Comeback

Один за другим шли дни – каждый разбавлен визитом Гарри Поттера в мою ничтожную жизнь. Визитом тюремщика к узнику. С того случая в ресторане я веду себя сдержаннее, хотя бы потому что я на своей территории, и мне её жаль. Мой рабочий день почти закончен, и я уже предвкушаю тихий вечер наверху. Собираюсь даже открыть бутылку вина, чтобы отпраздновать целый день без Поттера в гостях. Без минуты восемь я уже сдал Горбину кассу и на низком старте смотрел в сторону лестницы в свою комнату, но колокольчик звенит, о том, что мне не свезло. Я оборачиваюсь с вежливой улыбочкой, мечтая спровадить гостя, как можно быстрее. Моё настроение предвкушения отдыха вылетело в открытую дверь, потому что открыл её не кто-то, а Поттер. Не просто, а с помпой, с сигаретой в зубах, влетая в помещение и по-солдатски здороваясь со всем миром сразу. — Привет, я боялся опоздать, – ослепительно сверкает он в мою сторону улыбкой кинозвезды и показывает два внушительных бумажных пакета. — Доставка ужина! Чё ты мне подмигиваешь? Вырубай мигалку. Вот так вот посылаешь человека на дальние детали, а он всё ужины тащит, поболтать приходит, ещё раз извиниться, перерыв скоротать, что-то уточнить, выбрать подарок и ещё один, и вот эту штуку непонятную, а потом из каминов вываливается, да аппарирует чуть ли не на колени, мол, адрес перепутал, потому что обо мне вечно думает. Клоунада и вредительство, одним словом. — Запёрся в антикварный магазин с сигаретой, Поттер? Выходишь на новый рекорд идиотизма? – выдергивая у него изо рта сигарету, зашипел я. — Какого хрена ты здесь забыл? — То-ом… Донеслось со второго этажа ненавязчиво, чуткое ухо да услышит. Я натянул на ебальник фирменную улыбочку и исправился: — Прости. Я имел в виду: чем я могу помочь тебе в столь поздний час, когда мне давно пора домой, но ты задерживаешь меня на работе, чему я, разумеется, рад просто дохуя. — Я хотел с тобой поужинать, но так как ты отвергаешь все мои приглашения, я пришел с ужином к тебе, – нисколько не смущенный моим раздражением, ответил аврор. — Ты, видимо, думаешь, тебе физически невозможно отказать? – прищурившись, начал я. — Не придумали таких людей еще, да? — Ну, да, – отвечает он. Просто и понятно. Я выдохнул, чувствуя, как наливается внутри злость, рожденная из усталости – самая быстротечная и разрушительная, словно вспышка. Больше всего мне хотелось сейчас взять серебряный канделябр справа от Поттера и наотмашь въебать ему по зубам. Поэтому я повернулся и зашагал к лестнице, опасаясь за свою выдержку, а следовательно и за его физиономию. Едва сделав пару шагов, остановился, оказавшись нос к носу с сиятельным Поттером – придурок аппарировал через прилавок, нарушая все мыслимые общественные правила. В паре дюймов от его головы стояла статуэтка Салазара высотой с предплечье, если не знаешь – не заметишь. Я сосредоточил своё внимание на ней. — Том, я знаю, что не противен тебе, зачем ты пытаешься убедить нас обоих в обратном? Я никак не отреагировал, держа взгляд драматично отведенным в сторону, туда, где Слизерин пытался палкой ткнуть Поттеру в ухо. — Я виноват, признаю, но неужели ты не чувствуешь того, что между нами… – он не успел закончить мысль, потому что Салазар достиг цели своим изогнутым посохом, и перепонка Поттера нехило стрельнула ему в мозг разрядом недовольства. — А! Что за нахуй?! Отпрыгнув, он сшиб с другого стеллажа выступающий край портрета Фламеля, который, с матом соскальзывая, сгреб за собой небольшую коллекцию фарфоровых лепрекончиков с позолотой… Я распахнул глаза и схватил Поттера за плечо, не в силах крикнуть, чтобы он задержал падение, потому что ебучий язык просто приклеился к нёбу. Картина под названием «Пиздец и окрестности» или нет – «Аврор в посудной лавке». Я уже готов был заорать, но куча товаров в полете сначала остановилась, а потом залетела обратно на свои места. — Пусти козла в огород, – мрачно констатировал Горбин, убирая палочку после спасения своего добра. — Ну-ка брысь из лавки, оба! От вас, Поттер, не ожидал. Два взрослых мужика, а ведете себя… Мы, не дожидаясь окончания мысли о том, как кто мы себя ведём, в поразительном единодушии взлетаем по лестнице и, хлопнув дверью, оказываемся в безопасности дешевизны. Даже бедности. Гарри тут же скидывает свой красный плащ слуги закона и садится за стол на единственный стул, распаковывая пакеты на тарелки, что стоят здесь же за неимением шкафа. Потому спохватывается и уступает стул мне, как