Куда приводят мечты

Глава XIV

У мечты двойное дно

Треск разорванной ткани, бесстыдная мгла

В обнаженной нирване схлестнулись тела

Шорох кожистых крыл — нас баюкают ангелы ночи.

Диким хмелем обвейся и стыло смотри,

Как звезда эдельвейса раскрылась внутри,

Как вибрирует в плеске соития мой позвоночник.

      Протест так и плясал на её губах, пока Сара, опираясь на локти, растерянно глядела на нависшего над ней Короля. Она видела пламенный отблеск в узорах, разрисовавших его глаза от уголков до самых бровей, видела желание в них и неотступную уверенность. Уверенность в том, что ей уже некуда деться.       Он подался к ней ещё ближе, втягивая ноздрями отчаяние и растерянность, и, прежде чем тот самый протест слетел с уст, колдун поглотил его, впившись в побледневшие губы, — сначала нежно, затем всё плотояднее.       — Джарет... — вертела головой Сара, когда ей удавалось оторваться от него хоть на мгновение, но её тут же перебивали на полуслове.       О, как много хочется ему высказать! Излить свои гнев и ненависть, выразить ярость за всё то, что он у неё отнял и чему подверг. Хочется, но теряется, безнадёжно тонет в том, что всегда в человеке преобладает, — в чувствах. Самые злейшие людские враги и ближайшие друзья.       Резким движением он рванул рукав платья с её плеча, раздался треск ткани и испуганный возглас. Одной рукой Сара прикрыла полуобнажённую грудь, другой — принялась отталкивать колдуна. И если до сей минуты страсть его чудилась ей неестественно мягкой, то уже в следующее мгновение Король поменялся в лице, схватил её за волосы, чтобы притянуть к себе и на грани свирепости промолвить:       — Уймись, дитя. Успокойся и покорись тому, чего желаешь.       «Я не желаю этого», — вертится у неё на кончике пересохшего от страха языка, но ум противится, предостерегает от опасных слов. Король гоблинов видит её насквозь, он делает это со времён её ранней юности. Имея на то более чем достаточно времени, он изучал, наблюдал, делал выводы, впитывал каждую особенность, и всё никак не мог насытиться. Вместе со всем остальным полыхало в нём простое плотское желание возыметь над девчонкой абсолютную власть, дождаться наконец дня, когда она посмотрит на него тем самым взглядом, каким пронизывает сейчас — исполненным обречённости, кричащим о помощи и отвергающим реальность. Обречённая. Она — его Обречённая, и больше ничто не встанет против этого.       Член болезненно набухает, отчего Джарет только сильнее злится. Плоть оттягивает своим напряжением ткань тесных брюк, а по зубам бежит дрожь. Если она выкажет сейчас хоть одно возражение...       Колдун чувствует, как самоконтроль просачивается сквозь пальцы, точно песок. Молчи, Сара. Не произноси ни слова.       — Этого я не желала, — коротко выдыхает она, не послушавшись голоса разума, и тут же замирает под гнётом подступающей участи. Знает ведь, лучше других знает, чем это может быть чревато. Всё, что есть в ней, предупреждает об опасности, буквально кричит, но остаётся неуслышанным.       Глаза у Короля снова становятся точно у змея — холодные, бездушные и хищные, а в опочивальне его, кажется, теперь теснее и жарче.       — Правда? — зловеще шелестит голос, затем пальцы плотным кругом окольцовывают Саре шею, не успела она глотнуть воздуха. — И этого ты не желала? Отвечай, дитя! — требует от неё, сопящей и задыхающейся, притягивает к себе и снова целует, прерываясь только затем, чтобы различить в лице новый оттенок, новое выражение.       На языке, снятый с губ Короля, расцветает знакомый сахарный вкус гоблинского зелья, его же аромат сплёлся у обоих в дыхании: в его — поверхностном, едва не яростном, и в её — исчезающем, почти потерявшемся.              Джарет отпускает её, толкает от себя. Она, откашливаясь, падает снова на кровать, и всем сердцем, пока ещё сохраняет способность мыслить, желает себе стремительной, как пролетающая комета, смерти, потому что чувствует, как тело всё больше поддаётся напору Короля. Последний рубеж близко.       — Скажи ещё раз, что ты этого не желала, mein Schatz. Что не являлись тебе сновидения, что не засыпала ты с такой мыслью.       — Не желала! — шипит Сара и, охнув от неожиданности, незамедлительно получает пощёчину. Голову ей отвернуло в сторону, грудь под оборванным платьем лихорадочно вздымается, и можно даже подумать, будто вот-вот прольются слёзы. Но она не плачет. В такт сердцу совсем иное бьётся, не обида.       — Повтори, — требует Король, и оба знают, что последует за её лживыми словами.       Однако Сара, приподнявшись так, чтобы видеть свирепую ухмылку на лице напротив, всё же дублирует:       — И этого тоже не желала, — и, конечно, звенит и отдаётся в висках новая пощёчина. Отдышавшись, продолжает теперь с укором, хотя понимает, что так лишь только усугубит своё положение: — Мои настоящие мечты тебя никогда не интересовали. Ты — охотник за отчаявшимися, но винишь в этом их самих.       — Я претворяю в жизнь то, чего тебе хочется больше всего прочего. Гораздо больше. Ты, Сара, — он склонился и запустил руку под её шелестящие юбки, — сочишься, истекаешь тем, что мне всегда было нужно. И я могу дать тебе это. Разве не прелестно?       Король гоблинов раскатисто захохотал, искренне позабавившись румянцем на девичьих щеках. Но не тем, что оставила его ладонь, а стыдливым. Чем охотнее она зубоскалит, тем сильнее её хотение внутри, в этом он убеждён давно. Она его в этом убедила.       