Comeback

Извилистый путь затянулся петлёй Когда все дороги ведут в никуда Настала пора возвращаться домой

Я старался, правда. Две недели я изображал радость от данного мне Судьбой шанса начать всё заново. Поттер был в восторге. Я старался не отставать. Словно тяжелый металл и классика мы были разными, но вместе составляли нечто особенное, необычное, прекрасное. Не сочтите за нескромность, правда, эти мои мысли о нашем тандеме, отличающемся глянцевой эстетикой среди массы однотипных, подтверждали и другие люди. Нами любовались безотчетно, как красивой парой, разве что бабки не не крестились при встрече. Везде я видел эти взгляды умиления, счастливых в своем незнании обывателей, которые за красивым фантиком не могли рассмотреть того дерьма, которым мы с ним были в равной мере. Кто бы им позволил рассматривать. Оборотень в погонах был начеку и ревностно следил за тем, чтоб ни одна живая душа не прознала от посвященных, что красивый неизвестный юнец – всеми любим и уважаем. Ха. Черная полоса стала ослепительно белой. Мы много трахались, пожалуй даже слишком, видимо, чтобы не разговаривать совсем. Принимали пищу в общественных местах, гуляли по Косому и Лютному, выбирались к магглам – Поттер старался ненавязчиво познакомить меня с новой реальностью всеми возможными способами. О, дивный, новый мир. Однажды я увидел в одном из кафе Косого Люциуса. Он вошел с сыном и, видимо, внуком, являя посетителям безупречную династию эльфов, и споткнулся взглядом об меня. Пока Драко переговаривался со своим, впавшим в экстаз от вида пирожных, сыном, он замороженно смотрел на меня, а потом медленно кивнул, чуть дергая губой в слабой улыбке недодруга-перезнакомого. Я кивнул в ответ изображая равнодушие, хотя мне хотелось провалиться сквозь землю в ад, пока Поттер с лихвой расплачивался за нас обоих. Двинувшись к выходу, мы пересеклись с ними на миг, растянувшийся для меня в десять минут. Малфои и Поттер обменялись приветствиями, а я прошел мимо, чувствуя на себе косой взгляд Драко, буравящий мой художественно-заношенный пиджак между лопаток. Спизжу, если скажу, что не испытывал подобного унижения. Просто успел от него отвыкнуть за бытность Темным Властелином. Акелла промахнулся, что уж тут. По этой причине я не могу даже быть нанят частным учителем в чистокровном Роде. Кто не узнает сразу – так непременно будет осведомлен знающими. Хоть и мало их осталось, знающих как я выглядел почти сотню лет назад, но путь к ним мне заказан даже в качестве прислуги. Болтать в широких кругах не станут, и на том спасибо. По той же причине не иду на службу в Министерство, хоть с моими знаниями и опытом я мог бы стать и Самим Господом Богом... Заикнись я об этом Поттеру, он в секунду выбил мне любой пост. Все знают, что стоит ему чихнуть и Министра Брутсвера вынесут из здания вместе с креслом. Устроил бы меня каким-нибудь главой Магического Спорта или Образования, чтобы соблазнов поменьше было по старой дорожке шагнуть. Нет уж, останусь в андерграунде. Не были богаты, нехуй начинать. Наконец, познакомился я с легендарным Золотым Трио и его метастазами. Пожал руку убившему мою любимицу Невиллу Лонгботтому, отвесил комплимент грязнокровке-Гермионе, посмеялся над шутками Предателя-Крови-Уизли, весело время провёл. Ещё одна из Уизли и два парня-однокурсника Поттера рассказали мне массу историй о героическом прошлом моего парня, были доброжелательны и улыбчивы. Всем им я тоже понравился, не будь ни дураком, ни душнилой: девушки называли меня очаровательным, парни хлопали Поттера по плечу и бросали красноречивые