, и котел во время финального этапа бдительно караулило сразу три человека.       — Вкусно, — оценил наконец Лань Хуань, открывая глаза и сталкиваясь с грозовыми безднами чужого внимательного взгляда. — Правда, вкусно, спасибо всем вам.       Ваньинь ограничился сухим кивком, но под столом его свободная рука нашла колено Первого нефрита и крепко, до легкой боли сжала, намекая на то, как важно было Саньду Шэншоу услышать мнение избранника. Сичэнь хорошо помнил об искренней, безусловной и преданной любви обоих героев Юньмэна к тихой, кроткой и нежной Цзян Яньли. Он сам испытывал столь же сильную привязанность к Ванцзи и никому не пожелал бы потерять эту драгоценную и крепкую связь. Именно поэтому мужчина так яро поддержал идею с совместной возней на кухне — приготовление супа по личному рецепту девы Цзян должно было примирить братьев, укрепить хрупкие мостики доверия между ними и проложить новые, тонкие, но очень важные родственные связи, объединяющие четыре искалеченные и поредевшие семьи в одну большую и более-менее гармоничную.       Однако эффект совместного блюда превзошел все его ожидания, когда Цзинь Лин, едва пригубив и отодвинув от себя полную тарелку, вытер рукавом побежавшие по миловидному лицу молчаливые, но искренние слезы. Сычжуй тут же отложил свою ложку, притянул всхлипывающего А-Лина к себе и позволил парню уткнуться в свое плечо.       — Она очень тебя любила, Жулань. Так же сильно, как тебя любят твои дяди и я, — проговорил старший парень, бережно поглаживая плечи молодого главы Ланьлина. — Поплачь, если хочешь, я буду рядом, весна моя.       Цзинь Лин неловко кивнул и зарылся еще глубже в плечо Сычжуя, сжимая белые одежды гусуланьца и старательно давя в себе отчаянные всхлипы. Ванцзи, одобрительно кивнув приемному сыну, молча накрыл своей ладонью руку Вэй Усяня, чьи глаза тоже были на мокром месте. Сичэнь бросил короткий оценивающий взгляд на неестественно выпрямленного, как палка, Ваньиня и придвинулся к мужчине ближе, без слов предлагая свое плечо в качестве подушки или платка.       — Я не настолько неженка, — с усмешкой покачал головой Ваньинь, но в его глазах снова застыло то самое хрупкое, нежное и ранимое выражение, которое Сичэнь впервые увидел еще у своего домика в глубине Гусу Лань.       Рывком притянув к себе возлюбленного, Первый нефрит уткнул его лицо в свое ханьфу, накрывая длинноволосую голову широким и длинным рукавом, чтобы полностью перекрыть видимость для остальных. Цзян Чэн тут же дернулся обратно, недовольно пыхтя, но Сичэнь держал крепко и твердо, и младший заклинатель быстро расслабился, прекращая борьбу и сдаваясь чужой непреклонной воле. Его рука почти робко оплела талию Лань Хуаня, а сам грозный и непобедимый Саньду Шэншоу с едва слышным тоненьким всхлипом прижался щекой к груди нефрита, скрывая постыдную для главы Великого клана слабость.       Сичэнь и сам сморгнул соленые влажные капли, повисшие на ресницах — его всегда было легко растрогать, а уж теперь, после длительного затвора и сильнейших эмоциональных потрясений, любая сентиментальная вещь трогала чуть ли не до самого сердца — и слегка переместился, чтобы Цзян Чэну не приходилось неудобно тянуть к нему шею.       — Вкусный суп, думаю, молодая госпожа Цзинь вами бы гордилась, — негромко сказал он, крепче притискивая к себе сжавшегося на этих словах Ваньиня.       Вэй Ин улыбнулся сквозь слезы, и эта улыбка — трогательная и ранимая, была подобна солнцу, выглянувшему из-за сизых туч; отрывисто кивнул и позволил твердым заботливым ладоням Ванцзи убрать соленые дорожки с его лица. Жест вышел настолько нежным, интимным и ласковым, что Сичэнь тут же отвел взгляд, дабы не смущать покрасневшего зятя еще больше.       Немного погодя, Лань Хуань столкнулся с уверенным, спокойным и чуть грустным взглядом диди и легко уловил его невысказанные мыли: а были ли их родители или родители Цзян Чэна настолько счастливы и любимы? Ощущали ли они похожие эмоции от единения, принятия и безоговорочной нежности? Были ли они хоть однажды настолько открыты, уязвимы и честны друг перед другом?       С горечью вспомнив, что не были ни на мяо, Лань Сичэнь поклялся самому себе, что сделает все возможное, чтобы его диди, приемный племянник, шифу и Ваньинь никогда не ощущали себя обделенными его лаской и душевным теплом, и взмолился небесам, так истово и горячо, как не молился ни разу за всю свою жизнь:       «Пожалуйста, я прошу вас, просто позвольте нам всем быть счастливыми».       

