мурчащие лосики.

"обещай, что не будешь ловить меня" было в этих словах что-то глубже, чем их первичная и привычная суть, нечто очень важное, сокральный смысл, который ускользал прямо из-под носа каждый раз, когда юноша вновь о них вспоминал. казалось, он не мог докопаться до истины только по одной причине - не видел перед собой ничего. всё размывалось через проступающие на глазах слёзы. с каждым разом становилось всё труднее вновь прокручивать в памяти эти слова. мерещилось, что леонтьев в моменты погружения в воспоминания берёт в руки массивную бабину с плёнкой и раз за разом просматривает её содержимое как кинофильм, но с каждым разом этот краткий миг становится в его памяти всё страшнее и воспринимается чуть более болезненно, чем в прошлый раз. наверное, когда-нибудь ему не хватит сил даже на то, чтобы поднять эту бабину снова и поставить её в свой воображаемый проектор. расплачется ещё когда будет держать её в руках. последний, прощальный поцелуй грубо и нещадно обжёг ему губы. наверное, это нормально, когда прощаются навсегда. горячее дыхание будто отпечаталось на его собственных губах, оставив там свой след. это непоправимо, кажется, его невозможно сгладить, невозможно от него избавиться и забыть, он всё-равно останется навсегда. это ведь не физический след. снаружи его совсем не видно, неворуженным глазом никто бы никогда и не заметил. но леонтьев ощущает этот отпечаток на ментальном уровне, что бы с ним ни было, на своих губах он чувствует чужие, и ему сложно себя пересилить, на сердце так тяжко становится, когда он пытается заставить себя забыть. это фантомное ощущение - воспоминание о поцелуе, подаренном уже мёртвым человеком. дорогим ему человеком. саша просто не может приказать себе забыть о нём, ведь такого поцелуя больше не случится. это всё, что у саши осталось. помнится, какими глазами шура смотрел на птиц, пархающих где-то там, высоко. во взгляде проступали нотки светлой зависти, нотки искренней веры в то, что он сам тоже однажды так сумеет. ведь ему так хотелось стать таким же свободным. и лететь. парить над землёй и смотреть свысока на всё сущее, что могло бы показаться выжным человеку, не имеющему крыльев. смотреть на всё то, что создавало ему тягости ранее, но уже с абсолютным безразличием. птицам ведь так всё-равно. щиголев выгравировался у сашки на сердце, будто паяльником по древесине, так отчётливо и при этом так болезненно. он отпечатался в памяти, как абсолютно молчаливый парень, настолько замкнутый, настолько скованный, что разговорить его почти никогда не удавалось. нет, право, шура мог тараторить хоть несколько часов подряд, но он всё болтал о пустом, бессмысленном, всё скрывал от саши что-то значущее и важное, умалчивал какую-то истину. саше казалось, что он что-то терпел. притерпевал многочисленное колличество раз. с чем-то пытался смириться, или, может быть, старался вовсе о том не думать. он молчал о чём-то таком, чего леонтьеву уже не разузнать никогда. тёзка унёс это с собой, все его тайны, его мысли, его страхи и боль погибли в тот день вместе с ним. саша растерянно смотрел на него в те несколько секунд, которые теперь ему снились в самых ужасных кошмарах, после которых он просыпался в газированом поту и пил холодную воду. теперь это воспоминание - самое страшное, но вместе с тем самое дорогое на всей его помяти. то, как шура, будто в замедленной съёмке, бежал к краю крыши, как он притормозил на секунду, сделал глубокий вдох, расправил плечи, расслабил руки и так непоколебимо, не раздумывая, будто решился на это действо уже очень давно, упал с самого края. нет, он не спрыгнул. по крайней мере саша не хочет так думать, не хочет верить и говорить, что шура сделал это добровольно, хотя это являлось чистой истиной, от которой не сбежать. леонтьев бы ни за что не успел остановить его, добежать до него, схватить за футболку и поймать, даже если бы попытался. но тогда он замер от шока и не смог поначалу сделать и шагу в ту сторону, где только что стоял такой любимый, такой ценный и дорогой для него человек. он не мог до конца поверить в случившееся. не мог поверить, что тот уже там не стоит, будто исчез, испарился, растворился в воздухе. всё казалось глупой шуткой, розыгрышем, который вот-вот должен закончиться и саше обязательно покажут живого шуру. но этого не происходило. он считал мгновения до конца этого "прикола". отсчитывал громкие и звонкие стуки собственного сердца. но кошмар не развеивался, потому что являлся частью реальности. на окровавленное тело саша так и не смог посмотреть. он стоял у самого края, челюсть дрожала, глаза бегали из стороны в сторону, ноги вдруг стали ватными, а в голове оглушительно зашумело, но он стоял неподвижно и смотрел вверх, в небо. надеялся, что сможет сдержать свои слёзы, но те предательски хлынули, полились тонкими ручьями, обжигая кожу, оставляя после себя блестящий в свете заката мокрый след. опускать глаза вниз просто нет смысла - шуры там больше нет. его просто нет. не существует больше. по крайней мере, на