Куда приводят мечты

Глава XIII

Дочерь звёзд

      Дочерь звёзд — так её назвали, как появилась на свет девочка ликом краше любого небесного светила. Улыбка и изумрудный взор лучистые, открыты миру и радостны. Родилась в семье старого короля эльфов и его жены, в большом и одиноком замке, что в самой середине леса когда-то высился, щекоча небеса. Росла там она, казалось, и вовсе горя не зная — в любви и тёплой родительской опеке, в надёжных и крепких стенах, благословлённых солнцем. Элениэль. Так её назвали.       Сон давит к постели. Сара переворачивается на бок, под трепещущими веками глаза не находят покоя.       — Здесь ты в безопасности, ничего тебе не угрожает, пока ступаешь ты вдали от кромки тёмного леса. Не ходи туда, Элениэль. Береги душу свою, доченька, — говорил отец, предостерегала мать. — Берегись тьмы, она там живая.       Невесомый сквозняк проходится по коже, тревожит волосы. В Подземье почти тихо, только эхом теряются где-то девичье многоголосье.       Вольные светлые косы вились по ветру, трепетал мерцающий в небесном луче подол платья, когда гуляла юная Элениэль на лугу, что на границе с чужими землями — с землями, которые кровью живой питаются и оттого плодоносят, цветут и крепнут. Не сияло на них то же солнце, что и над замком, где дочерь звёзд росла, свету которого радовалась, к которому тянула тонкие руки из окна своей башни, изнывая от одиночества. Не танцевали над ними такие же звёзды, в чью честь назвали её, которые отражались в глазах, влюблённых в свет земной и небесный. И это манило, дурманило порой, и звало её к себе, утолить жажду перед неизведанностью, кромешной таинственной далью. Но никогда, никогда прежде не смела ослушаться Элениэль отца, строго-настрого запретившего даже заглядываться в те земли, лживые и коварные.       Хмурятся у Сары брови, пальцы подрагивают, и всё глубже проваливается она в сновидение.       Сидела Элениэль в черте, защищающей её от чужих владений, сидела одинокая и находила отраду в том, что латала зверью раны, взращивала одним касанием пышные соцветия и крепкие стебли на почве, прежде бесплодной и сухой. Она от рождения была оборотницей — в птицу превращалась, порой тайком от старших уносясь в такую высь, в такую волю, о которой только грезила несмело, осторожно, боясь, как бы кто не заметил. И думала: как же это жестоко — получить от неба крыльев дар, а пользовать его лишь в тихую, в вечном страхе и оглядках через плечо.       Там, на пёстрых цветочных лугах на стороне эльфов и увидел её однажды притаившийся за старым кривым дубом Король гоблинов — тех самых краёв Король, которых так опасалась и на которые полные неутолённого любопытства взгляды бросала дочерь звёзд, думая всё же, что там, в просторах неизведанных, может, что-то всё-таки иначе, краше и интереснее?       Увидела Элениэль, зелёные очи к нему вскинула и застыла, как прикованная, не зная, бежать ей или остаться. Король из плаща тяжёлого, по ветру развевающегося, достал шар и подкатил его к ногам принцессы. Тут же лопнул тот мыльным пузырём, а брызги мигом разрисовали луг мириадами созвездий на бархатном синем небе, вдруг появившемся средь бела дня у неё на глазах. Проносились кометы, змеем вилось над головой сияние, всё это роняло наземь, на колышущиеся волосы, длинные светлые ресницы и потянувшиеся к невиданному руки крошечные мерцающие огоньки, будто снежинки. Увидела там, средь бескрайних ночных просторов Элениэль и копию себя, обращённой в птицу, что беспрепятственно рассекала меж ласковым небом и освещённой кострищами землёй. У костров танцевали и пели толпы силуэтов, радостно протягивающих к крыльям руки, так, будто ждали её появления всю жизнь. Блестели озёра, прозрачные и чистые. Покачивался на лёгком ветру лес с древами и цветами такими, каких прежде глаза не встречали, а копия её самой, счастливой и бесстрашной дочери звёзд, вальсировала в объятиях высокой тёмной фигуры, так явственно, будто он действительно держал в руках её настоящую.       Элениэль улыбалась, будто дитя, даже тогда, когда мираж рассеялся, осел на траву росой. Хотелось ей вторить своей исчезнувшей копии, танцевать и нестись прочь, не зная ни горечи, ни страха, ни серой тоски, сопровождавших её всю жизнь. А Король, подаривший радость, скрылся в той тьме, в которой жил. Но в иной раз явился снова.       И стал с того дня навещать её он: сначала в отдалении на валуне присядет, рисует в воздухе волшебные фигуры, стоило принцессе о них только помыслить, одним дуновением, слетавшим с губ, посылал их ей. Затем подбирался ближе, располагался на мшистом ковре, оставив большой дуб за спиной, снова подкатывал к деве волшебный шар, в котором глядела она на чужие миры, невиданных чудны́х существ, слышала незнакомые речи, песнопения. Колдун дарил дочери звёзд ожерелья из драгоценных камней, в боках которых переливались радугой все цвета, что нельзя и вообразить.              Дыхание сбивается, тяжело по путям скользит. Саре становится зябко, а руки не могут двинуться с места, схватиться хоть за край спавшего на пол одеяла. Она узнаёт, вырывает из сна знакомую колкую угрозу, но сбежать и спрятаться не может.       И чем ближе Король к Элениэль делался, чем старательнее её завлекал, тем труднее могла она представить свой новый день без огня в его разнящихся цветом глазах, без клыкастой, как лисья пасть, улыбки и низкого, исполненного музыкой голоса, ни разу не обмолвившегося о таинственных красотах родных земель, о том, что скрывает стена деревьев. А Элениэль всё не находила себе места, с ума сходила от сгустившейся пуще прежнего тайны, которую прятали от неё с самого раннего детства, оберегали. Вот только от чего? Может, оберегать и не от чего? Может, все отцовы рассказы о притаившихся в тенях созданиях — просто небылицы, чтобы сидела она в родных стенах да не искала себе невзгод? Чтобы отдали её затем в руки избранного родителями мужа для того же серого существования под чужой волей?       И снились ей мучительные своей яркостью сны о том, как удаётся ступить за запретную черту, как зовёт её оттуда голос мягкий и бархатный, хоть и едва уловимый:       «Всё, чего тебе хочется, всё, о чём мечтается, — я дам тебе всё. Только пожелай. Только впусти меня в себя, а страх прогони.»       Всё, чего ей хотелось, находилось за чертой страха, на обратной его стороне. Там, где и солнце другое, и небо, где оживает задуманное, мечты становятся явью. Поэтому, думалось принцессе, так мрачно, так страшно высится над её родными краями запретная черта — чтобы скрыть от прочих глаз всё волшебство, которое таит.       Стала дева просить колдуна позволить ей хоть глазком одним взглянуть на то, откуда он приходит и уходит, где зародился дар, увидеть который он удостоил её чести. Сердечно просила, искренне, готовая на всё, но каждый раз тот обжигал её льдом:       — Не для тебя те земли, — уклончиво отвечал Король гоблинов и сверкал глазами, точно озеро под летним солнцем блики на волнах качает. — Оставайся лучше здесь. Ну разве плохо тебе живётся, принцесса? Разве горестно?       А если бралась та протестовать, убеждать в своём и даже молить понять её, — оглаживал Король напоследок по тяжёлым волосам и снова испарялся, предостерегая:       — Скоро тьма опустится, дочерь звёзд. Ступай к себе и забудь о том, откуда я родом. Тот край не для тебя.       Конечно, забыть ей было не дано. И возвращалась она на их место, и тосковала, и плакала без него и его надёжно запрятанной тайны. А Король всё не появлялся. Не блестел в надвигающихся сумерках голубой огонь его скрытных глаз, не мелькал, появляясь за старым дубом, длинный плащ, и лесное дыхание не подбрасывало, играя, рваные светлые пряди, которые юной эльфийской принцессе и снились, и чудились своей мягкостью между пальцев.       Сару, свернувшуюся на кровати, пронзило болью. Не видит она чётко своими глазами лица Короля, но от эха слов его сердце пропускает удары, под гнётом его призрачного присутствия редеет дыхание.       Утекли дни, умчались и недели. И однажды он всё же вернулся, — на плоском камне сидя, как в первую встречу, и был таким же до холода отрешённым, как тогда, а у Элениэль душа под узкими рёбрами затрепетала от боли, от печали.       — И опять ты здесь? Я ведь велел тебе подальше держаться от моих земель, — холодно изрёк Король, будто никогда прежде не делал подарков, не улыбался ей завлекающе и не пел песен.       Не вынесла этой муки влюблённая Элениэль, воскликнула, приложив к груди сцепленные маленькие ладошки:       — Не уходи больше! Возьми меня с собой! Возьми, приюти у себя!       — Вот ведь как. Плохо воспитал тебя твой отец, дочерь звёзд. Негоже родную землю бросать. Оглянись! Разве не мил тебе твой край? Солнечный свет? Отчего ты в тени заглядываешься?       «Я задыхаюсь здесь, умираю в кручине!» — так и рвалось сердце ответить, но только уронила Элениэль очи долу да бросилась к тому в объятия и лицо заплаканное на груди спрятала.       Сара жмётся, как к последней надежде, к скомканному одеялу и дрожит. Не от подземельного холода — от страха. Страха чего-то неотвратимого, неумолимо приближающегося издали с нарастающим грохотом. Будто уже знает, чего ожидать.       Не замечала Элениэль сквозь мутную пелену на глазах, как близко, чего прежде не случалось, стоит она к черте, не в силах оторваться от аромата буйной колдуньей шевелюры, от кожи, которой впервые коснулась и больше не желала расставаться. Так глубоко, так болезненно врос в душу его облик — всегда слегка отстранённый, недоступный, делающий шаг назад, как только помышляла она приблизиться хоть на дюйм, — что теперь, казалось, отпусти его хоть на секунду — перевернётся вверх тормашками весь этот мир, а затем безвозвратно рухнет.       Так и стояла, так и молила забрать с собой, показать свой мир, неизведанные ею вольные просторы за плотной лесной и скалистой стеной, которую страшится даже могучее солнце, а звёзды — притихают, проносясь мимо по ночам.       Согласился Король гоблинов. Согласился, но предупредил: ступившему на гоблинские земли — назад дорога закрыта навеки. А влюблённому юному сердцу слова его были нипочём, — пролетели мимо ушей, только кивнуть и успела, как последовала за колдуном под крепкую, нежную руку.       Шли они, шли, взглядами тёплыми порой переплетаясь, а кромка тёмного леса всё теснее к ним подбиралась. И чем ближе та становилась, тем холоднее делалось вокруг, но и того дочерь звёзд уже не подмечала, — глядела себе на точёный, острый профиль да обрамляющее его золото, не вспоминая ни о матери, ни об отце, ни о родной любимой сестрице.       Всхлип вырывается из груди, в которой для воздуха почти не осталось места, — всё сонная грёза выпила, всё поглотила.       Опомнилась Элениэль только тогда, когда полуденный свет для неё померк, схлопнулся тысячи раз до сего дня виденный горизонт, птичье щебетанье замолкло, и холод теперь гулял не ласковым ветерком по голым ключицам, а охватил с ног до головы. Сомкнулась на тоненьком белом запястье мёртвая хватка гоблинова Короля, а как обратил он к ней своё вмиг поменявшееся лицо, так затрепетала листва, закачались ветви от пронзившего их девичьего крика.       И в родных землях Элениэль, дочерь звёзд, луноликую красу из старого эльфийского рода больше никто и никогда не увидит.       Сара очнулась с визгом, вылетела из жуткого сновидения кубарем. Села в смятой, мокрой от холодного пота постели и сбивчиво, хрипло дышала, таращась в одну точку, будто всё ещё видит или пытается увидеть потерянный сон. Она знает, кто явился, навестил её там, отчётливо ощущала, чей дух витал на сказочных зелёных лугах, сплошь испещренных цветами, и в лесу, где проходила Сара жестокое в своей бессмысленности испытание. И голос узнала мгновеннно, — только прозвучал во сне первый его перелив. Он и под водой, в мёртвом омуте звал её, требовал обернуться и плыть назад. И даже задушенный, искажённый его вариант, слетавший с уст тощей измученной женщины за деревом легко сердцем узнавался. Это всё она, всё это — лики её проявлений.       Элениэль. Большое белое блуждающее пламя. Дочерь звёзд. Эльфийская принцесса. Больше никто и никогда её не увидит.       — Так вот как... тебя зовут, — подтвердила Сара себе, срывая дыхание на свист, никак не ожидая, что комната ей ответит.       — Зовут кого?       Темно. Темнее обычного, и во мраке две пары глаз, угрожающе мерцая, уставились на неё. Но вот кристаллы снова будто бы вдыхают, свет возвращается, и выплывают из черноты обрисованные многоцветьем силуэты Короля и верно его хранящего зверя по левую руку у кресла. Большое, белой масти волкоподобное существо, только с чертами куда уже, острее и агрессивнее.       Сара, предостерегая себя от резких движений, сглатывает, не в силах оторвать от животного глаз. Придвинулась спиной к изголовью и тихо спросила, всё ещё подрагивая и блеща испариной после мутной дрёмы:       — Это... зачем это?       Король недовольно цокает языком.       — Какой глупый вопрос. Это Адалард, он здесь живёт. И куда дольше тебя, посему прояви уважение. Как и к любому обитающему в замке.       Снова этот гадкий, возвышенный над всем существующим тон, не терпящие неповиновения указки и спесивый взгляд. Так не смотрят даже на лужу, в которую случайно вступили.       — Не обязана, — выдыхает она в ответ, борясь с желанием снова улечься на бок, спиной к нему, но опасается, вдруг лохматой зверюге не понравится эта выходка. А глядит красноглазый Адалард, и правда, будто его только и сдерживает что присутствие хозяина.       — Как плохо, что ты в дурном настроении. Что его, интересно, испортило? Не поведаешь?       Веки она прикрыла всего на мгновение, всего на миг вернулась в раскинувшиеся на мили вокруг леса и луга, где беззаботно отплясывала юная дева в светлом платье, с долгими волосами и сияющим лицом, но под желудком снова тревожно прихватило. Элениэль. Дочерь звёзд. Больше никто и никогда её не увидит.       — Твоя физиономия, — стараясь подладиться под Джаретову высокомерную, даже брезгливую подачу, отвечает ему Сара, а у самой мысли визжат и мечутся, во рту пересыхает от страха:       Ты что же делаешь? Этот тип одними зубами вырвал у человека из глотки язык! У такого же, как ты, человека!       Король, бережно поглаживая зверя по голове, слегка сощуривается, и лицо у него тоже по-волчьи заостряется, будто, и правда, пытается он смерить в себе желание откусить хамке язык. Затем вздыхает, и, кажется, ему удалось с собой совладать.       — Наденешь это, — указал он пальцем на висящее на спинке стула у кровати платье. — А после тебя покормят.       Это отвратительное, высокомерное небрежение, с каким сыпал он всюду приказами, желал Сарой помыкать, будто одной из своих слуг, поднимало в ней такую бурю, что даже страх собой накрывала, охотно толкала на необдуманные поступки. Как часто ей доводилось слышать этот тон в свой адрес, когда Роберту или Линде в крайней степени чрезвычайности требовалось добиться от закрывшейся от мира дочери выглядеть и вести себя на публике так, как им надобно. Как желают видеть люди, нахваливающие семью Уильямс за их сверкающий фасад. К тому же, назревшие эмоции искали хоть какой-нибудь выход. Не оставалось больше сил раз за разом гнать от мысленного взора картины безбожных расправ.       — Можешь сам в это платье залезть. И в нём же трапезничать. Нечего приказывать мне так, будто я под твоим сапогом живу всю жизнь. Я не чёртова кукла, чтобы наряжать меня и распоряжаться как вздумается.       Повисла плотная пауза, да такая тихая, что доносился до ушей даже шорох шерсти грозного Адаларда, когда грудь его поднималась и опускалась от дыхания. От такой тиши на душе всегда делается худо. Хочется, чтобы что-нибудь —что угодно — её разрушило, хоть звон битого стекла, хоть крик, хоть стихийное бедствие. Синева в глазах Джарета стала темнее, точно над морем столпились тучи.       — Ты оденешься, дитя моё. Приведёшь себя в порядок и примешь здешнюю пищу.       Её передёрнуло при упоминании о еде, которую в Подземье могут подавать. Вспомнила, с каким удовольствием пережёвывали гоблины человечью плоть. Она голодна до спазмов, но сейчас желудок сжимается от отвращения. Каждое событие, бившее её по ногам раскалённым прутом до того мига, когда время истекло и навсегда обломало жизнь на «до» и «после», сейчас густой чёрной жижей хлюпало в глубокой яме, куда Сару сбросили без права на освобождение. Она задыхалась, захлёбывалась, хотела завопить, но удалось ей это лишь сейчас, в минуту, что Король, по правде, планировал провести совсем иначе. Он, разумеется, чувствовал и ждал момента, когда его драгоценность — та, которую с нетерпением ждал годами напролёт — сорвётся, начнёт биться в истериках, сменяющих одну за другой, будто неприкаянная станет бродить в запечатанном замке в мечтах о скромном дневном лучике, а в конце концов изойдётся в мольбах, чтобы пало на неё его снисхождение. Ждал, когда сойдёт она с ума в мороке той тайны, что хранит он от пустеющих зелёных глаз. Хранит и доводит до готовности.       