мурчащие лосики.

в академии в столь поздний час было пусто и тихо, но если внимательно вслушаться и затаить дыхание, можно было уловить тихий стук невысоких каблуков туфель о деревянные ступени лестниц, различить скрипы старинной древесины и совсем тихие, едва заметные голоса, сливающиеся в неразборчивый шёпот. так бывает только вечером и ночью, в светлое же время суток помещения кишат самыми разными громкими звуками, способными оглушить. а с наступлением темноты в коридорах загораются свечи, воздух насыщается теплом от них и запахом плавленного старого воска. в академии за счёт этого всегда пахнет как-то по-особенному, необычно и приятно. находиться здесь - значит прикасаться к древности, всем своим телом погружаться в неё. раньше в этом здании было графское поместье, с тех времён многое изменилось, но и многое осталось в своём привычном первозданном виде. администрация академии решила не переделывать на новый лад то, что можно было успешно отреставрировать. отсутствие новых веяний в здании очень благоприятно сказывалось на учениках. это возвышало буквально каждого, кто хоть раз входил в это здание, душой можно было прочувствовать каждый уголок, сродниться с ним, ощутить себя частью того самого времени, когда графов было пруд пруди. почувствовать себя человеком, причастным к высокой и ценной крови. чёрное фортепиано в библиотеке, пожалуй, единственный предмет, способный издать звук, который будет громче привычных скрипов, способен разрушить тишину и посеять смуту, разнести её по всему зданию, чтобы каждая стена содрогнулась и пошатнулась невольно, чтобы поместье ожило, завибрировало, налилось складной и звучной мелодией, задышало. шура смотрел влюблёнными глазами на то, как медленно сползали сашкины очки на самый кончик носа, в то время, как он старательно и сосредоточенно играл requiem в ре миноре. леонтьев никогда не волновался о том, что своей игрой нарушает чей-то покой. преподаватели разрешали им двоим оставаться в библиотеке на ночь для занятий и подготовки к проектам, а это значит, что он вполне имеет право играть с такой громкостью, с какой пожелает. в это он вкладывает часть своей души, часть эмоций, часть страданий, часть своей боли. это, пожалуй, единственное, куда он может излить всего себя, единственное, что делает жизнь чуточку легче. ему нравится играть громко, да так, чтобы пальцы немели и болели, нравится размашисто перемещать руки по клавишам, ритмично стучать по ним, нервно бросая свои руки то в одну, то в другую сторону. в такие моменты шура подходит сзади, перед этим освободив руки от тонкой свечи и поставив её на небольшой столик с книгами, сжимает в руках сашкины плечи, сминает ткань кофейной рубашки и терпеливо ждёт, когда леонтьев закончит. он слушает, каждый раз одно и то же, будто слышит этот requiem первый раз в жизни. шура очередной раз подмечает новые нотки, новые эмоции, ведь это произведение никогда не звучит из-под сашкиных пальцев одинаково. до мурашек интересно, когда тот снова добавляет что-то новое, что-то своё в игру, это звучит необычно. и никто другой не сможет так сыграть. а ещё у саши неповторимо мерцают глаза в свете от маленького пламени, как ничьи больше глаза бы не засверкали. - ты такой красивый, когда играешь, - едва слышно бормочет щиголев ему на ухо, когда саша играет завершающие аккорды. леонтьев каждый раз посвящает это произведение своему любимому человеку, и шура с душевным теплом и трепетом принимает это. ему лестно быть причиной шумной бури в чужой душе. лестно слышать, как ураган из чувств захлёстывает сашу, проходит через его худые и изящные руки к клавишам, они проваливаются под пальцами, вызывая низкий звон толстых струн. шура его осторожно целует прямо за ушком и по привычке спускается к шее, где уже давно не сходят и всё алеют следы от его постоянных жадных и требовательных поцелуев. если сашин язык любви - музыка, то шура проявляет её интимной тактильностью под покровом темноты. библиотека пустая, ни одной живой души в округе, он может позволить себе требовательно впиваться зубами в чувствительную кожу, чтобы потом смотреть на то, как она медленно покрывается новыми пятнами. потом шура будет собственноручно заботливо замазывать и маскировать свои отметины на этой нежной шейке, чтобы никто их не увидел. преподавателям незачем знать, от чего в последнее время так понизилась успеваемость у самого лучшего студента академии. а завистливым однокурсникам