Сара нервно сглатывает. Король прав. Она, покрытая своим позором, истекает и сочится тем, что долгое время в себе прятала, но теперь вот оно, не скроешь. На белье проступило маленькое влажное пятнышко. Джарет осторожно сдвигает в сторону тонкий треугольник.       Сара отшатывается:       — Не надо! Не надо, я...       — Что? Девственница? — будто это его совсем не волнует, даже презрительно усмехнулся он. — Знаешь, что есть девственность? Человечья сказка, выдуманная затем, чтобы повелевать и вводить в ужас глупых девиц, таких как ты. Выдумка слабаков, боящихся исследовать свои похоти. Вы запретили самим себе то, в чём нуждаетесь и чего жаждете. Оттого страдаете, изнываете и срываетесь, предавая свои собственные заповеди.       Не то кровь это в ушах гремит, не то издали всё ещё доносится гоблиновых гуляний шум. Всё сливается, мешается в голове. Она отворачивается, не выдержав его взгляда. Ещё страннее от его ответа становится, и к страху примешивается недоумение. Представлялось, что Король гоблинов лишь насладится тем, как запятнает нетронутость, что этого он действительно желал. Или это только её собственные предрассудки? Или, может, он просто издевается над ней, водит по очередным запутанным лабиринтам?       Так или нет, а нездоровое желание в ней очевидно, и даже осязаемо под ласками пальцев Джарета. Почему тело так охотно бросается на предательство? Почему так жарко реагирует на то, от чего следовало бы бежать? Почему всё дальше в сознании отплывают злодеяния Короля и перестают тревожить?       — Ну вот видишь, как просто быть с собой честной. Глупо отрицать часть себя, прятаться от того, что уже часть тебя. Думаешь, если грёзы твои полны разврата, то стоит чураться их? Какая дурость. Тёмные мечты — тоже мечты. И открою тебе секрет, моя прелесть, они куда сильнее любой светлой и невинной грёзы.       Лаская Сару пальцами через моклую ткань, он оставлял поцелуи на горящем от полученных пощёчин лице, на шее, где через кожу проступал стремительный бой сердца, грудь, прикрытую надорванной тканью.       — Вот только забывать не стоит, — добавляет он, — что у любой мечты всегда двойное дно, Сара. Одного пожелаешь, получишь ещё что-то впридачу, не так ли?       Едва не со скрипом зубов подавив в себе желание разорвать корсаж платья до самой юбки, он решил туже затянуть силки на шее у собственной похоти, чтобы ночь эта вместе со всем, что с собой принесёт, длилась так долго, как только возможно.       Ощутив накатившую волну, таящую в себе созревший в Саре порыв ответить на поцелуй, Король тут же отстранился, сел на постели и увлёк ту за собой, желание её пресекая, чтобы, намучившись, только сильнее стало.       — Иди сюда, — потребовал он, приложив её руки к вороту своей рубахи. — Сними это.       В её распахнутых глазах застыл не то протест, не то оторопелое недоумение. Раздеть его? Своими руками?       — Живо, Сара, — повторил колдун предостерегающе.       Она уронила взор, шумно сглотнула, хотя во рту давно пересохло. Промедление грозит ещё одной оплеухой, в лучшем случае. Непослушными руками принялась освобождать пуговицы из петель. Влажные от волнения пальцы то и дело с них соскальзывали. Одна пуговица за другой, одна за другой. Сара старается не отрываться от них взглядом, но не выдерживает и вперивается, тяжело дыша, в обнажившиеся грудь и живот, в подтянутый узкий торс, отливающий золотом в свете огня.       Джарет, встав с кровати, грубо выводит Сару из ступора, рванув её к себе за волосы. И снова глаза упираются в его пах, растерянно бегают из стороны в сторону, подмечая закреплённый на поясе стек. Она сглатывает и с немым вопросом на лице глядит на Короля — то ли не может осмелиться, то ли разрешения спрашивает. Но всё же сдаётся, не в силах вынести груза тишины между ними, страха на душе, и бурлящего противоречивого желания в теле. Лучше так, чем глухая чёрная неопределённость, чем угрожающая пустота. Пусть лучше так.       Раздаётся щелчок застёжки, скрип молнии, и жар разгоряченного тела мгновенно вырывается на свободу. Сара тихонько подалась назад, отсаживаясь подальше, когда решила, что если не станет запускать руки внутрь, если застынет, то распаленный Король сделает за неё этот шаг, избавит от необходимости переступать грань.       Но в ответ на бездействие тот берётся за стек, одним ловким движением отстёгивает его от пояса и многозначительно вперивается в Сару, в лице у которой ни кровинки. Джарет вертит меж пальцев чёрную рукоять, стек поскрипывает, тесно соприкасаясь к перчаткой. Солёный привкус образовался у Сары во рту, а кожа, ожидая боли, стягивается. Сметая все мысли, шепчет в голове голос:       Сейчас он ударит тебя. Он ударит, если ты ничего не сделаешь.       Много раз ей доводилось застревать в этом оцепенении пред разъярённым Теодором, который всегда был не прочь выместить гневное осознание своей ничтожности и неполноценности на ком-нибудь живом. На ком-нибудь, кто способен ощутить боль и разделить её с ним, облегчить его долю. В такие моменты Сара застывала в ожидании своей участи, потому что знала, на что способен Тед, знала, что сопротивление его выпадам может иметь последствия ещё страшнее. Она успела приспособиться к нему, изучить и проникнуться некоторыми повадками, остро чувствовала, когда надвигалась опасность.       