Но не сейчас.       Сару подкинуло. Голос задрожал:       — А то что, Джарет?! Что для меня страшнее этой могилы, где ты меня запер? Без света солнца, без живого воздуха, без всего, что когда-то для меня существовало!       Колдун устало вздохнул, покачал головой, закатив глаза, затем сделал краткий взмах рукой. Только его Сара и успела заметить, а затем — полная тьма. Но не забвение, не сон и не потеря сознания, нет. Она буквально погрузилась во мрак, но чувствовала себя, своё тело и каждое движение, будто кто-то просто взял да выключил свет. Уже через мгновение все движения сделались судорожными, окунутыми в немую панику. Сара, ощупывая своё вдруг опустевшее лицо — без глаз, рта и носа, плоское и гладкое, — врезалась в стену, неровностями оцарапав себе спину, с неё сползла на пол, заколотила по воздуху ногами и руками, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни выпустить из глотки застрявший там крик. Дыхательные пути схлопнулись, ей нечем и нечего вдохнуть. Удушье стиснуло горло. Она вся вспотела, превратилась в ещё живую, бьющуюся в ужасе тушу, внутри которой сердце без кислорода с грохотом отмеряло последние секунды по вынужденной потери сознания. Пылали лёгкие, забурлившая кровь долбила по вискам. Ей на голову будто надели плотный чёрный пакет без просвета и отверстия, обтянули целлофаном лицо.       Джарет же возвышался над этой картиной спокойно, с почти бесстрастным выражением, как будто отчитал дитя за плохое поведение в школе и теперь ждал обещания, что впредь такого не повторится. Словно видит подобное каждый день, и оно уже успело здорово наскучить.       Только по прошествии минуты — мучительнейшей из всех минут в жизни Сары — он махнул рукой в обратную сторону, и лицо её, тут же перекосившись, хватая окативший льдом лёгкие воздух, вернулось на прежнее место. Она, захлёбываясь в слезах и скопившейся, с железным привкусом слюне, исходилась в кашле через один вдох, инстинктивно сжалась, скукожилась вся у той же холодной стены, будто только что её пинали ногами по рёбрам. Ощупывая воротившиеся части лица, жгла беспомощным взором колдуна, который вот так просто, даже не шагнув с места, показал, насколько трагично могут обернуться необдуманные слова, сказанные в Подземье. Здесь сказанного назад не берут. Если уж изрёк что-то, изволь, получи верно следующее за любым изречением.       — Ты действительно хочешь развивать эту тему, mein Schatz? — складывает руки на груди Король. — Визжать о свободе и независимости? Прыгать выше головы? Или сделаешь то, что должна?       Она не отвечала, только всхлипывала, стуча зубами, пока душило её хорошо знакомое, но острое окрепшее чувство ничтожности, беспомощности перед обстоятельствами, имеющими над ней полную власть.       — М-м? — ожидая ответа, протянул он.       Ошарашенная, лишённая почвы под ногами Сара кивнула, — едва заметно, и, конечно, тем самым Короля не удовлетворила. Слишком скупо, маловпечатляюще. Неужто впустую прошло его изощрение?       — Сделаешь, что велят? — повторяет колдун громче, и сталью гремит его голос у Сары в висках. Ему хочется услышать от неё всё и полностью, со всей живостью и присутствием.       — Сделаю, — выдавила она из себя.       — И мне не нужно ежечасно напоминать тебе о том, что продали тебя бесправно, а после — ты лично проиграла мне в своей борьбе? Нужно?       Та всхлипнула, глотка спазмировала и забивалась обжигающими её слезами, отчего взреветь хотелось ещё вяще.       — Не нужно.       — Прекрасно. Слушал бы и слушал. Помни, дитя моё, одну истину: когда кажется, что ты на краю, а быть может, — и вовсе уже в пропасти, и нет у тебя больше ничего, за что стоит бояться — не верь. Всегда найдётся что-то хуже, страшнее, болезненнее и горше. А потому стоит ли дразнить и испытывать судьбу? — говорит Король, и ему, разыгравшемуся, как кот, не хочется останавливаться. Хочется глядеть на её первобытный страх без конца, упиваться жадными вдохами, слышать вынужденную, выбитую силой покорность и представлять себе гораздо большее. Так, как она сейчас, глядит животное перед закланием: видит нож у горла, всё понимает, а противостоять не может. Именно так видится Джарету Сара в такие минуты, и лучшего сравнения ему не найти. — Так что? Стоит?       Его Обречённая накрывает перекошенное плачем лицо ладонями, сложенными в лодочку, и старается всхлипывать тише, — прекрасно знает, как слёзы раздражают и сподвигают на большее подобных Королю. И молча, тщетно надеется, будто её оставят в покое, а вопрос растворится сам собой.       Как бы ей хотелось, чтобы всё это оказалось дурным сновидением. Одним из тех, что мучили её сотни раз до этого, и каждое из них прерывалось. Но теперь она здесь, живёт в своём кошмаре. Бесправная, проданная, всегда на волоске от опасности.       — Стоит, Сара? — на кончиках пальцев колдуна пламенеют, искрятся зачатки карательного волшебства, и слышен его треск.       — Нет! — хрипит Сара, и рефлекс заставляет её отвернуться, зажмуриться и прижаться щекой к стене.       Джарету всё не нравится, не удовлетворяют его её краткие ответы, лишь бы отмахнуться. Сжав подбородок, он обращает мокрое от слёз и пота лицо снова к себе.       — «Нет»?       — Не стоит! — Она дрожит с головы до пят, в глазах плещется чистая паника.       Только тогда, с огромным трудом, до скрипа клыков, поборов в себе ощущения незаконченности, гадкое желание продолжать, Король гоблинов делает шаг назад, а у самого сердце за грудиной заходится едва ли не в такт Сариному. Он не хочет отпускать её, покидать спальню и отправляться в низины замка, где скоро будут ожидать и саму Обречённую. Но должен, хоть и желает швырнуть её к зеркалу, заставить избавиться от пошлой, тонкой сорочки и на его глазах облачиться в то, во что сказано. Ясно представил, как она, вжав в плечи голову, непослушными руками станет спускать с себя ткань, стараясь сделать это быстро, чтобы меньше зрелища ему досталось, а пальцы от дрожи размякли, не крепче шнурков стали. От укоризненного, нетерпеливого взгляда в свою сторону Сара бы ещё больше терялась, роняла платье, попутно стараясь прикрыть свой нагой стыд.       Но нет. Не сейчас.       — Ты меня услышала, Сара. И не мешкай.       Джарет отозвал свою магию, развернулся на каблуках и, ими стуча, покинул спальню, оставив за собой несгладимый груз, повисший в воздухе, и ничем его было уже не выветрить, не вытравить. Это дух обречённости, неисцелимости, чёрная непроходимая топь. Это как жить со смертельным недугом, со знанием неоспоримым, что однажды, когда вздумается болезни — она тебя убьёт. Но прежде в её власти высосать все соки, иссушить, скрючить и изуродовать приютившее её против своей воли тело, и ударить по нему она так же вольна в любой оставленный до страшной, непременно болезненной кончины миг. Жить с доказанной тщетой любой борьбы, любой надежды на спасение. И ты никогда не знаешь, как сильно ударит в следущий раз.       И Саре приходится одеться. Даже после того, как Король покинул комнату, чувствовалось, будто он все ещё смотрит на неё, по-жалкому дрожащую, как Мэрилин, когда гоняла его Линда по дому. Она никогда его не любила, как не любила и любое другое «грязное» животное, особенно собак. Не могла взять в толк, разыгрывая драматическую сцену, зачем Сара с Робертом вообще притащили в дом найденного на обочине щенка, которого «выбросили другие. А если выбросили, значит, не просто так». Собаки — жалкие, считала Линда. Своей бездумной преданностью жалкие, готовностью до конца своего существования следовать за тем, кто раз в день, если повезёт, бросит им пару сухих костей.       