Роман в письмах

Милый мой Женя!

      Повторюсь, кажется, но как же мне хочется согреть тебя. Руки у меня, правда, теперь и у самого почти всё время холодные, но вместе, думаю, нам было бы теплее, и тогда уж моего тепла хватило бы на двоих. Сердечного уж точно.       Не поверишь, но я занимаю себя тем, что пишу картины, хотя руки и мёрзнут. Пишу что-то яркое, солнечное, немного похоже на Матисса. Помню, ты говорил, что любишь его. Наверное, тебе понравится. Например, из последнего: застелил стол самой яркой скатертью, что у меня есть, добыл осенних астр и яблок, и писал всё это в обстановке гостиной, в интерьере, не как натюрморт. Ты бы видел, что за цвета! А вот нечто совсем другое по стилю: с теми же астрами выставил несколько мейсенских фигурок и сделал их очень графично и тонко, и тоже цветно, но в несколько другой гамме, более нежной, пастелью и темперой. Там два кавалера, маленькая собачка и подглядывающая за ними дама. Получилась, знаешь ли, сценка из XVIII века, только фарфоровая. Фарфоровость эта хоть и чувствуется, но больше всё-таки здесь жанра, нежели натюрморта, я захотел сделать их совсем живыми. И сад у них самый настоящий, я не стал писать астры прямо в кувшине, а превратил их в сказочные заросли. Теперь, правда, эти астры уже увяли. А новых не достать. Я подумываю о том, чтобы завести несколько цветущих комнатных растений. Как ты на это смотришь? Я давно, ещё в минувшем январе заходил к твоим родителям и видел у них на подоконниках цветы. Наверное, ты привык к этому? Но это лучше уж сделать тогда, когда будет уверенность насчёт отопления. Не хочется заводить их лишь затем, чтобы уморить в холоде.       Написав столь длинное письмо, ты сделал мне большой подарок. Знаешь ли ты, как я читаю твои письма? Прочитаю пару строчек и хожу, впитываю их в себя. Потом ещё пару строчек, и снова оставляю письмо. И так до конца. Растягиваю общение с тобой как могу. А потом ещё по сто раз перечитываю.       Мне жаль, что тебе тяжело. Но я рад, что ты живёшь в тепле и не испытываешь трудностей с провиантом. Насчёт твоей души будь спокоен: я берегу её и верну тебе в целости, даже если ты сам, как тебе кажется, её потеряешь. Все мы что-то потеряли за эти бесконечные годы войны. Но всё-таки я верю, что не безвозвратно, по крайней мере то, что в нас самих.       Из наших новостей: очень многих «уплотняют». Под этим словом подразумевается подселение в квартиру посторонних людей, иногда в количестве поистине неограниченном. Хотя какие-то нормативы существуют. Соблюдаются они от случая к случаю. Где-то в одной комнате ютятся несколько семей, перегородив комнату ширмами и одеялами. Где-то, как и положено, на человека отводится комната (считают, конечно, по метражу). Мне полагается комната и рабочий кабинет, поскольку я врач. Но, так как у меня числишься и ты, третью комнату тоже оставили за нами. В первую очередь потому, что ты в Красной армии, а красноармейцев не «уплотняют». Видимо, это относится в равной степени и к военспецам. Что ж, я это только поддерживаю. Ты, главное, возвращайся.       С твоими родителями я поддерживаю связь письменно: написал два письма. Спросил, не надо ли чего. Сказали, что всё есть, а потом ко мне зашла твоя мать и принесла пару фунтов пшена. Я отказывался, но всё же взял, чтобы не обидеть. Признаюсь, мне это было приятно, да и оно пришлось кстати. Я тоже кое-чего ей дал. Благодарят, что спас тебя тогда. Я и не предполагал, что ты всё-таки расскажешь им, как было дело. Ещё изредка вижусь с Николаем. Он очень трогателен, и в беседах с ним я ещё ярче вспоминаю тебя.       Сергей Иванович — не помню, знакомил ли я тебя с ним, но у Элен ты его точно видел, — на прошлой неделе от нечего делать пытался учить меня игре на пианино. У меня ни в какую не получается. Всё же музыка — это не моё, и я пригоден её только слушать. А может быть, у меня просто слишком озябли пальцы. Держать кисть я ещё могу, а вот нажимать на клавиши — уже нет. Вероятно, мне сейчас более подошёл бы барабан.       Заболтался я что-то. А заканчивать всё же не хочется. Но надо. Целую тебя и прижимаю к себе так крепко, как могу.

Вечно любящий тебя, твой Генрих.