От Короля гоблинов же опасность исходит всегда. Для него невозможно подобрать шаблона, нельзя привыкнуть к его нраву, узнать, когда лучше притихнуть, а когда — подать голос. Никогда не предугадать следующий его шаг, этого не дано никому. Остаётся только слушать свою перепуганную душу в надежде, что подскажет она правильный ход.       Думы прерывает прикосновение холодного шлепка, очертившего линию от скулы до подбородка. Сара задыхается от теснящей грудь тревоги, шумно вдыхает и выдыхает, едва заметно вертит головой в знак протеста, а бессильные руки опускает к себе на колени, не решаясь взяться за приказанное. А сразу за этим её писк летит по коридорам, привлекая интерес подземных тварей, и каждая из них знает, что этой ночью снова прольётся кровь Обречённой, — стек хлестнул Саре по рукам.       Она мигом пришла в чувства, и, надрывно всхлипывая, снова принялась стягивать с колдуна одежду. Теперь стыд и неопытность — меньшее, что её беспокоит.       Тут же вспомнилось, как однажды вышла из себя Линда, когда ей не понравилась школьная успеваемость дочери, проверка которой взбредала в её чудну́ю голову время от времени и всегда внезапно. А Линда впадала в бешенство всякий раз, когда тот или иной внешний фактор имел наглость потревожить её, живующую в своём собственном мире. Тогда, выныривая из него ненадолго, она срывала злость на дочери. В тот день Сара впервые, но очень тесно познакомилась с тем, какое ещё применение, помимо носки, можно найти для ремня. Неудовлетворительные оценки — это точно не о добром, пусть и лживом, имени семьи Уильямс. Такое следует пресекать.       — Сегодня ты обещала мне исполнять то, что тебе велят, — напоминает Король с высоты своего роста, пока Сара, едва справляясь с дрожью, мельтешит внизу. — Обещала делать всё как полагается, разве я лгу? Поправь, если я ошибаюсь.       Не поднимая глаз на возникший перед ней член, она снова машет головой, мол, нет, не стану править твои слова, мне всё ясно. И правда ясно, как день, и живо ещё в груди то палящее чувство, не позволяющее ни закричать, ни глотнуть воздуха. Только одного не учла: не любит Король немых ответов.       — Ох, дитя моё, — утомлённо тянет он и снова бьёт её по руке. Сара ахает, вздрагивает и, согнувшись, прижимает покрасневшие руки к животу. — На что язык тебе? — злится Джарет и парой нетерпеливых движений дорывает на ней корсаж. Грудь беспрепятственно вываливается из повреждённых чашечек.       Отчего-то именно сейчас, в этом беспомощном, униженном положении ей хватило смелости посмотреть прямо на Короля. Не опуская головы, не пряча взгляда, глядит на него, обнажённого. На тени у подвздошных костей, на рельеф туго стянутых, крепких мышц и гладкую кожу. Король гоблинов не молод, но ещё и не стар. Постепенно увядающий блеск красоты, грубая сексуальность — несмотря на морщины и леденелый, пронзительный взгляд. Он не красавец по всеобщим людским стандартам, выдуманным ими же, а имеет свою собственную притягательность, неподвластную канонам и идущую всему привычному наперекор. Высокий и элегантный, с неповторимой грацией в каждом движении, даже если несёт оно кому-то боль. Тем не менее, встреть она его в другое время и при других обстоятельствах, не сумела бы отмахнуться от влечения. Чего уж от себя таить — задатки подобного в самом деле скребли душу в начале их истории, после чего Король гоблинов жестоко растоптал зародившиеся чувства стремлением к тому, что интересовало его в действительности. Растоптал их, зная, что в конце концов она останется с ним вопреки всему.       Глаза опустились и глядят на пугающе большой, налившийся кровью фаллос. Сара ненавидит себя, свой разум и своё слабое тело за то, что во рту у неё свербит от желания ощутить вздыбившуюся плоть на языке, почувствовать Короля на вкус и отдаться той безжалостности, что неизменно пляшет в голубых глазах.       Стек, брошенный, отлетает в сторону, а Джарет вдруг стягивает с руки перчатку, за чем неотрывно следит Обречённая, прикованная незнанием следующего, что займёт его голову, породив желание. Затем кончики обнажившихся пальцев ложатся на покрасневшие от поцелуев губы, водят по ним, и каждый миг сейчас ощущается невыносимо глубоко и пронзительно. Затем, легко разомкнув челюсти, проникают внутрь, в горячий влажный рот.       — Если уж так сильно боишься за свою невинность, подготовим тебя как полагается.       И как бы ни всхлипывала она, сколько бы ни мычала, а взялась за дело, как было велено. Стоит только вспыхнуть где-то в душе протеста пламени, тут же подавляет его внутренний голос. Может, разуму он принадлежит, а может всего-навсего избитый страхом, трусливый клич: «Просто делай что говорят, и скоро это кончится. Всё рано или поздно кончается». Хотя, по правде, она давно потерялась в себе и не знает, хочется ей, чтобы оно прекращалось или нет.       Закрыв глаза, чтобы не нарываться на колкий взгляд сверху, Сара, вбирает пальцы глубже, подаваясь головой вперёд в такт своим робким движениям. А Джарету эти нежность и осторожность словно назойливое насекомое, что кружит у лица, надоедая: не приземляясь, чтобы можно было его прихлопнуть, и не улетая прочь. Неопытность Сары и распаляет, и неимоверно раздражает.       — Старайся лучше, дитя моё, — приказывает колдун, проталкиваясь глубже. — Чем лучше ты это сделаешь, тем проще для тебя сложится грядущее.       