Сара же, напротив, находила в Мэрилине успокоение. В его неизменном оптимизме, неспособности унывать, в его круглых, как пуговицы, глазах, вечно терявшихся за пушистой чёлкой. Только Мэрилин, помимо её закрытой тёмной спальни, был ей настоящим другом без тайных умыслов, интриг или выгоды. Он не улыбался ей, играя тёплое приятельство, когда на пороге вставала сложная контрольная, как это делали сверстницы и сверстники в школьные годы. Не заставлял радоваться на публику и не бросал, когда семейное торжество, больше похожее на цирк-шапито, завершалось, и все снова разбредались каждый по своим углам — в свои собственные миры.       Тем не менее, она так подло поступила с ним в конце концов, так безвестно захоронила в сырой парковой земле, а после приняла решение никогда больше не заводить домашних питомцев. Просто не посчитала себя достойной той любви и преданности, какую они дарят.       Адалард мало похож на обыкновенного представителя собачьего рода. Он страшен, держится так, будто мышцы напружинились в ожидании атаки, глаза бездонные — один в один как в богатой деталями иллюстрации в книге, что Сара когда-то приобрела на барахолке. Кажется, что-то про демонологию, а на той самой картинке — адский пёс. И всё же, неужто душа у Короля благодушна к зверям? Так таки любит он их? Сложно поверить. Руки, несущие смерть людскую, могут дарить нежность? Настоящую, а не наигранную?       И вот Сара оделась. Стоит напротив зеркала и без конца, пытаясь согнать дрожь, расправляет складки, вытягивает рукава, хоть и сидит навязанный наряд хорошо. Так и смахивает с себя нервы, а быть может, — остатки магии, пока не прошибает её волна осознания: в очень похожем платье порхала Элениэль в оборванном сне, флёр которого теперь, после случившегося, почти испарился. Но вот он снова осел вуалью на голову и показал, хоть и смазанно, блеск на серо-бежевом подоле, наготу в плечах, стянутую талию и узкие длинные рукава.       Отпрянула она от отражения, и сделался этот мир для неё ещё страннее, ещё причудливее и жутче. Из увиденного в сновидении, если ему верить или хотя бы представить, будто веришь, следовало, что жила когда-то девушка и попала, как и она сама, в лапы Короля. И если открыться чувству внутри, если опустить веки и уловить ту тонкую нить, протянувшуюся от образа Элениэль в тревожной дрёме до неупокоенного блуждающего огонька, — выходит, что здесь, среди гоблинов, она и умерла. Тот же голос, что обращался к Саре прежде, звучал и во сне.       Холодный липкий пот прошибает с головы до пят, и сразу мерещится Саре тухлый, сладковатый, ни с чем не сравнимый запах мертвечины, будто платье, только что снятое с покойника, надели на неё. На самом деле пахло, кажется, сушёным лесным и луговым разнотравьем, что обычно собирали на зиму, чтобы заваривать вместе с чаем. Чем-то похожим пахло в домах селян, для коих лес и дары его были основным средством к жизни и выживанию. Только вот теперь для Сары этот запах необратимо помешан с кровью, и ничто её уже не перебьёт. Так же, как копоть костра всегда будет рисовать в разуме образы умерщвлённых, как игра на трубах, лирах и флейтах напомнят о последней, проведённой среди людей, ночи Вальпурги. Вот что осталось в ней от Верхнего мира, от всего, что было в нём пережито. И такая тоска, такая лютая пакость накатила на душу, что плюхнулась Сара на кровать под шелест платья, уткнулась в колени и беззвучно закричала — только и слышны иногда сиплые, сдавленные вдохи. Вот, значит, на что истратила она свои годы? Горести и мрак, безвылазное нахождение в тени людей, сменявших друг друга, но имевших похожие цели. Где же светлое? Хоть и мало, но оно ведь было. Или всё-таки нет? Может, даже мимоходное счастье, мелкая радость просто чудились, придумывались сами собой?       Закряхтел из коридоров за дверью гоблинов неразборчивый говор, донёсся неизвестно откуда и неясно куда, она с постели вскочила, щёки утёрла, не понимая, чего ей бояться и от кого, но была готова, как велел Король. К чему? Тоже неясно.       Думала раньше, что избавление, когда совсем уж невыносимо сделается, — в кончине своей отыщет. А теперь понимала, что и к смерти путь колдун выстроить может так, что даже самая поганая жизнь покажется куда более манящей. Возможно, навеяло такое убеждение тело, трусливое до боли, до жестоких истязаний, пробудило рефлексы, заставляющие желать и тянуться к жизни.       Но за Сарой никто не пришёл ни спустя пять минут, десять, час. Только не приносило это сердцу никакого облегчения, только сильнее тяготило, туже стягивало удавку на шее. Теперь, после случившегося, ей было страшно пойти одной по замку, как делала минувшим днём. В голове шумело ещё с тех пор, и лишь теперь удалось отделить одно от другого — шум крови в ушах от гула, который, как оказалось, шёл из-под самых ног, из-под земли. Она притихла и вся обратилась в слух.       Музыка? С ломаным ритмом, она накатывала, будто волны пред зарождающимся штормом, и дрож шла сквозь туфли и ощущалась в ступнях. Не крики, уже едва ли не привычно носящиеся промеж стен, а музыка? Тупая, давящая тревога, что жила в груди с тех пор, как Сара очнулась в подземном замке, теперь сделалась острой, угрожающей в любой момент нанести удар. Король хотел, чтобы она оделась и поела, вот только почему-то думалось, будто вскоре кто-то снова придёт за ней в её комнату. Однако, возможно, инициативы ждали от самой Обречённой.       Ничего ей не осталось, кроме как двинуться туда, на бой накатывающей музыки. Лучше так, нежели снова явится к ней Король и принесёт боль, принесёт мучения, если окажется, что она снова сделала или поняла что-то не так.       Она шла на звуки и чем ближе подбиралась, тем зловещее делалось как на душе, так и вокруг. Было в гуле том нечто мрачное, страшное и безудержное, и всё это нарастало. Дикое, как глубокий лес, и опасное. И когда лабиринт из ходов и коридоров оборвался, вывел Сару к высоким дверям в тронный зал, — так и оказалось.       Выглянув, она скривилась, прильнув к створке, за которой пряталась: всё именно так и есть. В каждом оскале, движении беснующихся, бесконтрольно пляшущих в такт музыке, сношающих молодых человеческих девиц гоблинов сквозили, заставляли воздух вибрировать опасность, вся гоблинова хищная суть и предназначение. Вот оно как на ладони, всё то, что веками жило между подземными тварями и людьми, за которыми те охотились. Представшее вдруг перед глазами празднество это — источник, сердце Подземья, откуда идут все виданные и скрытые мороком минувших лет злодеяния. Нет здесь ни манер, ни приличий, ни законов, ни правил. Здесь — совсем, совсем не то же самое что на балу, которым одурманил Сару когда-то Король, нарисовав в голодном воображении помпезный зал, полный изысканных манер дам и кавалеров, пьянящих ароматов и слепящего блеска. Здесь — дикие бесчинства, животная похоть живут и отплясывают рука об руку. Они больше не прятались от Сары за закрытыми дверями, а нагло пялились в побледневшее от страха лицо.       Кривые, косые, ощерившиеся фигуры скачут в свете живого пламени в факелах и железных стойках, кристаллов и излучающей спокойное сияние лозы, что увила стены и разрисованный сетью древесных корней потолок. Над празднующими, будто грозно следя за каждым шагом, возвышаются подъетые временем статуи гоблинов, что из самой древности. Сотрясая зал и распаляя гостей, гремит развязная, жёсткая музыка, — слетает с лир, флейт, фиделей, цимбал и дудок, в которые впились скрюченными пальцами всё те же гоблины. Во взрывах хохота и грубой мелодии плывут и теряются стоны закатывающих глаза дев, придавшихся утехе в паре — в тройке или даже четвёрке — с гоблинами. Где-то стон перетекал в крик, как было и в эхо в коридорах наверху, но быстро вростал в общее разноречие и бешеный ритм и исчезал.       Трон на гордом каменном помосте пуст. Одиноко глядит на дикое скопище, в самом центре которого предался гулянью его хозяин. Высокий и элегантный, он и сам словно сверкает в кутерьме цвета, бесстыдно в нём вытанцовывает, блестит на его довольный влажный оскал.       У Сары заходится сердце, и дыхание спирает. Точно так же беззаботно, фривольно колдун веселился в ночь, когда всё это безумие началось. Да и в целом происходящее — будто уродливая, искажённая пародия на праздник, в котором пропала Сара и все, кто находился с ней рядом. Так же и то же, что сейчас, он пел в последнюю ночь Вальпурги:

...Ich bin wild und frei,

(Я дикий и свободный,)

Was ist schon dabei?

(Что в том такого?)

Leb ein Hexenleben,

(Живу своей колдовской жизнью)

Das ist mein ganzes Streben

(И только к тому и стремлюсь.)

Ich bin wild und frei

(Я дикий и свободный,)

Es ist mir einerlei,

(И мне всё равно,)

Was würden andre geben

(Что отдали бы другие,)

Hätten sie mein Leben

(Чтобы жить, как я.)

      Со спины вдруг грубо толкнули. Какой-то гоблин, чуть выше колена ростом, с бутылью перекатывающегося в ней тёмного, почти чёрного пойла наперевес требует, чтобы Сара присоединилась к пиру. Несмотря на размер, рука у него сильная и жёсткая.       — Какая ты капуша! Иди скорее в зал. Все уже давно здесь, — говорит и выпихивает её из темноты дверного проёма. Она останавливается сразу за порогом и замирает.       Сверкающие взгляды гостей, хоть и глубоко увлечённых празднованием, ошпарили своей проникновенностью и интересом. Не отрываясь от неё с несколько секунд, гоблины пялились с недобрым прищуром то на вошедшую, то на Короля, будто им пообещали какого-то представления. Однако колдун, пусть и не оставил её без внимания — оценивающе оглядел с ног до головы, не выдавая глазами ни одобрения, ни осуждения, — всё же быстро вернулся к прежнему ритму своего танца.       Сара почувствовала неприятный укол с обратной стороны рёбер. Впрочем, всё обыкновенно, если позабыть о том, где сейчас находишься и с кем. Вокруг — радость, даже если злобная. Буйство красок, всеобщие развлечения, а она — как всегда в стороне. Жмётся трусливо к стене невдалеке от двери, через которую попала в тронный зал. Так ей и жилось всю жизнь, Сара к подобному привыкла. В этом-то и заключается проблема: обыденно, до безразличия привычно такое положение рядом с матерью, отцом, друзьями, одноклассниками, сокурсниками, с кем угодно, но не рядом с Королём, который всегда реагировал на неё, на трепет её души. Теперь он там, среди остальных, вертит, играет в руках опьянёнными юными девицами, меняя одну на другую так быстро, как не осушаются бокалы и сверкающие золотом кубки в лапах подданных. Каждая из них млеет, запрокидывает голову, подставляет обнажённую шею в мучительной надежде на поцелуй.       Это обыкновенные люди, заблудшиеся девы, которые оказались в плену у гоблинов, Сара в этом уверена. Должно быть, они заколдованы, лишены рассудка, оттого и ведут себя так. И ей зазорно, ужасно неловко глядеть, как вдалбливаются безобразные гоблинские туши в тела брошенных на ломящиеся от яствий столы, опрокинутые кресла и камни девиц — молодых, прекрасных, но уже лишившихся души. Их дёргают за волосы, жестоко бьют по раскрасневшимся лицам, сдавливают глотки, таскают на цепях и ими же снова и снова наносят удары. А те только пуще теряются в себе, стенают, подаются навстречу боли и удовольствию. Кажется, что вот-вот — и у всех на виду то же самое сделает и Король с какой-нибудь из попавшихся под руку барышень, но он пока только играет, тянет время, где каждое секундное деление превращается в отравленный тягучий мёд. Он, к облегчению Сары, которая всё ещё слишком отчётливо припоминает, как видела в замочной скважине его наготу, одет в белую рубаху, теряющую свой подол в высокой талии кожаных брюк. До бесстыдства облегающих.       — Господи, — бормочет она себе под нос и жмётся к пахучим зелёным плетям, пронизавшим стены. Хочется отвернуться — так гласит голос разума, а глупое тело не слушается.       Со своей стороны Король гоблинов, хоть и не подаёт виду, замечает всё. Каждый тревожный отстук её сердца, любое ослабленное произведённым эффектом движение, то, как старательно пытается Сара с собой бороться, как прижала к груди сцепленные в замок руки, не зная, куда ещё их можно деть, и нервно теребит свой браслет. Он ухмыляется, отметив, как ладно село на ней платье. И Сара не ослушалась — надела его и явилась. Прелестно.       Джарет, повелевая в своих мимолётных, ненадёжных объятиях очередной одурманенной прелестницей, нарочно позволяет ей льнуть к нему ближе, касаться волос, водить пальцами по скулам, целовать ключицы и скрытые перчатками руки. Та охотно предлагает ему себя и изнывает, когда её старания столь скупо одариваются в ответ. Только вот чем ярче разжигается в наблюдающей за тем Саре огонь, тем щедрее Король делается к яркой рыжеволосой девушке, вьющейся рядом в такт своим собственным желаниям.       Сара стискивает зубы от злобы и унижения. Её будто окатили помоями, а теперь пытаются заставить слизать их с пола. Джарету не требуется смотреть на неё, чтобы волосы на загривке вздыбались от вызванного её ужаленными чувствами возбуждения. Ещё немного, кажется, — и Обречённая сама запляшет от распирающей её дрожи и обжигающей, бессильной перед ним ненависти. А коли не запляшет — он заставит. Полно уже сидеть да прятаться в своём углу. Сегодня и отныне для Сары, хочет того или нет, начата новая жизнь. Сегодня — только веселье.       Хоть ей противно оттого, по какой причине ломит грудину, заставляет впиваться в себя же ногтями, но Сара не признаётся, даже после того, на что была готова сидя между ног у Короля в мрачной пещере, что теперь для неё — спальня. Это, наверное, последняя её война, которая ещё не проиграна. Истощены позиции, пал боевой дух, но бой по-прежнему ведётся.       Король в своих касаниях не робеет: уже прижал к себе спиной блаженную девицу, ведя в плавном тесном танце, и строит вид, будто Сарой совсем не интересуется, словно не он велел ей одеться и принять пищу, хотелось ей того или нет. От этого она ощущает себя совершенно сбитой с толку: её то сажают на поводок, пичкают указаниями и грозят расправой за их невыполнение, то бросают на произвол, будто она в самом деле предоставлена одной себе, и, возможно, даже вольна творить то, что вздумается. Только это не так. Чувство наложенного на вольность запрета уже отпечаталось на нутре стараниями Короля гоблинов. Так что происходящее — очередная иллюзия, показывающая в своей сути только то, что вседозволенность здесь присуща Королю и никому более. Даже его проклятым прислужникам, надо думать, разрешается куда больше, нежели ей, обречённой нести в Подземье свой крест. Крест, который своими руками изваяла собственная мать.       И, конечно, брать что-то со столов по краям зала совсем не хочется, как бы ни ныл желудок. Гоблины — людоеды, и одному Богу известно, чьё мясо разложено по тарелкам, раскидано на скатертях и зажато меж челюстями свирепствующих тварей. А ещё больше живот скрутило, когда заметила Сара, как Адалард и пара его собратьев с аппетитом грызут по углам людские конечности.       