ухмылки. Интересное приобретение, Гарри. Соска-нереалка, где оторвал, братан? Я рад вам понравиться, ребята, тем более, вон, как светится мой благодетель, аж в груди теплеет. Короче, я старался, клянусь. Жаль только из модного слова "депрессия" выбраться нелегко, ибо за словом скрывается бездна неприятия. Под веками ныли глаза импрессиониста, вечно ищущие какой-то приют, что-то родное, что-то подходящее мне, но здесь всё подходило только ему: от чистой брусчатки, подогнанной камушек к камушку, до причесанных прохожих. Ни одного ругательства я не услышал, ни одного ребенка с расцарапанными коленками не увидел, ни рисунка на стене тупика, ни разбитой бутылки в подворотне. Слева рестик, справа арестик. Не могу я украсть чужую личину, подстроиться под этот люд, потому что не стало воровства. Не могу я убить в себе прошлого, потому что перевели, передушили убийц. Бежать от всего этого не могу, потому что прикован к надзирателю. А как сделать так, что бы не я бежал, а от меня бежали, как в старые добрые? Если нет ресурса, если глаза и уши везде, даже в постели моей? Психи опаснее во время катаклизмов. Поэтому первое свое и последнее жалованье я трачу на автомат. Ряды моралистов нависают надо мной тенями-философами, но я выхожу из дома в полдень, поэтому им остаётся только свалить во мрак. В субботний полдень выхожу я в Косой на перевес с весёлой игрушкой и снимаю с неё предохранитель. Металлический щелчок выбивает безумную улыбку – наконец-то, самое место ей на моём лице в этот момент правосудия. Автоматная очередь по многочисленным прохожим – священный рандом, сам Мордред ведет мои руки, что наслаждаются отдачей, решает, кому упасть навечно, а кому лишь раненным. Моего негромкого смеха наслаждения почти не слышно за визгом пуль и людей, разлетающимися витринами, хлопками аппарирующих. Убойная сила автомата околдовывает, Антонин, дорогой, эта песня для тебя. Я почти счастлив в этой кровавой бане, но рядом возникает убийца веселья. Я стреляю в него, и он роняет палочку простреленной рукой – загар не доспех. Стреляю ещё раз, но рука дрогнула уже у меня, и пуля потрачена бездарно, застряв в фасаде Гринготтса. На моё представление аппарируют авроры, но Поттер уже хватает меня и аппарирует нас обоих. На встречу суду, блять. Не то, чтобы я надеялся на Мальдивы, но и Аврората я не ожидал. Поттер, перенесший меня, сразу скрылся, оттесняемый колдомедиками и другими аврорами. Улыбаясь в перекошенные от отчаянной ярости и ужаса лица, я на миг поверил в неизбежное линчевание. Однако они ограничились лишь избиением в камере временного задержания, да дождем проклятий и оскорблений. В мире Гарри Поттера всё по протоколу, подумалось мне тогда. Но нет. В суде, что провели уже вечером, я увидел, как Поттер творит истинную магию. Перед заседанием он лично провел допрос, изгибая все стандартные вопросы так мастерски, как буквы закона не гнутся. Было очевидно, что он хочет просить в суде принудительного лечения, написав мне невменяемость. Я с ней не согласен, потому что вменяем на сто процентов, поадекватней их всех и каждого. На самом же суде он изворачивается так, что посадив меня перед ним незаметно на Империус, и подменив Веритасерум, отвечает за меня. Итог: почти вырвав меня из объятий дементора, садит пожизненно. И вот он мой третий день в каземате: стылые четыре стены и арестантский номер вместо всех псевдонимов. Сижу на полу у стены, глядя на свою койку, висящую на ржавых цепях, вбитых в стену, да ковыряю грязь под ногтями, пытаясь отвлечься от ноющей боли натертой кандалами щиколотки. Пожизненное