Он упирается в зёв, тревожит нёбный язычок, но как только с содроганием накатывает на Сару рвотный рефлекс, сгибая тело, — слегка отстраняется. Она ведёт сомкнутыми губами по пальцам, скользит языком от их кончиков ближе к основанию. Глаза у неё слезятся. Джарет и сам едва не дрожит, ощущая, как скользит горячий язык по подушечкам, как фаланги задевают зубы, и как, вибрируя, выходят из глотки всхлипы.       — Плохо, Сара, плохо, — всё недоволен Король.       Хватает её за загривок и с жутким хлопающим звуком всаживает пальцы в самую глубь, где склизкие ткани, судорожно сокращаясь, тут же их обхватили. Джарет насилует её рот, не обращая внимания на сопротивление, на то, как дёргается Сара, давится, хватается за него в попытке оттолкнуть, как не достаёт ей воздуха. Загустевшая слюна вязкими дорожками струится по ладони, добегает до тонкого запястья и, срываясь, капает на платье. Пятнами и кляксами темнеют на ткани разбившиеся о неё капли. И только тогда, удовлетворительно улыбнувшись своей бездушной улыбкой, Король останавливается.       — Вот теперь можно не бояться за твою увлажнённость, — цинично бросает он, вынимая руку и, не отрывая от Сары взора, ведёт вниз, снова откидывая полы юбок. Сжав в кулаке тонкую кружевную полоску и дёрнув, в один миг оставляет Сару без белья. Затем наконец распределяет полученную влагу по складкам и клитору.              На горло Саре наступила паника, заставляя думать, что грядущему она бы предпочла и дальше вылизывать длинные пальцы, давиться, когда колдун в очередной раз намеренно проникал бы в глотку. Но не это, Господи, только не это. Противоречия плещутся в ней вместе с бурлящей кровью. Хочется как вопить, удирая, так и оцепенеть, поддаться судьбе, как бы она с ней ни обошлась.       Джарет играет с отдающимся пульсацией на каждое движение клитором, водит средним пальцем то вниз, то вверх, и у самого входа во влагалище, словно бы собирась протолкнуться внутрь, — опять и опять останавливается, начинает всё сначала, доводя Сару едва ли не до припадка. Вот он в очередной раз, кажется, готов ввести палец внутрь, как снова прерывается, переключаясь то на бёдра, которые покрывает поцелуями, перемежающимися с тем, как он впивается кончиками клыков в тонкую кожу, то на манящие из-под разорванного лифа груди.       Полностью нагой Саре под её стон он широко разводит ноги в стороны, и теперь, когда ждало её тело всё тех же насмешливых ласк, Джарет погружает палец внутрь, только кончик, но сердце у неё подскакивает под самое горло. Он отрывается от зрелища снизу, чтобы посмотреть на окаменевшее от страха лицо. Сара же глубоко прониклась безвыходностью, которой теперь дышит, а потому не сопротивляется. Или не только лишь поэтому?       Она отворачивается прочь от своего стыда, и даже порывается накрыть лицо ладонями, но Король не позволяет, — рывком возвращая руки лежать, дрожа, на простыни. Хочется сжать ноги, отползти в угол и замереть там комом, но только знает она, что бесполезна будет любая подобная выходка. Не понимает одного: как может существовать в ней в страшной безладице страх, противление бок о бок с бесчестной страстью и желанием отдаться воле Короля? Как уживаются они и как примирить все эти чувства? Если этого не сделать, в конце концов сердце не выдержит.       От небольшой, но верно нарастающей боли в промежности она дёрнулась, всё-таки сдвинула бёдра вместе и перевернулась на бок. Плечи дрожали, покрытые мурашками, глаза, уперевшиеся в разносящее по комнате треск пламя камина распахнуты, и даже не моргают. Она окостенела, зная, что ни от себя, ни от Короля гоблинов ей не спрятаться. И это страшно, страшнее всего — знать, что не можешь доверять даже себе.       Джарет улёгся вслед за ней, прижался со спины и вновь завёл свои коварные ласки.       — Отступать некуда, драгоценность. Ты на краю. Мы оба уже давно на краю.       За спиной зашелестели простыни, дыхание Короля упёрлось в затылок, красноречивее любого слова говоря о наступающем. Саре совсем подурнело.       Приставив головку ко входу в лоно, он качнул бёдрами, — слегка. Сара прикусила губу и зажмурилась, но больше не пыталась отползти от него и сжаться. Всё это — бесполезная трата сил и времени, которое и без того растянуто и заполнено тягостным томлением. Это должно было случиться. Вот оно, здесь и сейчас. Нужно только потерпеть, и тогда... А что тогда? Что будет завтра, через неделю или месяц? Что в конце концов с ней сотворят?       Нарастающее давление в промежности плодит панику, которая по природе своей не поддаётся мыслям. Сара хватает Короля за руку, которой он впился, оттягивая в сторону, ей в ягодицу, и невнятно бормочет:       — Остановись. Остановись!       — Мы не можем остановиться, моя прелесть, — с повелительной доброжелательностью отвечает он.       Плавно скользя головкой внутри — не слишком глубоко, чтобы причинить боль, но достаточно к тому близко, чтобы Сара давилась от страха своим же дыханием, — он с удовольствием растягивал свои демонстрирующие неизбежное речи, а время плыло и плыло, изводило и уничтожало.       — Забудь обо всём. Здесь ты ничто иное, как моя собственность, моя гостья, которой суждено остаться навсегда. Моя купленная драгоценность... Тебе ведь не хочется верить в россказни дураков о святой невинности? Падать на колени пред их идиотским культом?       — Джарет! — в последний раз взмолилась она, зная, что через несколько мгновений будет уже поздно, и не могла смерить свой страх.       — Ну, дорогая, — наигранно приласкал он её, поглаживая макушку. — Я бы мог просить тебя успокоиться. Мог прервать твои вскрики, уверив в том, что будет не больно, — льёт колдун ей мёдом в уши, создавая контраст между неотвратимостью собственных намерений и нежностью утешительных прикосновений, затем делает невыносимую для Сары паузу. А после нещадно обрывает это ожидание: — Но больно будет.       Её жалобный, просящий стон вмиг перетёк в визг, когда резким толчком Король втиснулся в выгнувшуюся Сару едва не до основания. Мысли тут же растворились в красной дымке. Мышцы внизу живота словно ошпарили кипятком, все образы выбило из головы.       Джарет застыл на несколько секунд, давая привыкнуть — не Саре, себе. Челюсти его сжались, от удовольствия глаза закатились, и, глухо простонав, едва удерживая голос твёрдым, он продолжил:       — И я, конечно, мог бы сказать, что теперь всё страшное позади, но это будет наглой ложью. Такой же, как и предыдущая, верно?       На стене заплясали их слившиеся в грубом соитии тени. В несколько коротких, но верных рывков Король вошёл до предела. Он удерживает искажённое от боли лицо обращённым к себе, не позволяя упрятать ни единого в нём изменения и оттенка страдальческих гримас. Млеют зубы и слюна скапливается у него во рту от ощущения горячей алой струйки, что вырвалась из осквернённого лона и добралась до бёдер. Ничтожная малость, гораздо меньше, чем он желает пролить, но уже превратила его в жаждущего крови безумца, который едва ли способен себя контролировать.       Так и есть. Сара с первого появления в его жизни будила в нём нечто необузданное, дикое, первобытное. Он и жесток, и нежен, и щедр ко всем проходящим через его руки девицам, дарует и отнимает у них многое, но Сара... То, чем насыщает его она, ясно говорит о том, что прежде, до того, как Король узнал её, он словно бы всё делал в половину: властвовал, дышал, свирепствовал, видел, чувствовал, питался и даже занимался любовью.       Он с вожделением встречает ту агонию, какую дарит ей каждым новым движением. Бросало в дрожь в предвосхищении того, как он будет снова и снова исследовать каждую грань её личности, находить новые трещины и недостатки и заставлять раскрывать их ему. Со сладостным исступлением Король ощущает, как плоть её подстраивается под его размеры, как узкое кольцо мышц пульсирует вокруг члена.       — Джарет! Джарет! — только и слетает с уст, пока Сара, словно утопающий, лихорадочно хватается за всё, до чего достают руки, ещё вяще распаляя Короля своим отчаянием. Что странно, тон её хоть и окрашен испугом, но звучит доверительно. Будто не её это беда, а их общая, будто Король гоблинов — не виновник, и им двоим суждено сквозь эту напасть пройти.       Он не отвечает, отдавшийся наконец той лютой страсти, ненависти, противоречивой любви, что жгли изнутри с тех самых пор, как сделка над тогда ещё совсем юной Сарой была заключена. Конечно, он явился на источавшееся отчаяние Линды раньше того, как она продала ему свою дочь. Созерцал, подмечал детали, раздумывал, и, наконец, любовался тем, как мучительно жаждала тепла растущая во мраке девочка, как простирала свои руки вслед тому, где, как ей мерещилось, видела она света луч, и как горько ей было снова и снова становиться отверженной. Успокоение находила, как ни удивительно, в том же одиночестве, от которого страдала. В том, что с головой ныряет в свою недолю, бродит среди иллюзий как неприкаянная. И всё это, помимо прочего, до скрипа в сердце напоминало ему кое-кого.       Сара напрягается и морщится всякий раз, когда его толстый фаллос растягивает её, с грубостью проникает глубже. Лучше бы он, думается ей, имел её вниз лицом. Так она могла бы вжаться в простынь, имея при этом хоть какую-то иллюзию убежища, опору, к которой можно припасть, представив, что всего этого нет — её краха, униженности, боли, что на одной грани с удовольствием, самодовольного лица Короля. А он, словно уловив эти мысли, разворачивает Сару на спину, желая снова вдыхать ярость и отчаяние, вкушать боль с изогнутых в боли губ, считывать в глазах отражение ужаса, горящего в душе. В лице его — сплошное помешательство, помешательство на ней. Джарет снова вошёл в неё до упора и застыл на несколько секунд, чувствуя, что не может насладиться этим впрок. Ускользающее чувство злит, свербит изнутри и заставляет свирепствовать пуще прежнего.       Ягодицы в ритмичном движении напрягаются и расслабляются, когда он толкается в неё с влажными шлепками. Сара, гортаня, схватилась за изголовье кровати так сильно, что резьба от него отпечаталась на ладонях. Джарет шире, до боли в связках разводит ей ноги, выходит из неё и снова всаживает член с такой силой, что тупая боль, в ожидании которой Сара кривится, сотрясает её внутренние органы. Пышные груди колышутся, кисти, которыми упирается она в кровать, ноют. Всё, что она может делать, — это смотреть, как Джарет непринуждённо вколачивается в неё в диком раже.       Затем он замедлился, проскальзывая меж складок теперь плавно, медленно. Облизнув кончики клыков, глядит с нескрываемым удовлетворением на результат своего деяния, — на то, плотно обхватила член её нежная плоть, на испачканную простынь, на то, как дрожит его Сара, сломленная и опустошенная.       Опустившись на локти, колдун, вслушиваясь, как с шипением она вдыхает от боли, постепенно возобновил прежний ритм. Упивается её запахом, неповторимым ароматом, извечно пропитанным страхом и там же — желанием. Сердце её, будто крохотный промокший птенец, трепещет в его руках.       — Так о чём же были твои грёзы, mein Schatz? Будь со мной, наконец, честной, — перемешались с натужным, проваливающимся в каждое новое движение дыханием слова.       Давно известно, о чём они были. Известно и очевидно, но хочется услышать это он неё, ощутить снова стыд, боязливые колебания. На щеке у него — надсадное неровное дыхание, а в пересохшем рту у Сары трудится язык:       — Ты тоже ответственен за них, Джарет. Если бы... — пресекается голос от обиды, — если бы не ты...       — То ты бы стала подстилкой для каждого голодного шакала в округе, — издевается он, не желая терять её бешеный пульс.       Сара стискивает зубы от злости, растущей и затмевающей телесную боль. Вспоминает, как оказалась однажды в толпе охмелевших приятелей Теда. Не желай он, их бессменный лидер, который уважение к себе заслужил не иначе как жестокостью, трахнуть её первым, — набросились бы как шакалы. Точно, как шакалы. Была тень желания и в их глазах.       — Жаждущие тепла, моя дорогая, — любого, пусть и с нахоженных обочин подобранного, — даже удары снесут любовно. Унижения, страдания, муки. Тебе это известно лучше других.       Слёзы застят ей взор. Он прав. Он снова прав. Боль ничему её не научила. Страх ничему её не научил. Вернувшись из Лабиринта, дни, вопреки канонам сказок, в которых добро непременно побеждает зло, — отнюдь не наладились. До происшествия с Тоби Король гоблинов был для неё просто образом, хоть и близким сердцу, тем не менее. Но попав в его царство вживе, увидев колдуна настоящего, — вспять обратиться уже ничто не могло.       Грёзы как наяву, так и во сне, навязчивые и бесконтрольные, они накрыли Сару с головой. Возможностью увидеть его в фантазиях, представить рядом с собой она вознаграждала себя за каждый пережитый день, полный горечи и прикростей. Запертая одинокая комната, глухая ночь за распахнутым окном, ветерок лижет вздёрнутые от прохлады соски, голое тело, рука трудится меж дрожащих от подступающей волны окончания ног, подававляемые стоны и сладостное упоение собственным безрассудством. В подобные минуты совершенно не думалось о том, чьи ласки рисует воображение, заставляя поверить в их подлинность, насколько опасен этот кто-то и что уже успел совершить. Сара не представляла его прекрасным принцем, вовсе нет. Она принимала и впитывала всё как есть, всю жестокость, коварность, всё до последней гнусной выходки. Знала, что, случись их уединение взаправду, Джарет не стал бы церемониться, а поступил так же, как поступает всегда — взял бы то, чего хочется.       Сколько раз она представляла себе это. Сколько раз видела на месте Теда Короля, и сколько мерещилось ей, что его «ласка» — от руки колдуна. Не могла успокоиться, вдоволь с пустотой не наобщавшись, невмоготу было уснуть, не отдавшись фантазиям о том, как наяву, а не во сне появляется рядом угловатый силуэт колдуна и всё происходит на самом деле. В её грёзах Джарет получал полную волю, и противиться этому не хотелось. Хотелось давать всё больше и больше. Сквозь боль, сквозь страшный трепет, не убегая от жестокости, а проникаясь ею.       Вот только есть у мечтаний и реальности одно простое, но пронзительное отличие: если в грязных фантазиях, представляя боль и грубость, ты почувствуешь лишь их призрачный отголосок, всплеск крови в теле, то в реальности и боль и удовольствие тебе доставят по настоящему. Вот так просто, не иначе. И тут уж каждый волен выбирать — нравится ему это или не нравится.       Почему сейчас ей это кажется таким далёким, будто происходило с кем-то другим? Теперь всё иначе — усиленное вчетверо, ярче, горше, громче и безжалостнее.       Это больно. Больно. Но не останавливайся, не прекращай, потому что ты был прав. Мне было нужно это. Всегда. Мне это нужно.              — Будь честна. Откройся мне. Впусти меня, Сара, — настаивает Король, чувствуя её отбитое дыхание у себя на губах. — Ты всё знаешь, всё помнишь. А если забыла, — сгребает он в охапку её чёлку, вынуждая, вскрикнув, подняться и сесть с раскинутыми в стороны ногами, — я заставлю вспомнить.       Сам он устроился сзади, посадив её к себе на бёдра, и взмокшим от пота животом прижавшись к спине. Та самая поза, в которой прошла вторая их встреча, едва не перетёкшая в секс. Пальцы одной его руки сошлись на горле, второй показывает Саре, как и где ей следует себя ласкать.       — Давай, сделай это так же, как раньше. Сделай это для меня. Вспомни, какой откровенной ты можешь быть. Покажи себя настоящую.       Поперхнувшись тем воздухом, что в ней остался, Сара, вырываясь, царапала Джарету руку, пыталась отнять её от себя, толкалась и пихалась, да всё тщетно. Перед глазами замелькали мошки, а в носу встал медный запах, помешанный с терпкими ароматами подземной комнаты.       — Я не отпущу, Сара, — говорит он сквозь её рваные вздохи и нечленораздельное бормотание. — Продолжу душить, пока не кончишь.       Хватка у Короля — нечеловеческая. Не прикладывая усилий, рукой он сжимает трепыхающейся Саре горло, и чем сильнее под давлением сжимается трахея, тем лучше понимает она, что Джарет серьёзен в своём требовании. Не играет и не блефует. Такому, как он, ничего не стоит в очередной забрать у кого-то жизнь, удавив или сломав шею.       