Ей страшно. Страшно в тени того, что показала запертая комната, где нежность тёмного колдуна в мгновение ока обернулась нечеловеческой жестокостью. Вот он танцует, ласкает свою партнёршу по танцу, а что сделает в другой миг? Эта опасность гремела в воздухе ничуть не тише грохочущих барабанов и звенящих бубнов. Хоть и горела Сара позорной своей ревности огнём, а всё равно боялась за девушку, задержавшуюся в руках колдуна дольше прочих. Быть может, он выбрал себе спутницу на ночь и удалится с ней позже за те же затворённые двери? А что будет с ней самой, оставшейся в толпе полных похоти и не имеющих чести гоблинов? Стоит только косой взгляд бросить на то, как безжалостно они имеют своих жертв, как льдом всё внутри поростает.       Звенит посуда, льётся и булькает в кубках выпивка, лязгают столовые приборы, цепи бряцают, и каждый звук здесь бьёт по голове, по слуху наждачкой проходится. Племя гогочет и улюлюкает, ругаются они друг с другом, обзывают последними словами, а уже через миг отплясывают в паре как ни в чём не бывало, и земля у них под ногами грохочет. От всего этого кружится мир у Сары перед глазами и начинает казаться ненастоящим.       — Эй, — изрекает кто-то. Сара поворачивается и видит Ириду, сбрендившую девчонку, что проводила её до комнаты минувшим... вечером? Может, днём? Впрочем, здесь это не имеет значения. — Тебе нужно поесть.       На лице у неё идиотская ухмылка, зрачки широкие. Такие были у Теда, когда он в очередной раз пускал по венам какое-нибудь дерьмо. В руках — тарелка с дымящимся мясом.       Отвечать ей Сара нужным не считает. Просто отворачивается, принявшись бесцельно, прозрачным взором разглядывать плотные фиолетовые бутоны на лозах. И хмурится: когда Ирида проводила её через этот зал вчера, никаких цветов здесь не было, а теперь они буквально повсюду, докуда достают вьющиеся стебли. Их резкий сладковатый запах, оказалось, заполнил пещеру.       — Ой, надо же, — укоризненно тянет Ирида. — Что, боишься повторить судьбу Персефоны? Потрапезничав в Подземном мире, потеряться здесь навсегда? Тебе, в отличие от неё, с самого начала не было отсюда дороги. Потому и прозвали Обречённой.       — Закрой рот и убирайся отсюда, — раздражённо прошипела Сара в ответ. Она не знала, откуда взялась эта безумица и почему так нагло себя ведёт, но зато чувствовала, что может сорваться и вцепиться ей в лицо, если та продолжит мнить себя её хозяйкой. Достаточно и властолюбивого Короля с его причудами.       А вот какими силами по-прежнему держится на ногах, Сара не понимала. Так же, как и того, какое количество времени провела без еды и сколько ещё продержится. Всё это странно. Может, влияние потустороннего мира и какие-то его правила?       Тем не менее, голова у неё теперь кружилась, но вряд ли от одного только голода. Виной тому могут быть ароматы как пьянящие — гоблиновы веселящие зелья в каждой ёмкости, пыльца, что щекочет ноздри, запах еды; так и до тошноты отвратительные — свежая, пролитая на камни кровь, всезаполняющий дух дикого, почти животного соития. Она действительно ощущает, как сильно слабеет, как замедляется, а затем ускоряется сердце, будто о чём-то предупреждая. Снова вперивается Сара в бесстыдника Короля и чувствует к нему несовместимые меж собой вещи. Они медленно, но упорно пронизывают и заполняют её изнутри.       Но в этот раз внимание не осталось безответным. Колдун перехватил её взгляд, да так, что отвести уже не позволил. Стоит он, украшенный пляшущими на одеждах и коже тенями, огненными да холодными люминесцентными бликами, тонкие рукава вьются от рокота музыки. Рыжеволосая его спутница почти на коленях уже стоит и с мольбой, отчаянием в лице целует в грудь, торс, туго обтянутые бёдра, а Джарет, наигравшись, игнорирует её теперь, — от Обречённой не отрывается.       Дальше всё будто в мороке: помнится только взор — льдистый, с горячим желанием и грозой за его невыполнение. Но к тому моменту околдованной гоблинами Саре уже не хотелось противиться. Душа сама откликнулась на безмолвный тёмный зов, будто пообещали ей спасение.       Чувствует, что сама подала колдуну руку, пальцы с пальцами сплелись, а воздух в танцующем круге оказался ещё тревожнее и тяжелее — будто плясал и подпрыгивал вместе со всеми.       Вот и обнаружила себя в объятиях Короля гоблинов, заклятого врага своего, деспотичного, жестокого существа, посадившего её в клетку. Только отчего-то сейчас всё это не задевает её и не трогает, не жжёт и не ледянит. В объятиях горячих, в руках хватких теряет она рассудок, правый взор пёстрой пеленой накрыло, будто дурманным благовонием голову заморочили, сделали слабой и волю отняли. Губы у нее безвольно разомкнулись и даже подрагивали, как от страшной жажды, и казалось, будто жажда эта была длиною в целую жизнь. В её скудную жизнь, полную одной только боли и ненужности.       Только ему я всегда была нужна. Только ему.       Теперь, в этой круговерти, дурманно ей стало так, что показалось даже сладко, благостно. Дошло и до того, что трезветь от морока она уже не хотела, — лишь самозабвенно отдаваться адским пляскам, прижимающим её к себе рукам колдуна, где всё меньше ощущалось собственное тело, и всё больше — горячее дыхание за́мка и его обитателей.       От этого Сара слабела. Слабела так же, как в ходе своего испытания, только сознание этого не понимало, растеряв связь со всем остальным. Гоблины питались ею, втягивали блаженный схрон чувств и эмоций, оттого делались ещё одичалее, безудержнее. Сара не прекращала, не пресекала этого. Не останавливала, не одергивала, потому что гулял по подземной пещере весь тот мрак, что годами жил в ней, поселившись тогда, когда впервые призвала она его в тёмной комнате. И тогда, когда Линда дала на это добро. Только теперь оно находило выход из её души, возвращаясь домой, туда, откуда пришло. В этой толпе её силы, ясность мыслей стремительно скудели, размывались границы всего, что прежде казалось привычным, дозволенным и правильным. Голова опьянела, разум потонул во вседозволенности и дикости царящего вокруг безумства.       И все ей теперь улыбаются будто бы приветственно, одобряюще, словно она — ценна и желанна. И Сара даже не замечает, как губы её растянулись в улыбку, как целует ей безвольные руки Король гоблинов, как поит её горьким зельем и кормит здешними яствами и упивается такой покорностью. Кажется, что она даже слышит витающий в полной тумана голове голос Джарета. Ласковый, глубокий, склоняющий к смирению:       «Я просил впустить, и ты всегда впускала меня. Только здесь, в моих руках, под моим контролем ты будешь в сохранности. Всё, о чём грезила и молила, станет явью. Только со мной, только под моей властью...»       