***

      Суд над жителями деревень Чун Лю и Хэянь сэнлинь был быстрым и суровым. Бледная до синевы, несмотря на щедро пожертвованную Вэй Ином кровь, Цао Мяо молча указала на людей, избивавших и унижавших ее при жизни. Ванцзи лично сыграл Расспрос, и немая девушка подтвердила все то, что Сичэнь, Ваньинь и Чжэхань раскопали в деревне.       Добровольные свидетели — пожилая женщина, одинокая мать и парнишка-сирота подтвердили показания призрака, низко кланяясь в ее сторону и слезно прося прощения за бездействие и малодушие. Цао Мяо на это кланялась в ответ, кривила тонкие губы, не имея возможности заплакать и хотя бы так облегчить душу, и щурила темные глаза, пряча изредка мелькающие в них алые всполохи. Большинство деревенских жителей быстро сдалось под напором фактов и признало вину. Их обязали выплатить некоторую, вполне посильную для них сумму золотом в казну Ланьлина и тщательно ухаживать за могилами Цао Мяо, ее детей и погибших односельчан. Становясь перед умершей девушкой и членами суда, люди практически сразу начинали плакать, раскаиваться и вслух жалеть о своих неблаговидных поступках, пространно извиняясь, кланяясь перед призраком и неприязненно косясь в сторону семейства Цинь, замершего на скамейке в центре зала, словно ряд бездушных уродливых статуй. С помощью Расспроса также удалось в деталях выяснить, что именно госпожа Цинь, оба ее сына и невестка избивали и издевались над беззащитной девушкой при жизни, принуждая ее к тяжелому труду и жестоко пресекая любые проявления неповиновения. Жертвы призрака тоже оказались неслучайными: семейная пара из соседней деревни предотвратила первую попытку побега Цао Мяо, юные девушки засекли вторую и рассказали об этом старшему поколению, а те в свою очередь донесли госпоже Цинь, которая не постеснялась лично вырезать невестке язык, чтобы та не разболтала селянам о пережитом унижении и больше не просила о помощи. А два пожилых охотника оскорбляли и унижали Цао Мяо, отпуская в сторону беременной девушки сальные шуточки и не стесняясь распускать руки, когда ее супруг принимал их у себя в гостях. Единственной непреднамеренной жертвой призрака оказался пьяница, погибший первым. После того, как мужчина увидел в чаще леса мерцание и знакомую фигуру недавно умершей от сильной кровопотери девушки, у него остановилось сердце, изношенное тяжелой жизнью, лишениями и бесконтрольным потреблением вина. Обвиняемые своей вины так и не признали, храня гордое молчание и прожигая Сичэня, Чжэханя, Вэй Усяня и Ваньиня неприязненными и ненавидящими взглядами. Суд, состоящий из трех представителей Ланьлин Цзинь, Цзинь Лина и одного из уважаемых и древних кланов в подчинении Цзян Чэна, единогласно признал всех четверых людей виновными — Чжэхань совершил немыслимое и всего за три с половиной дня отыскал вдовца Цао Мяо, Цинь Мина — и приговорил каждого из них к десятилетней каторге, что, ввиду преклонного возраста, равнялось смертному приговору для старшей госпожи Цинь. На суде присутствовала и старшая дева Цинь, которая выглядела подавленной и застывшей в своем горе. Июэ подчеркнуто не смотрела на семью, только на мерцающего и шатающегося призрака, будто пытаясь взглядом вымолить у Цао Мяо прощение. Несмотря на долгую беседу с Сичэнем и Вэй Усянем, с двух сторон втолковывающей молодой госпоже, что она не должна настолько винить себя в произошедшем, Июэ твердо верила, что виновата в смерти невестки не меньше, чем остальная часть ее семьи. Хорошо хоть в петлю не лезла, помня о том, что на ее попечении осталась младшая сестра. Когда Ванцзи уже готовился отложить гуцинь и подняться на ноги, Цао Мяо замахала руками, прося повременить и позволить ей сказать еще пару слов через Расспрос. Второй нефрит послушно тронул струны, задавая самый примитивный вопрос, чтобы у призрака появилась возможность говорить. Девушка благодарно поклонилась и голосом инструмента обратилась к Июэ: «Не вини себя. Ты сделала все, что могла. Позаботься о Пин-Пин и будь счастлива за меня».       