Роман в письмах

Генрих Карлович!

      Вы, вероятно, надеетесь, что после ваших писем я сорвусь с места и приеду, чтобы покусать вас. Вы этого, несомненно, дождётесь, только несколько позже. Так что не советую слишком уж меня дразнить.       Мы теперь стоим на новом месте. Не слишком, впрочем, далеко от старого. Думаю, это хорошо. Мы с местными ладили неплохо, и всё же, верно, порядком им надоели. Здесь более лесистая местность и почти нет жилья. В город ездим изредка. Жжём костры. Я выхожу из землянки на улицу, и влажный воздух, смешанный с дымом, окутывает меня. Ты прав, я люблю осень. Запах её рвёт мне душу почти так же сильно, как любовь к тебе. Иногда я сажусь на своего Гусара (он усат и черноглаз, как и подобает гусару) и вдоль кромки леса неспешно еду дождливым полем, и всё думаю. В голову лезут воспоминания. Даже не о Москве, уж прости. А о том, что было год назад, два и три года назад, четыре года назад… Всё же я бесконечно многое потерял. Уж не говорю о людях. Потерял что-то важное внутри себя, и иногда кажется, что самоё душу. Живу как во сне. Смотрю — и не вижу. И понимаю, что туда, где у меня было это (что — это?), мне никогда уж не вернуться. Если бы не некоторые бойцы, с которыми можно и поболтать, и поделиться своими мыслями, я бы приуныл. Хотя дела наши оживляются потихоньку, приходят в движение, но что мне до того. Только ты у меня и остался, хотя и это бесконечно много.       Наши недавно подстрелили косулю. Делали её прямо на костре и ели, полусырую, руками. Всё же такая жизнь привлекает меня, и иногда кажется, хотел бы я так жить всегда. Не зря ты называешь меня зверем. Я люблю Москву, но теперь, полагаю, буду только бесконечно расстраиваться, видя её. Конечно, это не отменяет того, что я хочу видеть тебя и жить с тобой. [густо перечёркнуто несколько строк].       У нас много грибов. В очередном приступе меланхолии я одиноко бродил по лесу и набрал полную фуражку подосиновиков, которые здесь называют просто «красными», как и нас, и подберёзовиков, и ещё в карманы поместилось. Пожалел, что нет теперь башлыка, в него бы влезло ещё больше. Рассказал своим бойцам, и они в тот же день притащили ещё. Варим суп, а остальное сушим. Я бы отправил тебе, но не уверен в сохранности. Если будет оказия, непременно передам. Ещё мы ловим рыбу. Особенно хорошо берёт налим. Не будь обстановка военной, я бы позвал тебя сюда, здесь уж точно полегче, чем у вас в Москве. По крайней мере сейчас, пока не пришла зима. Увы, я не могу делать запасы.       Недавно улетали журавли. Я не мог оторваться, стоял и слушал, и смотрел. Не буду говорить, что я думал и чувствовал, ты и так знаешь. Но примерно так же я чувствую себя и всё остальное время. Лучше и не придумать, чем описать моё состояние. Кажется, что душа моя осталась где-то далеко, году в 1915-м. Можно по пальцам пересчитать людей из теперешнего моего окружения, с кем я вновь вспоминаю, что жив.       Я обязательно сыграю тебе на гитаре, когда вернусь. И поменяю тебе все лампочки. И всё остальное, чего ты хочешь, тоже будет. Ты так тепло и волнующе пишешь, что у меня мурашки бегут.       Если будут сложности, можешь обратиться к родителям или Николаю, может быть, вместе вам будет легче.

Твой.