Под звуки музыки он водит ею по залу, Сара улыбается ему не своей улыбкой в свете огней и кристаллов — то в алом, то в оранжевом, розовом и сиреневом. Губы у неё слипаются от опробованного сахарного зелья, зрачки теперь широкие, как у всех остальных, а на душе хорошо и спокойно, чего не было уже давно. Возможно, никогда. От сердца по всему телу приятной пульсацией разошёлся жар, да такой сильный, что и руки, и ноги едва ли на своём месте ощущались. Сара, не сопротивляясь близости с ухмыляющимся колдуном, или, может, вовсе этого в волшебной неге не замечающая, глядит на него снизу вверх, приподняв голову, и горячее дыхание кожу овевает. Каждый раз, когда по велению танца Король отстраняется, чувствуется это ей ноющей болью и пустотой, а когда тела снова настигают друг друга, — она оживает.       Верно, всё это, и танец в том числе, — вовсе не сказочный бал, что устроил Король для неё впервые. Вальсируя с Сарой в тот день, он вёл и направлял её мягко, теплом пытался заманить к себе. Сейчас же танцем Джарет правит полно и жёстко, не оставляя и дюйма пространства для её воли. Элементы теперь нетерпеливые, грубые, но оттого не теряющие изящества. И тем не менее, пусть дух былой романтики юности безжалостно втоптан в сырую землю, похоронен под каменными сводами, — Сара не желает, чтобы это кончалось.       Принесло все это освобождение и кое-чему другому. Потеряв здесь всякие границы, жёсткие рамки, выстроенные когда-то собственной болью, обнажилось желание. Давно родившееся, сильное, непобедимое, как снежный буран на горной вершине, посреди которого Сара боролась за спасение — тщетно. Прямо здесь и сейчас мог продолжиться, получить своё завершение каждый из оборванных снов, где Король гоблинов никогда не оставался до конца. Но он может сделать это сейчас. Сара знает это, и та каменная стена, всегда окружавшая её истинные желания, теперь гремит и рушится.       Она чувствует пульсацию между бёдер, даже слышит как-то отдалённо собственные стоны. Король тянет их из неё один за другим, лаская ту сквозь тонкие ткани платья. Оно теперь запятнано кровью, что брызжет тут и там, когда чьи-нибудь зубы в очередной раз впиваются в плоть — живую или уже мёртвую. Прочие стоны слились в нескладный унисон с её, и всё вокруг, казалось, отяжелело, и двигалось так медленно, что оставляло за собой цветное свечение, будто смазанная капля краски.       Захват, поворот, колдун привлекает её к себе, — и вот она снова перед ним, в грудь тёплыми ладонями упёрлась и глядит из-под отяжелевших век. Чего-то — или кого-то — всегда не хватало в ее жизни. Чего-то, что должно было быть там неоспоримо, как неотторжимая её часть. По большей мере ощущение это было смутным, смазанным, как выцветшая записка, как далёкий зов, голос со дна пропасти. А иногда эта нехватка чувствовалась так остро, так болезненно, что ломило в костях и мышцах. Только теперь Сара нашла источник. Отыскала, потому что призналась себе честно, высвободила замурованную от самой себя тайну. Вот оно. Всё здесь, в этих безумных глазах напротив, в их холоде и нездоровом блеске. Король гоблинов смотрел на неё из тьмы, он направлял мысли и создавал желания, и только он один может их воплотить.       Ускорился пульс, живот напрягся, и пах окаменел. Не таясь, Сара разглядывала, зачарованная, всё, что попадалось ей в лице колдуна: и тугие, застывшие в полуулыбке губы, и собравшиеся от этого у глаз мелкие морщинки, как золотят огненные всполохи его острый профиль, и то, как поблескивают на свету клыки.       Король же смотрит высокомерно, с колким вызовом во взоре — только того и ждёт, чтобы она наконец сдалась, увязла в созданной для неё пучине.       Музыка для Сары стихает, теряются где-то гогот и верещание гоблинов, громкие вдохи и выдохи, и остаётся только шорох прядей подавшегося ей навстречу Короля. Подавшегося лишь в ответ на её выстраданную инициативу: как бы ни хотелось, как бы больно от его намеренного бездействия не было, Джарет стоял на своём до конца и дождался, когда Сара, кратко ахнув, встанет на носочки и ухватит своими губами — его.       Вот и всё. Только этот единственный шаг требовался от неё, чтобы вызволить из старой темницы всех призраков, вереницей за ним потянувшихся.       Ей так нравится трепет бессилия в теле, что держится благодаря опоре Джарета. Нравится постанывать, не разрывая набирающего твёрдость поцелуя, и нравится то, как колдун реагирует на каждый звук её голоса, на то, с какой нежностью приложила ладонь ко впалой щеке. Бедром почувствовала проступившую сквозь чёрную кожу затвердевшую плоть, как упирается в неё она.       Здесь-то былой страх внезапно и прорвался сквозь плотный морок, тихонько возвращались мысли, начиная вновь править телом. Сара живо представила и ужаснулась, как берёт её Король здесь и при всех, под возбуждённые возгласы, звон переполненных кубков, скрежетание зубов и топот плясок. Снова слышит она стальной запах в воздухе, снова чувствует всеобщее злорадство, прежде показавшееся одобрением. Поднимает глаза и по-старому видит Короля — зловещего, кровожадного и опасного.       Попытка сделать шаг назад, прочь из его объятий, пресекается твёрдой хваткой на талии, раздаётся со всех сторон смех. Её мысли и чувства будто выставили на обозрение, как открытую книгу, как комнату без замка́. Все над ней, придавленной ужасом и унижением, хохочут, будто всё это время Обречённая стояла перед ними с задранной до белья юбкой, не замечая того до последнего.       Вдруг дымка с пространства сошла, грохот танцев и звон музыки стих и теперь снова превратился в приглушённый гул. Сара не осознала сразу вскружённой головой, что теперь всё снова шло из-под земли, легонько вибрируя и не прерываясь. Она и Король гоблинов стоят друг напротив друга посреди той самой комнаты, в замочной скважине двери которой видела ужасное.       Страх вернулся к ней, вернулись мысли и чистый ум, это верно. Вот только чувства, будь они прокляты да сгинут на век, остались такими же властными, опаляющими изнутри. Она, страшась снова встретиться с колдуном взором и чувствуя, как кровь похолодела, разглядывает застеленный мехом пол перед камином, думая, что найдёт там кровавые кляксы. Пламя в очаге трещит и треплется, но не выхватывает из полутьмы никаких пятен.       Вскинув взгляд, Сара ожидала увидеть стены, увешанные чучелами, и хорошо бы, если чучелами зверей. На деле там оказались всё те же вьющиеся цветущие побеги, стволы живых деревьев, живопись, которую в свете одного только камина не разберёшь, хотя сейчас она готова зациклить внимание на чём угодно, только бы не поворачиваться опять к нему.       