Пронзительный, полный нерастраченной нежности и родственной теплоты взгляд Цао Мяо, направленный исключительно на Июэ, и тонкий перезвон струн, смешанный с низким, размеренным голосом Лань Чжаня, проняли бы даже камень. Вот и дева Цинь, не выдержав, разрыдалась прямо на месте, сгибаясь в три погибели, словно от сильной боли в животе.       Вэй Усянь и Сычжуй едва не столкнулись лбами, пытаясь ее обнять и утешить, но девушка продолжала плакать и что-то неразборчиво лепетать, протягивая тонкую руку в сторону призрака. Вэй Ин, полюбовавшись на это пару фэней, попросту нажал на открытой шее несколько акупунктурных точек, погружая крестьянку в принудительный сон и останавливая сильнейшую истерику. Цао Мяо на столь неучтивый жест темного заклинателя лишь благодарно кивнула, со щемящей нежностью и болью глядя на младшую родственницу.       С рук на руки передав бессознательную девушку одному из адептов клана Цзян, в котором обе сестры Цинь решили остаться в качестве помощниц на кухне, Вэй Ин гибко встал и решительно отряхнул подол простого черного ханьфу, подходя к призраку и глубоко кланяясь. В его руках обосновалась Чэньцин, и Цао Мяо приветливо улыбнулась и шагнула навстречу, осознавая, к чему идет дело.       — Дева Цао, молодая госпожа Цинь, позвольте мне помочь вам переродиться? Этот заклинатель искусен в темных заклинаниях и ритуалах, вам совсем не будет больно. Этот Вэй проведет все положенные обряды по совести, и душа молодой госпожи сможет легко переродиться в новом теле.       Цао Мяо поклонилась молодому мужчине так низко, что концы ее волос подмели пол в зале суда. Знаками указав на Июэ, девушка сложила руки на груди, без слов умоляя заклинателя позаботиться о подруге.       — Мы не дадим им пропасть, я клянусь. Обе девушки останутся на попечении Юньмэн Цзян, — понимающе кивнул Вэй Ин, и Цао Мяо расцвела на глазах, с надеждой, облегчением и радостью глядя на черную флейту в руках заклинателя.       Вэй Ин поднес инструмент к губам, и по главному залу скромного мелкого клана в подчинении Ланьлин Цзинь, спешно переоборудованному в зал суда, прокатилась сложная и многогранная мелодия, похожая одновременно на частный летний дождь и завихрения зимней вьюги. Цао Мяо улыбалась так светло и счастливо, будто ей признавались в любви, а не развеивали ее нынешний облик по ветру. Глаза призрака светились облегчением и признательностью за раскрытое преступление, лицо разгладилось, делая и без того красивую девушку совершенно очаровательной и милой. Цао Мяо вскинула руки вверх, подчиняясь взлетевшей на октаву мелодии черной флейты, истончилась и растаяла в воздухе.       К ногам Вэй Ина беззвучно упал маленький черный мешочек с ярко-желтой вышивкой, являвшийся «сердцем» призрака и позволивший ей отходить так далеко от места упокоения. Даже не расспрашивая Цинь Июэ, Лань Сичэнь мог сказать, что именно старшая дева Цинь подарила данную вещь Цао Мяо, скорее всего, еще при жизни, а затем отнесла на могилу к усопшей, подпитывая призрака эманациями неподдельной скорби и сожаления.       