бессмертному. Стоило ли оно того, спросят меня? Стоило. — Ты упорно ждёшь телепорт домой, чтобы торкнуло По старой формуле, в дом родной, где нет орднунга Хули, что делать, если победа сердца над разумом И всё – надоело среди туземцев быть пасынком? Позади рай, но раз, увы, камикадзе мы... – напеваю я, окруженный приглушенными стонами соседей по новому дому. Вдалеке скрежещет отпираемая дверь в коридор, раздаются громкие шаги армейских сапог – узнаваемый ритм и его твердость. У двери моей камеры замолкают, между прутьев ставится миска с месивом, едва ли напоминающем по запаху еду – ну да ладно, привыкаю. — Доставка ужина? – смешком спрашиваю я, не поворачивая головы. — Двадцать три человека, – чеканит Поттер, стоя у решетки. — Двадцать три человека убито, сорок восемь – ранено. — Не самый мой лучший результат, – ухмыляюсь, не переставая веселиться. — Зачем ты это сделал? З а ч е м ? Я поворачиваюсь к нему, поставив ладони на холодный камень и смотрю в упор. То, как я люблю этого уёбка – это ведь одно унижение и позор. Он стоит у решетки, словно демон не могущий войти к жертве без её приглашения. Зачем? Тот, кто дочерпался до дна, поймет. Таких немного, так что для остальных объясняю. За тем, чтобы убивать. За тем, чтобы боялись. За тем, чтобы вспомнили. За тем, чтобы ужаснулись этому самому неожиданному камбэку забытого прошлого! За тем, чтобы все узнали, что вот он я, Лорд Волан-де-Морт, что я жив, и что им всем пиздец! Но ты и это у меня отнял, заткнув рот, не рассказав кто я, и не дав никому рассказать. Опять впереди тебя ложь, но правда всегда за тобой. Привлек Горбина, наплел с три короба, оставив меня жалким неизвестным с осенним обострением. Задушил мой месседж. Сука аврорская. — Том? Поговори со мной, я не смогу сюда сигать каждый день, понимаешь? Я моргаю и снова опираюсь спиной о стену. Уйди. Грязными пальцами не трожь мою душу недоношенную. Сначала убил, потом сдал – слуга народа, надо думать? Нихуя, даже близко нет. Братаясь со мной, их всех предаешь сиюминутно. Так что правильно всё, страдай. Раздаёшь налево-направо, но сам не держишь удар, и я снизу тебя выебал так, что ты забыл стоп-слово. Говоришь, не соображаешь без меня ничего? Ну, что ж. Из ангела в дебилы. Иди, аврор, своей дорогой по кабакам и клубам "страдать" и "забываться". А я своей пойду, заслуженной, той, по которой все мои Пожиратели прошли. Всё правильно: преступник должен сидеть в тюрьме. — Если ты думал, что я спрячу тебя, то... За то, что ты сделал, ты должен ответить. А на счет пожизненного не бойся: лет семь-восемь потерпишь, я амнистию тебе проверну, обещаю. Вдалеке открылась дверь, и надзиратель что-то неразборчиво сказал высокопоставленному гостю, на что тот кивнул. — Мне пора, – виновато сказал он, упавшим голосом. — Я вернусь, как смогу, хорошо? Прости, что не удержал тебя от этого, Том, я должен был. Держись, выбью тебе послабления в содержании, придумаю что-нибудь. Я люблю тебя. Я заржал конем. Подтягивая к себе босые ноги в грязных штанах, закрыл слезящиеся от смеха глаза и зарылся пальцами в лохматые волосы. — Я тебя тоже! – крикнул я ему вдогонку, захлебываясь смехом. — Я люблю тебя, Гарри Поттер! Люблю, слышишь! На смех мой, утроенный остальными узниками, с жадностью слетелись дементоры, но тут же отпрянули, давясь скрытым в нем отчаянием и злостью. Давясь таким неожиданным здесь звуком – смехом Узника Азкабана.

Я – чудовище, что погубило мир, разрушил, убил, предал Отправил на тот свет врагов и всех любимых следом Кредо моё: всрать всё, нет друзей и подруг Ведь я Маленький Мук, говорящий труп