Но в этом и нет необходимости.       — Дитя, — горячо шепчет Джарет, снова прижав её к себе так, что кончики носов едва не соприкасаются. — Слишком уж ты громко желаешь.       — Громко желаю? — бормочет Сара, потерявшись. Голос у неё дрогнул.       — Неприлично громко. Смотри, что творится вокруг, что чувствуют гоблины. Ты вынуждаешь нас терять самообладание. Ты его у нас крадёшь.       — Словно оно у вас когда-то было, — огрызается она, хоть и боится, но упорно толкает его в грудь, пытаясь отстраниться. Вопреки ему, вопреки себе. Окутал её запах Короля гоблинов, тот самый, какой находила на постели, какой порой возникал из ниоткуда, заставляя водить взглядом по всей округе и беспомощно оборачиваться вслед пустоте.       — Взаправду так думаешь? —пальцы сильнее впиваются в рёбра, заставляя вспомнить, чего может стоить неосмотрительность. — Не будь у нас его, ты бы уже была мертва дважды. Дважды, Сара.       — Пусть так. Пусть так, чем жить в этом кошмаре, — говорит она, стараясь звучать твёрдо и удерживать в смелости взгляд. Хотя для чего теперь храбриться? Разве есть толк?       — Ты всю свою жизнь в нём жила, Mein Schatz.       — Отпусти меня, Джарет. Отпусти меня домой.       Она почти задыхалась, отвечая ему, и едва не срывалась на отчаяние, будто последний раз в жизни кого-то о чём-то просила. Впрочем, в каком-то смысле так оно и есть: не к одному Королю гоблинов — к себе Сара обращается, умоляя прийти в себя и очнуться, отогнать чувства прочь.       У колдуна сбилось дыхание. Оставалась ещё в Саре та же детская невинность, с какой пришла она в Лабиринт впервые. Пройдя всё, что ей выпало на долю, всё ещё верит, глупышка, в добрый для себя исход, будто не жизнь живёт, а читает страницы в книге, где герой временно увяз в неприятностях. Это чистое и прозрачное, как стекло, качество будоражит и возбуждает подземных тварей, включая его самого. Такую чистоту всегда хочется чем-нибудь осквернить, как если встречается под ногами безупречная ледяная корка, на которую ты непременно наступишь, чтобы посмотреть, как исполосует её паутинка трещин. Люди бы назвали эту потребность противоестественной, а вот для гоблинов она естественнее чего бы то ни было прочего. Вот и хотелось, страшно хотелось, глядя на Сару и в ней увязая, разрушить последний клочок её невинности.       — У тебя дома никогда не было, дитя. Вот здесь ты придумала себе дом, в нём и спряталась, — он легонько постучал пальцем ей по виску, смахивая с лица волосы.       Сару передёрнуло: такой простой, почти мимолётный жест, но поднимает целую вьюгу в мыслях, а те ещё сильнее кровь разгоняют по влажному от пота телу. Этими руками, этими пальцами Король Подземья сеет смерть и несчастья, и в голове не укладывается, как способны они дарить ту блажь, что распирает ей сейчас грудь. Хочется провалиться ниже самого Подземья от стыда за то, что растёт в ней и крепнет. Лучше бы коротать остаток дней в психушке, чем, поддавшись желаниям, позже осознавать, что разжёг их безумец и убийца, ожившая мифическая фигура, что пришла за кровью.       Снова он тянет, оттягивает неизбежное, измывается над ней сдержанными касаниями, будто не прячет за ними своё хищное нутро. В сновидениях он делал то же самое: распалял, дразнил, доводил до изнеможения, а затем уходил. И сейчас вместо крови по венам будто бежит ток. Сара ловит себя на мысли, что рассыпется на щепки, если Король сотворит это с ней в очередной раз. Не страшно, когда казнят тебя, не страшно быть уже казнённым. Страшно — ожидать предрешённой участи. Но и попросить о проведении приговора в исполнение — позор, настоящее дно. Если попросит, значит, это вовсе уже не она, а кто-то потерянный, лишившийся и головы и сердца. Это — крах.       — Не надо, — вслух сказала она, хотя снова взывала больше к себе, к разыгравшимся в голове воспоминаниям и фантазиям, которые здесь, в обители грёз, могут стать явью в одночасье. Их губы почти соприкасаются, а во рту, хоть и пересохло, язык почти гудел в предвкушении опять почувствовать чужой вкус. — Я же ни в чём перед тобой не провинилась. Я просто пыталась жить свою жизнь.       — Знаю, моя дорогая, знаю. Ты пыталась, но не справилась. Но в жизни, запомни, есть такой закон: если ты чего-то не сделаешь, это сделают другие, только вряд ли тебе понравятся чужие методы. Даже дохлую чайку в океане рано или поздно либо поглотят подводные хищники, либо волны выбросят к берегу. И не спросят, — он проводит кончиками пальцев по её открытым ключицам, огибает ими плечи, спускается вниз по линии позвоночника, вынуждая жмуриться от дрожи, что вырывается наружу, израсходовав место внутри, — к каким бы ей хотелось берегам.              Под робкий звон браслета обхватывает Сара запястья Короля, борясь за остатки своей свободы. Он будто и не замечает её попыток, — лицо ей ласкает, пальцами волосы перебирает, будто играется подобно коту с грызуном. А она чувствует, как повисла в воздухе та же безмолвная, но тяжёлая угроза, уже виданная раньше — перед тем, как Джарет вцепился в деву у камина.       — Ты не справилась, Сара, — шепчет он, снова её целуя. — И никогда бы не справилась. Остаётся только повиноваться. Так повинуйся.       Оторвав Сару от своих губ, колдун толкнул её на кровать, куда она плюхнулась, оперевшись на локти. Снова глядит снизу вверх с той же покорностью животного перед неминуемой гибелью от наточенного лезвия, которую Джарет хорошо запомнил и полюбил в ней. Такой оттенок в её глазах появляется, когда в очередной раз бьёшь по сознанию истиной о безвыходности, полном и беспросветном трагизме сложившегося положения. Однако отчего-то Обречённая со своей участью не мирилась: как впадёт в отчаяние, так и выберется, пытаясь снова карабкаться к каким-то своим вершинам, где, думает, есть спасение. Это ненадолго, считал Король. И даже так ничто ему не препятствует наслаждаться моментами, в течение которых Сара ни во что, кроме тьмы, не верит.       Слышно, как тяжело и трудно ей, не отводящей взгляда от твёрдой выпуклости в зоне паха возвышающегося над ней колдуна, дышать, и в каждом вдохе, выдохе, в едва различимых хрипе и свисте слышатся гоблинам человеческие желания. Жаждой людской всегда разит крепко и далеко. Из ларцов, где их давно заперли, посбегали эти желания, и не догнать их теперь, не собрать обратно. Сара чувствует, как душа в ней — или, если повезёт, часть её — смиряется, оседает и поникает, всё ещё дрожа.       — Повинуйся, Сара, — говорит Король, забираясь на ложе. Ползёт к ней, медленно переставляя руки и ноги, пока не зажимает под собой. — Повинуйся.       Остаётся только повиноваться. Повинуйся.