земле точно. саша очень внимательно всматривался в стаи птиц, которые проносились над его головой, он пытался разглядеть в них его, одного единственного, он должен был присоединиться к их общему полёту, стать частью того, о чём мечтал так долго с замиранием сердца. он ведь так хотел иметь свои крылья, так хотел сбежать от всего, укрыться где-то далеко, где будет тепло и уютно им двоим. шура так устал от всего того ужаса, что тяготил его бедную душу. саша уверен в том, что тот вполне заслуживает полётов теперь, после своей гибели, когда он пожертвовал и своим телом, и своей любовью. он ушёл туда, где ему будет лучше, где будет тише и спокойнее. у него получилось, он сбежал от всех, но почему-то не взял с собой сашу, не пригласил туда, где им обоим будет лучше. саша на него за это не сердится. он никогда не сердился, не обижался. даже когда шура цеплялся к нему со своими дурацкими обидными кличками, которые вонзались в сердце, как портновские булавки в синтепоновую подушечку, легко и непринуждённо. но саша молча доставал их, не возвращая хозяину никакого зла. он каким-то образом ещё тогда понял, почувствовал, что мир уже достаточно боли причинил щиголеву. и саше было его действительно искренне жаль, сердце болело за него без особых причин. сколько бы щиголев не притворялся сильным - леонтьеву было ясно с самого начала, что тот уже не выдерживает, не справляется, он на грани, почти всё хорошее, что в нём было внутри, разрушено и разбито. саша искренне сожалел тому, что пришлось наблюдать. а сейчас... сейчас леонтьев уже и сам не понимает, жаль ли ему. сам он, конечно, потерял самое дорогое, что у него было, прямо на его глазах погиб и расстворился в пустоте тот человек, который его касался, который смотрел ему в глаза, который любил его. да, саша уверен в этом. шура его точно любил. саша потерял всё, кажется, даже самого себя. что-то в нём в тот момент умерло, засохло, зачерствело, стало бессмысленным и ненужным в отсутствии щиголева. но после своей гибели тот, наверное, обрёл свой покой, нашёл где-то там, далеко, именно то, чего ему нехватало на земле. в своей смерти он нашёл освобождение. он получил ту самую долгожданную свободу, вырвался из оков и расправил наконец свои крылья. леонтьев прекрасно знал, он был чётко уверен, что крылья у шуры точно есть, просто их не видно, ими нельзя воспользоваться по назначению, их даже потрогать нельзя. но они точно белые, мягкие и очень-очень большие. не может такой человек, как шура, быть без крыльев. те, у кого их нет, скорее всего ни единой секунды лишней не тратят на то, чтобы посмотреть на птиц. они не мечтают о полётах. а шура ведь мечтал. саша никак не может отказаться от курения, ему кажется, что эта привычка плотно связана со всей его сущностью, она напоминает о прошлом. как ни возьмёт в пальцы тонкую сигарету - в памяти всегда всплывает залитый солнцем парк и руки поручика, который учил его курить, показывая на своём примере, как это правильно делается. острая боль разрезает сознание от этих светлых, ярких картинок, а запах табачного дыма уносит сашу назад, толкает его в прошлое, позволяет окунуться в воспоминия с головой. эти воспоминания ненавязчиво его душат, но отказаться от них невозможно, как и от сигарет. саша изо дня в день с тоской смотрит в окно по вечерам и, дрожа всеми членами, вспоминает его, ещё живого, ещё тёплого, ещё видимого. вспоминает и невольно встаёт с кровати. он не подходит, а подплывает к своей небольшой книжной полке, с которой снова достаёт сказку про маленького принца, листает плотные страницы детской книги, перед глазами мелькают иллюстрации, мелькают отдельные слова, оживляя его память как по волшебству. наверное, тело шуры тоже было слишком тяжёлым, чтобы улететь с земли, потому он так и поступил, другого варианта не было. и если он - маленький принц, то саша с болезненным чувством, но гордо примет на себя роль прекрасной розы. шура его оставил, но он вернётся, он обязательно за ним вернётся, он не бросит просто так свою любовь, своё солнце, которое скрашивало его серые дни своим теплом и светом. леонтьев в этом твёрдо уверен. и какой-нибудь ночью, особенно звёздной и светлой, когда город будет спать, когда месяц будет робко заглядывать в его окошко, саша проснётся не от кошмара, а от странного чувства, будто то ли рукой, то ли пером кто-то вдруг нежно, легонько и так невесомо провёл по его щеке. проснётся, но не откроет глаза. будет лежать неподвижно, чуть-чуть дыша, притворяться, будто очень уж крепко спит, только бы подольше чувствовать руку на своём лице. шура здесь. может быть уже совсем не в той форме, не в виде жизни, а в образе чего-то вечного, чего-то прекрасного. в образе ангела, невообразимого существа, которого нельзя даже приблизительно нарисовать в фантазиях. не важно, как шура теперь выглядит, важно лишь то, что он рядом, что он всё-ещё любит, всё-ещё помнит, именно поэтому и пришёл среди ночи, явился на короткое мгновение, коснулся, дал знак, дал саше понять, что он с ним, что он его не бросил.