будто бы я смертельно устал и не смогу постоять, принимая своего единственного и неповторимого гостя. Кстати об этом. Иду к кровати и достаю из-под нее бутылку недешевого вина, которую мне вручила одна дама в ответ на мой пиздеж об именинах. Гарри смотрит на меня своей зеленью, волосы смоляные со лба откидывает резким движением. Скинув спецовку, выставляет напоказ проработанные руки и плечи в белой майке, пальцами ерошит волосы. Весь он: такой кликбейтный с головы до пят, вдохновляющий на безумства, одаряющий безопасностью, от таких стриптизеров в мусорской форме на раз-два трусы слетают. Понятно почему его появления на людях вызывают столько эмоций у молодежи – такой-то дэдди. Идет солдат по городу, и от улыбок девичьих вся улица светла. — Скажи, что мне сделать, чтобы ты хотя бы позволил быть рядом? — Мне тебя рядом не надо, – вздохнул я. — Я хочу побыть один, разобраться в себе, в своей жизни, которую приходится жить в новом мире. Мне он непонятен, неприятен, но мне больше ничего не остается, кроме как принимать его таким, как есть, – выдал я без утайки. — Я беспокоюсь. Боюсь за тебя, Том. — Боишься, что я руки на себя наложу? Он качает головой, мол, как можно шутить такими вещами. Я тихо смеюсь, разливая вино по чайным чашкам. Великолепный мерзавец – мой бывший убийца, да что там, просто "мой бывший". С таким адом в голове и сердце, как ты можешь жить? Как ты можешь любить? — Том. Не смотри, опусти глаза вниз, не слушай. Каждое слово, как серпом по яйцам. Тело новенькое, со следами гормональной перестройки, девственное, ни поцелуя, ни интимного прикосновения не знавшее тоже не помогает, предаёт только. Самоконтроль скатывается с изгиба скалы в пропасть "Поттер" уже неделю, даже злость на него, первое время свежая, яркая, померкла теперь и бесполезно лишь голову приподнимает, чтобы съязвить иногда. Делаю щедрый глоток винца и ещё один сразу же вдогонку, ибо по трезвому таких гостей терпеть невозможно. Зачем ты пьешь? А чтоб напиться. — Мои подкатики... – снова начинает он сексуально-своим-хриплым. — Ну, с этим всё понятно. Я тебя недостоин, самому тошно от себя. Не умею по-другому, а отпустить тебя не могу. Я знаю, нет мне прощения, я сраный эгоист, предатель и проебал свою вспышку... Он что-то втирает мне с вдохновленным видом, я не слушаю, просто смотрю, играя вином в бокале, чтобы руки не дрожали. Поттер, не замолкая, встает и идет к окну. Распахивает, закуривает – всё под аккомпанемент своего рта. Стоит, прислонившись плечом к стене, развернувшись ко мне вполоборота, ерошит волосы и заламывает брови – должно быть, особо драматичное место. Даже не пытаюсь лепить заинтересованность, пью, разваливаясь, словно старинное готическое здание под снос, пока рядом светит прожекторами суперсовременный небоскреб. Возможно, мой долг сегодня – предложить вино, прежде всего, себе. — Ты меня слышишь? – Поттер отлепился от подоконника и подошел ко мне, обдавая вечерней прохладой. — Ты слышишь, что я тебе говорю? – он обхватил моё лицо руками и произнес, глядя в глаза, отравляя никотином и своей убежденностью. — Я не могу без тебя. Я без тебя ничего не соображаю. Ну, если не мо-о-ожешь! Придется спасать страну и её кумира, кому, как не мне. — Да и ты со мной-то не особо, – с удивлением обнаруживаю, что язык не очень-то резво слушается, после двух бокалов. Ах, да, охреневшее с непривычки тело. Я отклоняюсь назад, отталкивая его руки, и тут же хватаю за шею сам, прислоняю лбом к своему. — Признай, что убил меня. Признай, почему это сделал, – выдыхаю я, пока он выламывает пальцы на кортах передо мной. — Вслух. Колья наточены, да и мы надрочены. Конец ебаного мира в прямом эфире. Можно менять тела, имена и жизни. Натуру свою не поменяешь – я сейчас так взвинчен, что возбужден, так что алкоголь отличное прикрытие. Да хуле тут прикрывать, я перед Поттером, как на ладони, что в прошлом, что в будущем. Запоминай, я твой походу. — Я тебя убил, – начинает он негромко, – потому что испугался. Испугался того, что влюбился в тебя. Того, что люблю тебя. Снова здорово, блять. "Я люблю тебя". Удачи, лол. Вдруг я понял, что выстебал истину. Слова его резонансом разошлись по моей обшарпанной комнатке и вернулись, собрав все четыре угла. — Повтори. — Я испугался, что влюбился в тебя. Я. В тебя, – сакральным шепотом вбивал в меня Гарри. — В ебучего титана магического мира, в совершенство, квинтэссенцию силы и интеллекта. Тот день был моим последним шансом остановить