В одном из множества миров

Вэй Усянь просыпается среди ночи — под утро, если считать по распорядку Облачных Глубин; но он сам, даже учитывая, что лёг неожиданно рано, проспал от силы стражи две. Ещё стража, наверное, остаётся до того, как проснётся Лань Чжань. За окном едва-едва начинает светлеть небо на востоке. Но обо всём этом Вэй Усянь задумывается много позже, а сразу по пробуждении — и вовсе не может понять, где он, с кем он? Кто он? Когда он? Ставшая в новой жизни родной и привычной цзинши — неожиданно кажется чужой. Даже более чужой, чем когда Лань Чжань привёл его сюда впервые, забрав с горы Дафань. Странное забытье проходит быстро, но какое-то чувство неправильности всего, оставшееся от сна, всё ещё тянет где-то на уровне среднего даньтяня, скребётся там холодными когтями ночных тварей. Будто вместе с дымкой сна из памяти пытается ускользнуть что-то важное, что никак-никак нельзя забыть. Опасаясь разбудить возлюбленного, Вэй Усянь осторожно выскальзывает из-под тёплого одеяла. Спать, несмотря на раннюю рань, совершенно не хочется — и ещё больше не хочется упустить детали этого странного сна. Ночью в Облачных Глубинах холодно, но Вэй Усянь даже не замечает этого, ступая босыми ногами по влажной от росы траве. Будто бы холод от воды и ветра — ничто по сравнению с холодом из сна. Холодом, не похожим даже на холод тёмной энергии, более глухим, всеобъемлющим и безразличным. По сравнению с ним ночной ветер, шевелящий растрепавшиеся со сна волосы и забирающийся за отвороты нижнего ханьфу, кажется чем-то приятным до боли; будто бы чем-то родным, но давно забытым. Хочется упасть на землю, наслаждаясь запахом мокрой травы, пением ночных птиц и насекомых — будто бы их в жизни Вэй Усяня не было уже неимоверно долго. Чем-то это чувство напоминало пробуждение в теле Мо Сюаньюя, тогда так же хотелось наслаждаться каждым моментом, каждой частичкой жизни после многих лет небытия. Но то небытие не оставляло после себя ощущения чего-то огромного, прекрасного и безвозвратно утраченного, не заставляло это место между сердцем и золотым ядром так болезненно ныть от непонятной тоски. Что это за сон такой был? В памяти, сколь не пытался Вэй Усянь сосредоточиться, остались лишь невнятные обрывки, никак не складывающиеся в единую картину. Бескрайнее ночное небо, раскинувшееся за странным круглым окном, и нет ни земли, ни воды — лишь звёзды, будто бы ставшие ближе и ярче. Будто все-все звёзды небосвода собрали в одну корзину, перемешали, а после высыпали в пруд, куда Вэй Усянь после нырнул сам. Глаза цвета юньмэнского шёлка, большие и выразительные — и серые, но отнюдь не седые волосы; и три пары тонких изящных рук. Но несмотря на нечеловеческий облик, от существа не осталось ощущения Тьмы, наоборот, оно было будто бы самим Светом: ярким, тёплым и понимающим. Были ещё лица, много лиц. Какие-то Вэй Усянь знал во сне, знал очень хорошо, как близких ему людей. Какие-то были незнакомы и там, но ни одно из лиц, ни одно из ощущений людей и нелюдей из сна — не соотносилось ни с кем из яви. Чужие лица, чужие одежды — слишком короткие, слишком открытые, слишком облегающие… Чужие интерьеры — из металла, стекла и какого-то странного материала, не похожего вообще ни на что, и вовсе без дерева, бумаги или камня. Образы таяли в памяти, как туман перед рассветом, не давая ухватить себя за хвост. С каждым ударом сердца воспоминания о странном сне казались всё более и более абсурдными, а ощущение их важности утекало сквозь пальцы. Звёзды над головой — мелкие и тусклые, зато знакомые и привычные, — всё ещё манили безмолвными обещаниями… чего-то. Чего-то важного, интересного и масштабного, по сравнению с чем прошлая война с Вэнями казалась чуть ли не пьяной дракой в провинциальной питейной. В памяти последней вспышкой ушедшего сна раскрывается картинка: то же ночное небо с тусклыми звёздами, но рисунок их совершенно другой, а золотая луна занимает чуть ли не половину неба. И музыка, почему раздающаяся не где-то в стороне, а прямо внутри головы — такая же странная, как все остальные образы, в которой не различить никаких знакомых инструментов и нот; яркая, светлая, зовущая куда-то вперёд, вверх, вглубь, похожая одновременно на мелодии для управления мертвецами и Песнь Смятения — и противоположная им в корне. Почему-то в мыслях всплывает уверенность — даже не как память, а как знание, подобное знанию, что солнце встаёт на востоке, — что там, среди этих звёзд, тоже кто-то живёт. И что кто-то сейчас точно так же смотрит на своё ночное небо, думая о том, что же лежит за ним. Шаги со стороны цзинши раздаются как раз тогда, когда последние обрывки взбудораженных сном чувств улеглись, оставив после себя лишь лёгкий отголосок причастности к чему-то большему и фрагменты непонятных образов. Тоска уже не зовёт к звёздам, не терзает и так израненную душу ощущением упущенного чего-то, и Вэй Усянь считает, что с рассветом она растворится вовсе. — Вэй Ину приснился кошмар? — ровный голос Лань Чжаня, в котором лишь самым близким можно услышать тепло и заботу, укутывает подобно накинутому на плечи тёплому плащу — а почувствовав на себе шерстяную тяжесть, Вэй Усянь понимает, как же на самом деле замёрз. — Нет, просто странный сон, — отмахивается он не столько от возлюбленного, сколько от эмоций, что терзали его недавно. Что значат какие-то игры разума, когда у него — здесь, в этом реальном мире, — есть счастливая жизнь с любимым человеком? Новая жизнь, прекрасная жизнь, насыщенная жизнь: с весенними играми, ночными охотами, интересными исследованиями и радостными улыбками учеников. В этой жизни нет никаких упущенных возможностей и неотданных долгов, так что жалеть о том, чего даже не было? Двое влюбленных заклинателей вместе возвращаются в их общую уютную постель. И только в стоящем в углу бронзовом зеркале Вэй Усянь краем глаза будто бы видит образ самого себя из прошедшего сна: в той самой неприлично короткой и облегающей одежде, тускло-чёрной с серебром, с ещё более неприлично короткими волосами, бледной почти до серости кожей — и неожиданно яркими и живыми серебристыми глазами без единой искры алого.