мурчащие лосики.

- шура, а я ничтожество? - саша бормочет тихонечко, пока возится руками в тесте и муке, стараясь придать ему правильную консистенцию и нужный вид. на лице почти что ноль эмоций. у человека, который может спрашивать такое с серьёзным лицом и самым спокойным тоном в голосе, точно едет крыша, шура в этом убеждён. ничего ведь не происходит, абсолютно. сейчас всё просто прекрасно, где зачаток такой мысли, откуда она вообще могла взяться? леонтьев и сам не знает, откуда у него в голове такие вещи берутся. но, когда всё-таки они откуда-то вылезают, он их озвучивает. без особого энтузиазма, конечно, но раз уж обещал быть честным со старшим, значит он таковым и будет. - чего? - шура снова не может поверить в то, что он слышит. снова этот вопрос, снова неожиданно, в самый странный момент. он надеется, что ему послышалось, что саша спросил про какую-то фигню, а у щиголева просто уши неправильные, услышали не то, ну, с кем не бывает. потому и переспрашивает, надеется, что просто показалось. он смотрит на леонтьева, тот ведь стоит совсем близко, они же только что просто в тишине занимались пельменями, какого чёрта? на этот вопрос шура тоже не знает ответа. он видит сашу сосредоточенным, но его целомудрие не внушает спокойствия поручику. щиголев до сих пор не понимает, что у этого юноши в голове. - я ведь ничтожество, правда? - сашка костяшкой пальца осторожно тычет себе в переносицу, чтобы поправить широкие очки, ведь руки у него в муке, не хочется пачкать оправу и своё лицо. щиголеву не послышалось, и это действительно ужасно ощущается. лучше бы саша спросил что-нибудь о пельменях. но нет, он снова спрашивает это. поручику этот вопрос терзает душу, он еле как воздерживается от бессильного вопля. нужно ведь не кричать сейчас, нужно ответить на поставленный вопрос. - нет, это не правда, - сердце обливается кровью, шура обходит своего партнёра, обнимает его сзади одними запястьями, чтобы кисти рук, испачканные тестом и мукой, не заморали чужую одежду. пальцы начинают даже как-то дрожать в отчаянии, хочется что-нибудь сделать, чтобы эта ужасная мысль, приследующая сашку по пятам на каждом шагу уже длительное время, исчезла из его головы, но нет, она всё никак не хочет оттуда выбираться. саша стоит и продолжает спокойно замешивать тесто, а потом начинает осторожно раскатывать его в тонкий лист. он так свыкся с этой мыслью, что она его уже не шибко колышет, не сбивает с толку. но страшнее всего, что действия и слова шуры не способны убедить в обратном. щиголев чувствует себя как-то жалко, потому что никак не может повлиять на то, что заложено недоброжелательной рукой в голову и сердце саши. - ты так думаешь? - леонтьев чуть оборачивается назад и с любопытством смотрит в карие глаза, на которых едва-едва не проступают слёзы сожаления. тот кивает в ответ, - даже если я заплачу сейчас, я не стану ничтожеством? - и шура снова кивает, так медленно, сдержанно, очень уверенно. в саше говорит кто-то другой, но точно не он сам. это его комплексы, страхи, ненависть, которую к нему обращали окружающие, унижения от других людей, что впитались в кору мозга, въелись в память и ушли в бессознательную, чтобы поселиться там на веки вечные. саша ведь не станет плакать сейчас. нет причин. он просто уточняет. а вот шура чувствует себя так, словно прямо сейчас разрыдается на этом самом месте. - ты никогда не станешь для меня ничтожеством, - шура знает, что эти слова бесполезны, но он всё-равно выдавливает из себя хоть что-нибудь, только бы не молчать. он не может сказать что-то лучше, может лишь прижаться щекой к чужой лопатке, вдохнуть запах с серого свитера, согнуться в спине, зажмуриться, грустно улыбнуться и молиться беззвучно, чтобы сашка поверил ему, чтобы хоть немного задумался над словами барабанщика, - знаешь, настоящие ничтожества ведь не лепят таких вкусных пельменей, - хочется взреветь, но нельзя, нужно хоть пошутить, чтобы леонтьев не думал, что этот вопрос серьёзный слишком или причиняет боль, иначе в следующий раз уже не спросит, и не получит даже никакого искреннего убеждения в обратном. шура с ним как с ребёнком. потому что такой вот дурацкий подход работает, хоть и едва заметно, но он работает. если щиголев станет слишком серьёзным, то лосик оставит самого себя один на один с таким вот твёрдым убеждением: "я ничтожество." - правда? - саша улыбается. а поручику хочется рыдать. губы так робко дрожат, слёзы проступают всё-равно, он их старательно прячет, отворачивается, утыкается носом в тёплый свитерок и молчит какое-то время, чтобы не дать себе всхлипывать. он слишком эмпатичен к этому парню. кажется, что совсем умом тронулся, но осознание всего того, что саше пришлось пережить, не может вызывать другой реакции. а эти спонтанные вопросы - лишь результат чужих трудов. одно из множества последствий. мир обошёлся с леонтьевым слишком плохо, от этого и болит так в груди у шуры, который его сердечно любит. - конечно правда, лосик. лепи пельмешки, - шура жмурится так беспомощно, но слёзы высыхают, вдруг становится легче, даже улыбка проступает. в конце концов, он же сам спас сашку от всего, что могло ему грозить, теперь уже всё позади, всё в порядке, всё будет хорошо, все ужасы и страхи закончились. больше с сашей ничего плохого не произойдёт. поручик ведь собственноручно задушит каждую тварь, что посмеет ещё хоть раз тронуть гитариста. он больше не позволит этому злобному миру причинять боль человеку, которого он сейчас обнимает изо всех сил. дальше будет лучше. они справятся. и саша скоро перестанет задавать такие вопросы. ведь теперь у него есть ещё одна причина таковым себя не считать. их наберётся достаточно в какой-то момент и он вовсе забудет о том, чтобы вот так неосторожно называть себя ничтожным. а поручик терпеливо будет искать эти причины для него каждый раз даже в таких вот глупых вещах, как пельмени.