Она подчиняется. Дрожащими пальцами выписывает круги по клитору, чувствуя покалывания в конечностях. Если бы могла, то плакала бы. Если бы сумела, спрятала бы куда-нибудь себя, униженную, и своё осквернённое тело. Король гоблинов в её фантазиях делал с ней многое. Однако стоит столкнуться с ним реальным, как немедля прахом по ветру пустит любую, даже самую смелую грёзу и потаённое желание. Как в ледяную воду головой окунёт в истину древнейшего правила, что велит остерегаться собственных желаний, — они сбываются, но делают это так, как им вздумается.       Очень скоро всё вдруг рушится, теряется в звоне крови в ушах, в бесполезных мыслях. Снова побеждают эмоции, вызволенные из темницы призраки. Тело реагирует одинаково как на ласку вынужденного самоублажения, так и на острую нехватку воздуха. А боль и вовсе кажется неотъемлемой её частью сейчас. Сара понимает, как хочется ей заполненности, — пусть даже сквозь боль, — настолько невыносима пустота. Она ёрзает, ищет его, задевает ягодицами твёрдую плоть позади и похрипывает, пытаясь что-то выговорить.       — О-о, — усмехнулся колдун, заметив, что смазка нитями потянулась меж соприкоснувшихся участков кожи, — похоже, с тобой не следует и заикаться о нежности и осторожности? Твоё тело слишком красноречиво реагирует на жестокость. Но увы. Это будешь не ты, если не зайдёшься в истерике, отвергая очевидное.       В ответ сил ей хватило лишь на то, чтобы перестать упираться ногами в скользкую простынь да обмякнуть. Слова его только подливают масла в огонь, иногда озвучивают то, в ней живущее, что ещё даже не успело сформироваться в мысль.       Джарет ощеривается, добившись своего, и подаётся бёдрами вперёд. Член почти беспрепятственно втесняется промеж истекающих половых губ, и Сара, напрягшись, запрокидывает руку и прижимается щекой к щеке колдуна. Сиплый стон вырвался из зажатых дыхательных путей, так и не обратившись в слово. Наплевав на саднящее ощущение в промежности, она сама насаживается на член, но не получает удовлетворения, ведь Джарет намеренно бездействует, истязает её.       Тогда жалобные стоны повторяются, сквозь хватку Сара просит о чём-то, и Король решает дать ей слово.       — Я не расслышал, mein Schatz. Тебе следует выражаться чётче, — сказал он, отняв пальцы от лихорадочно сокращающегося горла. — Что ты хотела мне сообщить?       — Ты знаешь, — с мукой в голосе сипит она.       — Понятия не имею.       — Чёртов сукин сын... Просто сделай это!       — Сделать что?       Сара готова скулить, рвать на себе волосы, брыкаться и вырываться, вот только не принесёт это вожделенного облегчения. Она снова глотает свою гордость, в очередной раз отдаляясь от образа человека, которым хотела стать. Если бы однажды не поддалась тьме. А той, известно, если поддашься, — вовек не высвободишься. Воля её растворилась.       — Войди и... и...       — Я уже в тебе, Сара.       Она запрокидывает к нему голову, в изнеможении покрывает поцелуями подбородок и щёки, добирается до губ и целует жадно, накатами, влажно и с отчаянием. Сейчас Сара готова на всё, и Король это чувствует. Чувствует, что она готова принять его.       — Трахни меня. Просто трахни меня, Джарет.       Член у него от этих слов болезненно запульсировал, охваченный теснотой тугих склизких мышц. Пусть разобьётся вдребезги всё вокруг, живёт лишь это чувство. Обречённая сливается со своей ролью, и не желает колдун сейчас видеть и ощущать что бы то ни было иное, только бы и дальше извивалась, будто в предсмертных судорогах, проданная ему дева. Пусть изнывает она от блаженства, медленно убивающего её изнутри. Ему нравится, и, быть может, он даже счастлив. Доставлять кому-то удовольствие — также как и боль — это тоже власть, неоспоримое обладание. Возможно, где-то глубоко внутри он жалел ее, по-своему внимал участи, которую сам же предоставил, но мысль о том, что она ничего не может поделать с происходящим, распаляла его ещё больше. Сара в его обители, во власти его законов, и он, охотник за чужими желаниями, не станет стесняться своих. Подумать только, какая жизнь могла ждать девчонку, не попадись она тёмным силам под руку.       Комната стирается, плывёт куда-то. Уходит для Сары и ощущение времени, и пространства, и себя. С каждым мигом промедления отчаяние топит её, хоронит под собой.       — Ах, какие грязные просьбы, — прерывается поцелуй на секунду, — с таких прелестных уст. Хочется слушать вечно. Повтори.       Она вертит головой, утопая в стыде от того, что уже сказано.       — Повтори! — ударяет её по качнувшейся груди Джарет.       — Трахни меня!       — Не можешь кончить, Уильямс? Не можешь без меня отыскать удовольствие... — и снова проталкивается в неё, упершись головкой в твёрдую матку. Становится ещё теснее.       — Не могу, — охает она, обхватив его за шею. — Не могу.       Тот снова останавливается, прижимая Сару к себе, и обездвиживает.       — Так может и оставить тебя в покое, о котором просила? Бросить изнемогать? Или всё же... — снова сжимает горло, — продолжить душить, пока не справишься сама? Что думаешь, дитя моё?       — Нет! Нет... Не бросай. Просто продолжай. Боже... Не смей бросать меня вот так.       — Вот так тебе нравится, Сара? — говорит он, и толчки возобновляются, делаются грубее, заставляя её рвано вскрикивать.       — Да.       — Вот она, mein Schatz, грань мук и удовольствия. Хорошо запомни это чувство. До конца дней своих ты будешь к нему возвращаться. Каждую ночь. Ты слышишь меня? Каждую.       — Да...       — Ты усвоила это? — и снова ужесточившиеся рывки, выбивающие из её груди рёв. — Ты поняла меня?       — Поняла!       — Прекрасно. Кричи. Кричи громче! — требует Король, стискивая её оттопыренные соски. — Все должны слышать тебя! Кричи громче!       И Сара кричит, кричит как последний раз в жизни, дёргаясь и извиваясь в руках Короля гоблинов — в объятиях отца той тьмы, к которой всегда взывала. Широко разведённые ноги напряжены, трусятся, но не сменяют положения, словно онемели. Груди подпрыгивают от каждого толчка, что становятся всё короче и интенсивнее. Её тело полностью принимает его.       — Только не останавливайся! — вопит Сара, вне себя от чувства приливающего оргазма. — Не бросай, не оставляй меня!       — Не оставлю, mein Schatz, — обещает Король, дёрнув её к себе за волосы, прежде чем снова начать душить. — Ты никогда, — рывок, — никуда, — ещё один, и ещё, и ещё, — не уйдёшь от меня. Тебе некуда деться. Ты принадлежишь Подземью. Мне принадлежишь. Твоя кровь будет течь для меня. Слёзы исцелят старые раны... И твои крики, дитя моё, они — мой гимн.       Джарет, почти не контролируя силу, с которой сжал до побеления её горло, протяжно стонет, изливаясь. По животу и паху гуляет дрожь, пока сомкнувшееся влагалище заполняется его семенем. Оно течёт по бёдрам, пятнает пёструю от крови простынь. Кольцо её мышц внутри заходится пульсацией, у Сары с уст слетает немой возглас блаженства. Она поражена и повержена. Обречена.       И вот уже позже лежала она обнаженная — веки полуопущены, под рёбрами болит и колотится — и упивалась вопиющим кошмаром, совершённым сумасбродством. Будто тихое гуденье оно растекалось по груди, по животу, отдавалось в промежности. Пряный воздух, словно тягучий сладкий джем, втекает в лёгкие. Только теперь, кровью истекая, парадоксально и немыслимо, но Сара чувствует себя в безопасности. На своём месте, будто тут родилась, тут должна и умереть. Она не знает, сохранится ли это чувство до следующего дня, но здесь и сейчас ни на что бы его не променяла.       Как ей жить теперь, как совместить в себе эти грани? А может это, и правда, всё, что ей было нужно? Место рядом с могущественным мужчиной, способным укрыть от прошлой жизни? Взять за неё ответственность, позаботиться?       Становится дурно от себя. Укрыть? Позаботиться? Он? Он убил её жизнь, как смеют такие мысли вообще рождаться в голове?       Но ведь это тупик. Дальше — ни солнца, ни ветра живого, ни искрящейся от росы травы, ни тумана над просыпающимся лесом. Будет только чернота, живущие в ней твари, мучений крики и Сара — под всем этим похороненная. Некого ей винить в своих бедах. Может, и есть, но главным демоном всегда была и будет лишь она сама. Всё это — не требующее объяснения следствие того, что все дни она прожила в страхе, в заблуждениях, в большой бездонной ирреальности. А безропотное повиновение Королю теперь — доказательством представляется тому, какая она жалкая и ничтожная перед ним, перед кошмаром и воплощением невзгод своей жизни. Не жизни вовсе, прозябания. Никогда на самом деле ей не хотелось ничего большего, как мрака, что один из всего живого на свете однажды приласкал её.       Жадное пламя искрится в большом, грубо сработанном камине и тенями тянет свои лапы к прикрытой одним потом коже. Сара, тесно сжав бёдра в попытке притупить боль, лежит животом вниз, Джарет — едва ли не на ней. Обвил руками, голову положил на спину и слушает, не желая отпускать её, уже стихший стук сердца.       — Ты можешь отправиться к себе, если хочешь, — говорит он, умело скрывая в голосе подвох.       Саре не по себе от его безразличия. Иной раз чудится, будто в словах его и действиях кроется что-то настоящее, что-то выше простой жажды властвовать, и непроизвольно вспыхивает где-то внутри искорка надежды. Но снова и снова гаснет она с шипением, наткнувшись на очередное лихо.       — Нет, — коротко отвечает она, и дело не в том, что смертельно устало её тело, и не в том, что по пути к своей спальне возможно нарваться на опьяневших и возбуждённых гоблинов. Просто ей не хочется этого на самом деле. Сара никогда, ни единого раза в жизни не засыпала в чьих-то объятиях.       Теперь вот она, тьма, рядом с ней, и только она дарит объятия. Больше не по углам мрачной комнаты таится, не гоняет силуэты перед глазами и не хлопает распахнутым окном. Тьма, если наделить её волей, непременно примет форму и придёт за взывающим, простирающим к ней руки. Явится одарить тем, о чём её молили, и обязательно возьмёт за исполненное плату.       Колдун довольно ухмыльнулся. Сара и не догадывается, скольких похожих на неё девиц, но, конечно, не достойных полностью её заменить, раз за разом настигала страшная участь, когда они, служа удовлетворением для потребностей Короля, вдруг делали нечто из того, что не вписывалось в понятную ему одному картину. Теперь их удел — гнить там, куда их, изувеченных, бросили, чтобы забыть. Её удел, удел проданной и обречённой — служить ему.        Укачав на волнах, уносящих вдаль полученную боль, сон забирает Обречённую к себе. Она охотно тонет в налетевшей дымке, принимает кратковременные небытие, где хоть и ненадолго, но найдёт забвение. Его она искала всю жизнь: в себе, в реальности, которую выдумала сама, в образах, которые создала. Вот только, как и сказал Король, чего же и где искать, раз ты уже в мире грёз?