тебя, потому что с каждым днем я понимал тебя всё больше и через какое-то время не смог бы даже возразить тебе в мелочи, так сильно ты меня покорил, – чуть смущаясь закончил он, горьким смешком. — Не лучший выход из ситуации, признаю. Мудацкий. — Мудацкий... – тупо повторил я за ним, скатываясь взглядом на его шею. Теперь все захотят тебя поцеловать, или убить тебя, или стать тобой. — Я боялся, что быстро наскучу тебе, – продолжал Гарри. — В итоге и людей не спасу, и тебя потеряю, и вообще... Не думай, что это далось мне легко. Ни тогда, ни после я этим не гордился. Я прекрасно знаю, какая я мразь, но теперь, когда ты здесь, я не могу держаться на расстоянии... Ты мразь, я мразь, все мы мрази. Нерукопожатный Темный Лорд-недобиток и фальшивый Вождь Милосердия – пара созданная на небесах, играющимся Люцифером. Ангела выпнули, проектик подзабыли, а потом удивляются, что за сбои в бумеранге кармы. Живем припеваючи, винишко пьём, в любви признаёмся. И-де-аль-но. Баловни Судьбы ошибаются, как многие из нас, как и лучшие из нас. Ошибся, что влюбился, ошибся, что убил, недобил – ошибся. И сейчас извиняется – ошибается. Ошибёмся вместе. Зарываюсь пальцами в жесткие прямые пряди на затылке и приближаюсь ещё ближе. Ловлю губами его последние слова – у них привкус "люблю". Целую на пробу, смакуя вкус сквозь время и чувствую его руки на своей талии. Поттер аккуратно подхватывает меня, будто я фарфоровый, а меня подбивает вьетнамскими флэшбэками о нашем прошлом, где я берёг его так сильно, что он не уберёг меня. Его руки везде. Большие, крепкие ладони скользят и сжимают, пока я, кажется, пытаюсь сожрать его лицо и высосать душу. Дыхание смешивается, превращаясь в беспорядочное рванье – вдохнул и ладно. У нервов вечеринка, крыша отъехала, а в животе вскипело вино, будто Поттер посадил меня на горячую печку, а не на стол. — Хочу тебя, – шепчет он, срывая с меня рубашку под звон её пуговиц, будто у меня есть деньги на новую. Да, черт с тобой, бери! Все равно возьмёшь! Всего бери! Забирай! Давай! Срываю с него майку, скребу по спине ногтями, впечатываюсь в стальной пресс, подставляю шею под поцелуи-укусы, распадаюсь, забываюсь. Ты и я, глаза в глаза, слова любви, дрожь по телу. "Ну зачем нам спорить?", "Я с тобой хотел построить...", "Ты должен в меня поверить?", "Дай нам время всё проверить!", "Больше мне не хочешь верить?". Больше не хочу я верить! Как я могу кому-то довериться, когда я себе не доверяю? Нет у меня больше душевных сил, они все остались в прежних осколках. Всё, на что я способен – потакать желаниям, целуя свою слабость, сдаваться ей сантиметр за сантиметром. Узнавать трепетного мальчишку во взрослом мужчине, что смертным похож на античного бога больше, чем бессмертный я. Полетели к потолку тряпки. В открытое окно рвется осенний ветер, сдувая остатки зноя моего смертного лета. Целуй, трахай, убивай, воскрешай – плевать, всё можно. Будь аврором там, преступником здесь, героем на чужих устах и проклятьем в моём сердце. — Ненавижу... Хриплю я, насаживаясь сам, подмахивая, как течная сука. — Люблю... Шепчет он, слизывая пот с моего виска. Открываю зажмуренные глаза и царапаюсь взглядом о букву на смуглой коже. Небольшая "Т" над бьющимся сердцем синеет стёршимися с годами чернилами, трепещет в такт тяжелому дыханию, блестит лоснящимися от пота углами и манит поверить всем сказкам на свете. Гарри, Гарри, почему у тебя такие загребущие руки? Том, Том, почему у тебя такие охреневшие глаза? Падаю спиной на стол, когда Гарри встряхивает меня за бедра, перехватываясь. Моё лицо горит от его щетины и моих гримас, непривычное к обилию эмоций, кроме выверенного угла рабочей улыбки. Я вообще мастер торговать еблом, но сейчас не возьмусь представить, что видит Гарри, пока я с открытым ртом кричу в себя и закатываю глаза в оргазме одновременно. Полуразложившийся, слышу глухой низкий стон Гарри и понимаю, что это зрелище не испортило ему впечатления о моем совершенстве. Невостребованная по назначению кровать дождалась своего часа. Мы валимся на неё, кое-как умещаясь на односпалке. Я почти лежу на могучей груди Надежды Британии и вижу, как он щелчком пальцев избавляет нас от липких следов преступления перед народом и их ожиданиями. Хотел бы я так уметь. — Я люблю тебя, – слышу я больше раскатом его нутра, чем голосом. — И я тебя тоже, – отвечаю шепотом, чтобы голос позорно не захрустел. — После всего. Очень. Ведь драмы больше нет. Нет больше драмы.