Вэй Ин наклонился, достал из-за пазухи специально усовершенствованный огненный талисман и принял из рук прислужника местного клана толстый серебряный поднос, чтобы ничего случайно не поджечь во время последнего этапа очищения. «Сердце призрака» послушно вспыхнуло вместе с талисманом, но до конца не сгорело — дружеские чувства Июэ и Цао Мяо были настолько сильными, что обычный искусно вышитый мешочек для денег превратился в достаточно могущественный темный артефакт, поэтому Вэй Ину пришлось доставать второй талисман и повторять процедуру, пока на подносе не остался совершенно безвредный темный жирный пепел.       Усянь обессиленно качнулся с пятки на носок и мягко улыбнулся в ответ на встревоженные взгляды мужа, Сичэня и Цзян Чэна. Несмотря на то, что молодой заклинатель всячески укреплял золотое ядро, доставшееся ему от Мо Сюаньюя, оно все еще было недоразвито, слабо и требовало повышенного внимания и длительных медитаций после применения даже слабеньких очищающих ритуалов.       — Я в порядке. Спасибо господам заклинателям за честный вердикт, — Вэй Усянь уважительно поклонился в сторону судей, сидящих в ряд на небольшом возвышении, на котором раньше находилось кресло главы малочисленного, но крепкого и древнего рода Чжан.       — Эти заклинатели благодарят старейшину Илина за помощь с устранением призрака, — отозвался пожилой мужчина, занимающий лидирующее место среди судей после Цзинь Лина. Сичэнь смутно помнил этого человека, кажется, его фамилия была Ли, он отвечал за поставки свежих фруктов в Ланьлин Цзинь и несколько раз пересекался с Первым нефритом на межклановых советах.       После суда мужчины чуть ли не хором отказались от ужина, предложенного радушным и круглолицым хозяином поместья, предпочтя несколько шичэней полета на мечах до Гусу. Обратная дорога пролетела куда веселее и быстрее благодаря неугомонному и болтливому Вэй Ину, во время пути до хрипоты травящему байки о своей жизни на Илине и в Юньмэн Цзян, и коротким, колким репликам Цзян Чэна, волне-неволей вовлеченного шисюном в диалог.       До Гусу Лань заклинатели долетели уже в сумерках. Жители клана, зажигающие фонари и торопящиеся с завершением дел до отбоя, приняли Цзян Чэна как родного, кланяясь ему с таким же уровнем уважения, как и Вэй Ину — Саньду Шэншоу специально прилетел вместе с Сичэнем, чтобы лично отстаивать их отношения перед непреклонным, как столетний дуб, Лань Цижэнем. Заклинатели, весело переговариваясь и на ходу отбиваясь от любопытного молодняка клана Лань, прошествовали к покоям старейшины Лань, находящимся неподалеку от цзинши Сичэня, еще по пути в Гусу приняв непростое, но важное решение рассказать шифу о возникших чувствах сразу по прибытии.       — И вот иду я по Цайи, а там… — Вэй Ин осекся на полуслове, широко распахнутыми глазами глядя на Не Хуайсана, как ни в чем не бывало выходящего из скромного домика Лань Цижэня, окруженного со всех сторон слабо шелестящей бамбуковой рощицей. Глава Цинхэ Не, облаченный в свои привычные серо-зеленые клановые цвета, незнакомо, мягко и тепло улыбался, словно смакуя приятные воспоминания. Весь его вид — умиротворенный и счастливый — говорил о том, что заклинатель прекрасно провел время и абсолютно доволен прожитым днем.       Однако, заметив живописную компанию из четырех замерших посреди дорожки заклинателей, трое из которых были его одногруппниками во время обучения в Гусу, мужчина неловко замер на середине движения, отводя взгляд, вспыхивая скулами и начиная теребить поясную подвеску — его неизменный веер, за которым хитрец и кукловод вечно прятал настоящие эмоции, как назло, куда-то запропастился.       — Ой, и вы тут… А мы вас только завтра ждали… — наконец выдавил Хуайсан, затравленно озираясь в попытке найти быстрый и надежный путь отступления.       Из домика меж тем быстро вышел Лань Цижэнь, с головой погруженный в какой-то свиток. Во второй руке пожилой, но все еще крепкий и весьма привлекательный мужчина нес потерянный веер главы Не. Хуайсан трусливо зажмурился и обнял себя руками, осознавая неизбежность столкновения и возможные последствия. Старейшина Лань совершенно спокойно дошел до Незнайки и оплел его за талию рукой, по-домашнему мягко прижимая узкую спину низкорослого мужчины к своей груди.       — Опять забыл у меня свой веер, непослушный мальчишка! Неужели так сложно не раскидывать свои вещи по всему дому? Мои племянники совсем не дураки, что бы ты там о них ни думал, — проворчал Лань Цижэнь своим привычным строгим голосом, обкатанным на десятках учеников Гусу Лань. Он все еще оставался погруженным в чей-то отчет, но его тяжелая рука, привычная к мечу и гуциню, плотно и по-хозяйски обхватывала болезненно-тонкий стан Хуайсана, не оставляя места для иных трактовок отношений двух заклинателей.       — С-сянгун*… — обреченным голосом проблеял Хуайсан, расстроенно поджимая тонкие губы и жмурясь до появления глубоких морщинок у глаз.       — Ну, чего тебе, недоразумение? — Лань Цижэнь наконец оторвался от своего свитка и с тихим нецензурным возгласом, коего никак нельзя было ожидать от прославленного старейшины и уважаемого учителя, отшатнулся, отпуская Хуайсана. Но отступать и оправдываться было уже слишком поздно, и мужчина обреченно прикрыл глаза, признавая поражение.       Его впалые скулы окрасились легким румянцем, когда ошарашенные взгляды племянников и Ваньиня, а также радостный и горящий предвкушением — Вэй Усяня, скрестились на тонких, измазанных в чернилах и краске пальцах Хуайсана, инстинктивно вцепившегося в рукав старшего заклинателя.       — И давно вы так? — светским тоном спросил Вэй Ин, открыто подмигивая слегка покрасневшему от неловкости Цзян Чэну, на что получил типичное для главы Цзян закатывание глаз и сдавленную просьбу «вести себя прилично».       — Нет. Недавно. Вэй-сюн, мы просто…       — Не-сюн, я отсюда вижу специфические следы налобной ленты Гусу Лань у тебя на запястье, — хитро усмехнулся Вэй Ин, и теперь уже Хуайсан покраснел до корней волос, спешно натягивая длинные рукава по самые кончики пальцев.       Юное и привлекательное лицо Вэй Усяня украсила воистину демоническая усмешка. Темный заклинатель окинул старейшину и друга проницательным взглядом и походя заметил, обращаясь то ли в сторону супруга, то ли в сторону Цзян Чэна, которые стояли позади него на дорожке плечом к плечу:       — Разумеется, увидеть руки Не-сюна я не мог из-за длины его рукавов, но реакция показательна, не находите?       — Мн, — подтвердил Ванцзи, обжигая дядю взглядом, в котором легко читалось «а против моего брака, шифу, вы упирались, как могли». Лань Цижэнь обессиленно склонил голову, признавая окончательное поражение, и решительно взял Незнайку за руку, переплетая их пальцы в прочный замок.       — Ну и чего ты хочешь, невозможное дитя? — страдающим голосом уточнил мужчина у Вэй Ина, сияющего от удовольствия и предчувствия успешной грандиозной шалости. Он как никто другой знал степень проницательности, упрямства и настойчивости знаменитого старейшины Илина и легко просчитал, что откупаться придется существенными уступками.       