candor

      Ватару задорно поднимает руку и отвешивает залу, полному разношерстных, но одинаково восхищенных людей, низкий поклон, а потом неторопливым отточенным шагом отходит ближе к кулисам, уступая место напряженному, натянутому, как струна, Хокуто. Бурные овации в зале не прекращаются даже тогда, когда вся произвольная труппа, уже поклонившись все вместе, делает три широких шага назад, позволяя плотным, на вид бархатным полотнам скрыть их от тысячи глаз. Для некоторых концерт только начинается.       — Ватару, — с легкой улыбкой на лице отзывается облокотившийся на стену Эйчи Теншоуин, и Томоя рядом незаметно вздрагивает, обходя незваного гостя.       — Эйчи! — Хибики торопливо снимает с себя ненужные атрибуты — шляпу, брошь на шее и пиджак — и с приподнятым настроением подходит к другу. — Чудно! Тебе понравился наш перформанс?       — Конечно, — Теншоуин снова мягко и очарованно улыбается, отрываясь, наконец, от стены. Их взгляды пересекаются на пару мгновений, а Ватару уже готов поклясться, что не видел за сегодня ничего лучше, чем два небесных лазурита и слабо приподнятые приветливые уголки бледных губ. — Пусть и последнюю часть я видел отсюда.       Почему-то всегда очаровывала именно эта черта Эйчи — плохое выражение истинно тревожащих и беспокоящих чувств. То, как он неловко и неумело пытался передать значимые слова, при этом привычно скрестив руки на груди и поддерживая в себе остатки былого самоуважения Императора; как лишь изредка был готов делать первые шаги, ни единым жестом не показывая, что, на самом деле, ему многое было чуждо и непривычно, как просто-напросто отрицал свои же розовеющие щеки. Даже сейчас.       В полутьме закулисья они наконец-то остаются вдвоем: уходит даже Хокуто, до этого терпеливо ожидавший своего наставника, чтобы спросить о чем-то.       Ватару бросает мимолетный и полный нескрываемого веселья взгляд на тонко вздыхающего Эйчи, а затем подходит к нему ближе.       — Наши выступления всегда бесподобны! — одна рука касается пряди светлых волос, упавших на лицо. Слышится еще один — прерванный и неровный — вздох. — Запомнилось ли тебе что-нибудь особенно сильно, Эйчи?       — Конечно. — Натянуто спокойно он кивает головой и терпеливо ждет, пока с его волосами наиграется главная звезда вечера. Атмосфера становится настолько невыносимой, что Эйчи, сам не понимая почему, в голове прокручивает лишь два варианта развития событий.       И при первом у него отказывает мозг и сердце, что значит падение на пол и пару месяцев в осточертевшей больнице, а при втором — полное принятие того факта, что он влюблен.       Влюблен глубоко, долго, безоговорочно и, вообще-то, очень сильно. Похожие слова в своей голове можно подобрать мгновением позже.       — Ты запомнился. — Следует короткая пауза, за которую улыбка на солнечном и счастливом лице Хибики становится еще шире. — Среди всех звезд, которые я видел на небе, ты — Луна.       — Такой же холодный и далекий? Что ж, чудно! — и мысли о том, что Луна — вовсе не звезда, не проскакивает в развеселенном и игривом настроении Ватару. А Эйчи трясет головой и смеется.       — Нет же. — В полутьме его улыбки практически никак не увидеть. — Ты мне ближе всех.       Ватару замирает с прядью белесых волос в руках и нерешительно (такая эмоция, как кажется, никогда не возникала у него на лице раньше) поднимает глаза, мыслями — как-то неопределённо — то ли витая в облаках, то ли опускаясь слишком низко — к земле, чтобы так и остаться, разнесенным в клочья подобием слов нежности.       — Ага. — Хибики берет себя в руки и отходит на несколько шагов назад — прямо к центру сцены, все еще спрятанной кулисами, и разводит руки в разные стороны, взглядом подзывая к себе.       — Чудно! Может, скажешь, что я сегодня особенно красив? — громкий хохот не доходит до зала и затухает, приглушенный стенами и тяжелой навесной тканью.       — Это будет похоже на признание.       — В таком случае, Эйчи Теншоуин, — Ватару поднимает глаза к потолку и, по обыкновению странно жестикулируя, замирает, подходит к собеседнику снова и берет его руки в свои, исподлобья с приподнятыми уголками губ наблюдая, как покрывается румянцем фарфоровая нежная кожа, — я определенно готов признаться Вам в том, что влюблен. — На тыльной стороне ладони Эйчи теплеет мимолетный поцелуй. — И именно в Вас.       Повисает тишина. Эйчи смотрит то на свою ладонь, до сих пор взятую в цепкие пальцы Хибики, то на его — слабо освещенное и словно бы искрящееся — лицо, как всегда с улыбкой и блеском в глазах. В горле встает ком.       — Ты точно уверен в своих словах, Ватару?       — Когда Химегими раз за разом бросается на тебя и говорит о том, как дорожит тобой, ты же не сомневаешься в нем, верно?       Эйчи с остановкой кивает.       — Чудно. Тогда и я прошу тебя, — Хибики опускает чужую ладонь, выходит из небольшого поклона и уверенно, с неясной строгой чертой в глазах, смотрит на Теншоуина. — Верить моим словам. Я считаю, что, как твой ближайший друг, не могу скрывать от тебя очевидной правды.       Эйчи встает по струнке и, накрывая место поцелуя, пряча его от всех, сохраняя в памяти это касание, напряженно смотрит в пол.       — У меня в голове ни единой мысли. — Он неловко усмехается. — Ватару, я не знаю, как более красочно ответить тебе.       Глубоко внутри у Эйчи не пожар, не ураган, не катастрофа из чувств, а черная дыра, уносящая за собой все ранее испытанное и изученное. Словно не хватает ничего — ни слов, ни жестов, ни тонких эмоций для того, чтобы показать. Показать, что Эйчи до глубины души поражен.       И, наконец-то, он сам себе отвечает твердое «влюблен» на каждую мысль о Ватару Хибики — звезде не только перформанса, устроенного сегодня, но и Луне его беспорядочных, обрывистых мыслей.       — Ответить?       — Взаимностью, Ватару, — с едва заметной нотой нерешительности, наконец, отвечает Эйчи, и сам себя просит успокоиться, потому что показать такие эмоции — непростительно. Но улыбка сама лезет на лицо, а щеки и уши горят, как никогда прежде.       Теншоуин упрямо делает вид, что не происходит чего-то из рук вон выходящего, и мерно постукивает пальцем по бедру, наблюдая, как Ватару открывает рот, чтобы сказать что-то не совсем уместное, а потом просто сдается. В полной тишине Хибики осторожно подходит к своему лучшему другу (или, все-таки, этому статусу суждено измениться?) и обнимает его за плечи, прижимаясь так крепко и близко, словно вот-вот потеряет.       — Ватару…       — Чудно, — с явной улыбкой на лице шепчет тот, проводит носом по коротким прядям волос и тихо, сладко смеется. — Ты, Эйчи, тоже чудный.       Теншоуин отстраняется, понимая, как сильно колотится его сердце и как сильно он будет убиваться, если снова не сможет работать. Но остановить что-либо уже не в силах. Смотрит очарованно на того, кого раньше считал самой недосягаемой звездой, и улыбается.       Шире, чем ранее. Ватару это замечает и мимолетно, как очередную пакостную шутку вытворив, целует в нос и без того сбитого с толку Эйчи.       Тот от смятения жмурится еще больше, но подавляет надоедливую эмоцию.       — Так теперь мы…       — Ни слова больше! — повышает голос Ватару, и эхом в голове проносятся все ранее озвученные реплики, как будто сценарий новой пьесы, написанной второпях неумелым, но потенциально великим драматургом. — Пойдём к центру сцены и поклонимся тем, кто стал зрителем нашего апофеоза!       Хибики тянет снова поставленного в тупик Эйчи за руку и выводит на сцену, предварительно отодвигает край кулис и смотрит на пустой зал. Затем оборачивается, кивает, и, обхватывая горячими ладонями холодные розовые щеки Эйчи целует его, в мыслях отмечая, что именно этот выход на сцену для него — самый приятный.