тем более незачем смотреть на россыпь алых следов безудержной, чистой, порывистой любви, которая затянула в свой омут двоих парней и не собиралась отпускать. они поддались соблазну, рискнули, отдались друг другу до конца, им не хотелось принадлежать даже самим себе, они желали быть подвластым только любимому. узнай кто третий об их искрящейся любви - она бы точно сгорела до тла и просто погасла. посторонние её могли бы потушить насильственным способом. но пока они вдвоём берегут их огонёк, не показывая его никому, им кажется, что тот будет гореть вечно. щиголев был готов вечно целовать эти пальцы, которые каждый вечер ради него так умело перебирали черно-белую клавиатуру фортепиано, принуждая её играть именно то, что ему хочется. инструмент беспрекословно подчинялся и никогда не перечил человку, которого пора бы уже считать хозяином. он один мог на нём играть, хотя фортепиано было не совсем правильно настроено, поплыло где-то на пол тона вниз, но в целом строило. умение играть на таком инструменте досталось саше от любимой матери, и он был очень предан своему дару, которому наконец смог найти применение. он готов был стирать свои пальцы в кровь, только бы его мелодия продолжала литься, непрерывно и сладко, словно весенний ручеёк, приглашая к себе самого важного слушателя. шура был единственным человеком, для которого лились эти волшебные ноты по вечерам при тусклом свете немногочисленных огоньков. шура называл эти пальцы самыми лучшими в академии и пытался внушить саше, что тому стоит играть что-то на важных мероприятиях. за фортепиано на сцене обычно садились такие неумёхи, если сравнивать их с сашей, что после этих вечеров, проведённых с ним наедине, щиголев не мог слушать их излишества, затыкал незаметно уши и жмурил глаза. ему становилось хорошо, когда он представлял себе, как его сашенька однажды сядет на это место, сядет за инструмент перед огромным множеством слушателей, как он покажет им, что такое настоящая музыка. но леонтьев на такие предложения и убеждения только смущённо фыркал, нелепо поправлял очки и молча улыбался. ему незачем играть на сцене перед толпой. ведь хоть так, хоть эдак, пусть бы на него хоть весь мир посмотрел в такое мгновение, он всё-равно будет играть только для шуры и лучше него никто не сможет прочувствовать значение сашиной чарующей музыки. шура всегда приказывал любимому беречь свои руки как можно лучше, не перенапрягать, не носить тяжести, на ранить их ни в коем случае. он брал его ладони в свои и заботливо, бережно смазывал их кремом перед сном, чтобы кожа на утро была бархатистая и мягкая, как шёлк. он целовал эти руки, преклонялся им, молился им, он их любил. и сашу любил. кажется, всегда любил его, сколько себя помнил. всё, что было до их встречи, до академии, стёрлось и кануло в пучину небытия, этого всего с шурой не было, каждое воспоминание звучит так нереалистично. зато саша вполне реален, и с ним щиголев будто бы знаком целую вечность. с этим тихим, серьёзным, скромным и собранным парнем, в которого он влюбился по уши с самой первой их встречи. так сильно он ещё никого не любил. так сильно он ещё никого не берег. в библиотеке пахнет пылью и старинной бумагой, леонтьев безвольно и плавно опускает руки на клавиатуру, глубоко вдыхает приятное амбре полной грудью и закрывает глаза. шура целует его шею и ключицы так страстно и яростно, что по коже растекается жар, леонтьева будто лишили всякой воли, он не может даже позволить себе шелохнуться, только бы эти поцелуи не закончились и тянулись ближайшую вечность. пламя свечи едва подрагивает под порывами слабого сквозняка. саша в эти моменты такой же чувствительный, как и этот махонький, крохотный огонёк. иногда леонтьев жалеет о том, что шура не вампир. тогда тот мог бы глубоко вонзить в его шею свои острые зубы, впиться в неё и медленно, плавно испивать его кровь, упиваться ею. саша отдал бы ему всю кровь, что только есть в его теле, он был бы рад стать частью тела шуры, хотя бы в виде красной жидкости, что течёт по его венам, побывать таким образом в теле щиголева. он рад потеряться в нём, раствориться и слиться с его телом. но у шуры нет ни клыков, ни красных глаз, он не рычит и не вонзает острые зубы в молочную кожу, он лишь оставляет свои следы на ней, осторожно и бережно, избегая причинения болезненных ощущений. ему не нужна кровь, ему нужен сам саша, целиком, весь. и он снова делает его своим, оставляя эти отметки.