Хуайсан, почувствовав молчаливую поддержку партнера, неприметным и плавным движением перетек ему за спину, практически полностью скрываясь за рослым и статным, как и все Лани, мужчиной. Лань Цижэнь маневр младшего оценил, чуть осуждающе фыркнул в бородку, но ответственно прикрыл Незнайку собой, позволяя спрятаться от слегка осуждающих взглядов Ванцзи и Ваньиня.       — Мой шиди и ваш старший племянник — чжицзи. Сычжуй и Цзинь Лин — чжицзи. Разрешите им провести свадебные обряды, и я никогда и никому слова не скажу о вашей связи с Не-сюном, — со стороны Вэй Ина это была серьезная уступка. Темный заклинатель просто ради удовольствия мог годами подкалывать и изводить бывшего соученика и даже самого старейшину, припоминая им эту внезапно обнаруженную связь и ее последствия, но осознанно отказывался от развлечения в угоду счастливой жизни приемного сына, племянника, шиди и зятя.       Сичэнь очень высоко оценил этот порыв, сделав мысленную зарубку сполна отблагодарить Вэй Ина после разрешения всей ситуации.       — Ты хоть понимаешь, что мне старейшины на это скажут? — устало выдохнул Цижэнь, терпеливо позволяя тонким пальцам Хуйасана теребить край рукава его темно-синего верхнего ханьфу.       — По поводу наследников не беспокойтесь, есть одна мысль, никаких темных обрядов, клянусь жизнью, — хищно сверкнул глазами Вэй Усянь и поднял руки вверх в универсальном жесте «я сдаюсь».       Лань Цижэнь мгновенно подобрался, словно гончая, почуявшая след добычи. Его взгляд на несколько мяо устремился к спрятавшемуся за его спиной заклинателю, и совсем нетрудно было догадаться, что вскоре он попросит Хуайсана тоже обзавестись легальным наследником, ведь у Незнайки до сих пор не было не то что жены, но даже простой наложницы.       — Я не буду. Не смогу. Только вы, сянгун… — жалко проскулил в ответ Хуайсан и обнял старейшину со спины, вжимаясь в него всем телом.       — Ну чего ты? Прекрати реветь. Я не позволю никому другому к тебе прикоснуться, я обещаю, — старейшина с трудом выпутался из тонких, но сильных рук, оплетших его тело, словно виноградная лоза, и полностью обернулся, крепко обнимая расстроенного и подавленного Хуайсана. — Перестань, плакса. Ты — глава одного из Великих кланов, а ревешь, как молодая избалованная госпожа, не получившая желанную игрушку.       — Сянгун — не игрушка, — покачал головой Хуайсан, прикрывая спину Цижэня своими рукавами. — Я же могу быть только вашим?       — Можешь. Конечно, можешь, негодник, — Лань Цижэнь собственническим движением, ужасно напоминающим жесты Лань Чжаня по отношению к Вэй Усяню, привлек Хуайсана еще ближе, утыкая его лицо в свою одежду. Незнайка немного расслабился и выдохнул куда-то в шею старшему, роняя дорогой веер в пыль дорожки и сгребая ткань на лопатках Цижэня в горсти.       — Горе мое глупое, — ласково проговорил Цижэнь, проводя по растрепанным волосам главы Не со щемящей нежностью, которую никто и представить себе в нем не мог. Уж слишком отличался этот влюбленный и чуткий мужчина от устоявшегося образа неподкупного и сурового наставника.       Глядя на замерших в тесном переплетении мужчин, Сичэнь почувствовал легкий укол ревности и зависти — Лань Цижэнь от всей души любил обоих племянников, но никогда не позволял ни себе, ни им слабости и проблесков душевного тепла. И все же, в силу занимаемого долгие годы положения и особенностей воспитания и клановых традиций, Первый нефрит легко мог понять и представить прорву нерастраченной нежности, любви и ласки, живущую в глубине души отстраненного и грозного наставника. На шифу Лань Хуань не злился, он лишь по-хорошему завидовал Хуайсану, на которого полноводной рекой пролились чувства Лань Цижэня, да от всей души желал мужчине, заменившему ему отца, счастья на выбранном пути.       — Ну хватит, хватит, перестань реветь, негодник, а то запрещу появляться в Гусу, — позволив избраннику несколько фэней слабости в своих утешительных объятиях, Лань Цижэнь потихоньку вернулся в образ строго учителя.       Хуайсан часто закивал, первым отстранился и быстро вытер слезы, стараясь не смотреть на мокрое пятно, оставшееся на плече бывшего наставника в том месте, где его лицо соприкасалось с одеждой старейшины. Лань Цижэнь отступил на шаг, наклонился и подобрал веер, отряхивая его от пыли и вручая Незнайке.       — Пойдемте в дом, поговорим спокойно, — пригласил мужчина, проведя рукой в сторону своего жилища.       Вэй Усянь на ходу подмигнул Цзян Чэну и Сичэню, крепко, по-родственному обнял неподдельно смутившегося Хуайсана и первым последовал за шифу, виляя бедрами и едва не подскакивая от радости, что конфликт удалось разрешить так быстро и просто.       

***

      После долгих колебаний, прений, споров и задушевных бесед, Лань Цижэнь дал добро на заключение брачных союзов между Цзян Чэном и Сичэнем, а также между Цзинь Лином и Сычжуем и даже помог продавить эти решения через советы кланов. И хотя старейшины кричали, ругались и осыпали мужчин проклятиями или и вовсе игнорировали их существование, свадьбы все же удалось провести. Пусть торжества и вышли семейными, скромными и тихими.       Решаясь на этот рискованный и нарушающий все мыслимые и немыслимые традиции шаг, заклинатели и представить себе не могли, что уже спустя какие-то пять лет будут летать друг к другу в гости на мечах не ради дипломатических договоров, межклановых советов и традиционных семейных торжеств, а чтобы вдоволь повозиться с любимыми племянниками и надарить подрастающим детям кучу подарков.       Отдельной историей, достойной настоящего эпоса, стал переезд Лань Цижэня в Цинхэ Не после скомканного и быстрого свадебного торжества. Впечатлительный Вэй Ин еще долго ходил, как пришибленный, переваривая образ строгого и статного старейшины Лань в полупрозрачной красной фате и традиционном свадебном ханьфу, а старейшины Цинхэ и вовсе потеряли дар речи, обнаружив на пороге новоиспеченного супруга их главы, о появлении которого их никто заранее не уведомил. Цижэнь, конечно же, долго обижался на Хуайсана, ловко подменившего всю официальную межклановую переписку, но со временем смирился, оттаял и простил хитреца, беспрекословно помогая ему с управлением кланом и официальными бумагами. А там и кроха Не Янь появился, и Вэй Ин, не удержавшись, сделал очень точный и красивый портрет старейшины, держащего на руках новорожденного мальчишку так, словно тот был величайшим сокровищем в его жизни.       Лань Чжань, успешно обменявшийся должностями с Сичэнем, и Вэй Ин — любимец Юньмэна и частый гость Нечистой Юдоли — сообща растили двоих: старательного и послушного двухлетнего мальчика по имени Лань Синь с холодным взглядом и аристократически правильными чертами лица и непоседливую, юркую девочку с солнечной улыбкой, звонким смехом и врожденным шилом в одном месте, не дающим ей спокойно усидеть в пеленках или на руках у кормилицы. Сичэнь все предсказал верно — не прошло и года после рождения первого ребенка, как «наложница» Лань Чжаня понесла вновь, а Вэй Усянь весь срок беременности ходил вокруг девушки, как кот вокруг кринки со сливками, и разрыдался до икоты, когда радостный и похорошевший Вэнь Нин вручил ему заботливо завернутую в чистые пеленки Лань И.       