Игра наваждений

Анна вошла в палату и невольно сморщилась: несмотря на открытое окно, дух в комнате стоял тяжелый. - Да уж, розами не пахнет, - злорадно сказала санитарка. – Эти-то под себя ходят, не напасешься на них пеленок. Словно в подтверждение ее слов, одна из тех, на кого она указывала, издала неприличный звук и бессмысленно заулыбалась. Вторая, судя по всему, была без сознания. А третья отвернулась к стене. - Что нос воротишь, их вот переменим, и тебя покормим. - Да как же она есть будет в таком запахе! – не выдержала Анна. - Чай, не барыня, потерпит! Небось сама виновата в своей хвори! Анна заметила, как задрожали лежавшие на одеяле руки, и разозлилась окончательно. - Нечего ее судить! Она здесь пациентка, такая же, как и прочие, и нуждается в лечении и уходе. В такой обстановке она никогда не поправится. Ее нужно немедленно перевести в другую палату! - Нет у нас для нее места! - Есть! Палата напротив пустует! - Это для важных людей, а не для такой швали! Анна сузила глаза и посмотрела на нахалку фирменным штольмановским взглядом. - Придержи язык, не то живо места лишишься! Санитарка не собиралась сдаваться. - Да кто вам разрешил… - Доктор Меер! – перебила ее Анна. – Ступай и приготовь постель, а я пойду за санитарами, пусть перенесут ее на новое место. С минуту они буравили друг друга возмущенными взглядами, потом санитарка опустила глаза и шмыгнула за дверь. Кто ее знает, эту барыню, чего доброго, и правда доктору нажалуется. Анна подошла к женщине и успокаивающе сказала: - Потерпи, милая, сейчас все устроим. Больная по-прежнему смотрела в стену, но Анна и не ждала ответа. Она вышла в коридор, кликнула санитаров с носилками. Ее уверенный и властный тон действовал безотказно: очень скоро пациентка лежала у окна в другой палате, в чистой постели. Анна сходила на кухню и принесла жидкой больничной каши. Села на край кровати, зачерпнула ложку. - Ешь потихоньку. Больная долго смотрела на кашу, как на что-то незнакомое, потом перевела глаза на Анну. - Давай-ка, за матушку, за батюшку, за кошку Мурку. То ли кошка Мурка произвела впечатление, то ли проснулось чувство голода, но больная послушалась. Медленно и осторожно взяла она ложку в рот, проглотила кашу, облизнула губы. - Вот и хорошо, - ободряюще сказала Анна. – А еще? Понемногу тарелка опустела. Последняя ложка повисла в воздухе – утомленная усилиями женщина откинулась на подушки и уснула. Анна потихоньку вышла из палаты и отправилась разыскивать доктора Меера, благо, далеко идти не пришлось – он как раз обходил больных. Доктор одобрил ее самоуправство, а в ответ на вопрос о диете развел руками. - У нас тут все-таки больница, голубушка, а не ресторан. Ей хорошо бы молока свежего, куриного бульону, яиц побольше. Но увы, не располагаем. - А если я принесу все это? - Буду только благодарен. Не желая терять времени, Анна вышла на улицу, подозвала первого попавшегося парнишку и велела ему сбегать к Авдотье и передать, чтоб она сварила куриный бульон и пару яиц и принесла все это в больницу. Сунула монетку и обещала заплатить еще, когда поручение будет исполнено. Устроив все, как надо, Анна вернулась в палату. Короткий сон освежил женщину, она выглядела чуть лучше. Анна подала ей стакан чаю и спросила, не нужно ли ей еще чего-нибудь. Та покачала головой. - Как зовут-то тебя? – спохватилась Анна. - Степанидой, - прозвучал чуть слышный ответ. - А я Анна Викторовна. Я посижу тут с тобой, познакомлю тебя с моей Авдотьей. Она будет приносить тебе поесть домашнее. - Благодарствуйте, барыня. Да только не обманитесь, не стою я вашей жалости. - Я знаю, почему ты здесь. Ты сделала глупость и жестоко за нее поплатилась. Незачем наказывать тебя еще больше. Степанида прикрыла глаза, но взбухшие веки все равно не смогли удержать слезы. - Кабы глупость… - Разве нет? Доверилась невесть кому, а тебя и отравили. - Не было у меня другого пути. Вдова я. От мужа родить не смогла, а тут… снасильничали, и на тебе… Не надо мне этого дитя, родила б – и в омут головой вместе с ним… Анна молчала, не зная, что сказать. Степанида вытерла щеки. - Оно, может, и к лучшему, что теперь детей у меня не будет. Ни к чему мне. Одна, всякий обидеть может. Чужого ни носить, ни рожать не хочу. Ежели узнаю, кто мне травку дал – в ножки поклонюсь. - Лучше доктору поклонись, - сердито сказала Анна. - Доктору… оно конечно. В сказанном Степанидой была странность, которую Анне хотелось прояснить. Выждав, она все же спросила: - Как это ты не знаешь, кто травку дал? Наверное, говорить не хочешь. - Не знаю, - равнодушно ответила Степанида. – Она лицо прикрыла, шаль сверху накинула. Руки запомнились – молодые, проворные, только на мизинце шрам колечком. В окошко стукнула, говорит, ежели детей не хочешь, отхлебни из того горшка, что я на крылечке оставила. - Откуда же она узнала, что ты… что тебе нужна помощь? - Сама в толк не возьму. Я батюшке на исповеди открылась, больше никому. - Какому батюшке? Задав последний вопрос, Анна тут же пожалела об этом. Степанида замкнулась, лицо посуровело. - Не надо вам этого знать, барыня. Даст бог, вам не понадобится никогда, - и надолго замолчала.