Цзинь Лин и Сычжуй все же заключили брак, буквально выгрызая разрешение на него у советников своих кланов, но с наследником не торопились, занятые совершенствованием золотых ядер и наведением порядка в улье злющих ядовитых шершней, по какому-то недоразумению зовущемся Великим кланом Ланьлин Цзинь. Однако нынешний хозяин башни Кои никогда не упускал возможности прилететь или приехать с родственным визитом в дорогой его сердцу Лянь Хуа и благоговейно прислонить обе руки к растущему животу Мо И Хань, с сильнейшим трепетом и детским восторгом ожидая появления кровного наследника Юньмэн Цзян — Цзян Чэн быстро сдался уговорам шисюна и Сичэня, тем более, богатый опыт возни с младенцами у него имелся.       — Ты доволен, мой лотос? — Лань Сичэнь, сразу после свадьбы сложивший полномочия главы клана и переехавший в теплый, дружелюбный и удивительно яркий и живой клан Цзян, подступил к супругу со спины, наклоняясь и оставляя на виске Саньду Шэншоу мягкий, домашний поцелуй, на которые не скупился с самого первого дня совместной жизни.       — Да, вполне, поставки обещают быть очень качественными, спасибо, что помог заключить союз, — рассеянно отозвался Цзян Чэн, хмурясь и сосредоточенно перебирая свитки, в обилии устилающие его рабочий стол.       Сичэнь хмыкнул и заговорщицки переглянулся с вышивающей в уголке Мо И Хань, которая вынашивала ребенка от Цзян Чэна и потому была особенно опекаема всеми жителями Лянь Хуа. Девушка с первого взгляда понравилась всей семье: смешливая, сообразительная, с явными способностями к врачеванию и точным наукам, обладающая довольно развитым золотым ядром, с пониманием и терпением отнесшаяся к специфической просьбе двух лидеров кланов и пережившая несколько неудачных попыток введения семени — Сичэнь был искренне благодарен небесам за такой дар и саму возможность в скором времени подержать на руках родного ребенка своего дорогого Ваньиня — до положенного срока ходить И Хань оставалось меньше луны.       — Я люблю тебя, — произнес мужчина тихо, но искренне, за годы супружества отогревшись в страстном и ярком огне чувств главы Цзян и научившись без обиняков и иносказаний говорить самые важные и нужные слова.       — И я тебя, гэ, дай только досчитаю, и покажу, как сильно, — Цзян Чэн вынырнул из бумажек, поймал руку Сичэня и мазнул по ней губами, на несколько томительных мгновений задерживаясь взглядом на губах супруга. Сичэнь светло улыбнулся и понимающе кивнул, соглашаясь подождать, затем отошел к окну, где специально для него пристроился небольшой стол с принадлежностями для живописи.       Узнав о его юношеском увлечении, Ваньинь охотно поддержал возвращение на эту стезю, накупив счастливому и смущенному Сичэню великое множество дорогих и качественных кисточек, бумаги и чернил. Удобно усевшись за столиком, Лань Хуань прищурился на профиль мужа и решил изобразить очередной его портрет, который наверняка сразу после окончания работы попадет в тщательно оберегаемую коллекцию Цзян Чэна.       Теперь, имея за спиной надежный тыл в виде семьи и племянников, Лань Хуань твердо знал, что любую беду можно пережить, что его никогда больше не оставят наедине с пугающими демонами прошлого, и что любой кошмар будет немедленно изгнан ласковыми губами, твердыми руками и надежными объятиями его уверенного, решительного и властного мужа. В душе мужчины, обрастая панцирем уверенности и спокойствия, расцветало стойкое и теплое ощущение безбрежного счастья.       Сегодня. Завтра. Через луну. Через год. Навсегда.