Wrong again

Боль продолжала разливаться по всему телу. Умирать от яда оказалось больнее, чем Кацуки представлял. Несмотря на полубессознательное состояние, он не мог уцепиться за реальность и понять, что происходит вокруг него. Ему так же не удавалось просто отключиться. От мельтешащих вокруг образов голова болела только сильнее. Казалось, он периодически проваливался в сон, но снова приходил в себя, больше всего желая, чтобы это скорее закончилось. Во рту стоял знакомый вкус крови, его тошнило, было холодно, не удавалось понять, сколько времени прошло, то ли минута, то ли целая вечность. С трудом распахнув глаза, Кацуки тут же зажмурился от яркого света. Тело будто тянуло вниз, хотя он и так лежал. Сделав ещё одну попытку, Кацуки прищурился, чтобы оглянуться. Язык больше не ощущал тошнотворный металл, голова раскалывалась меньше, но слабость по-прежнему присутствовала. — Хах, — хрипло выдал Кацуки, узнав стены больницы. Разноцветная макушка пристроилась рядом, на уровне его шеи. Шото лежал на его кушетке, едва уместившись сбоку, и во сне сжимал его предплечье. Кацуки погорячился, когда решил, что тот сможет его отпустить. Он понятия не имел, как им удалось выбраться и почему он всё ещё жив, ведь на полном серьёзе успел попрощаться с жизнью. Его снова поглощал сон, и он обессиленно закрыл глаза. В следующий раз он проснулся из-за разговора. — Тодороки-сан, я настоятельно прошу вас перелечь на свою кровать. Бакуго-сан нуждается в покое. — Я никуда не уйду. — Не вынуждайте меня вызывать санитаров. Мы и так поместили вас в одной палате. — Вызывайте, если хотите, чтобы я замуровал вход льдом. Повернув голову, он вновь увидел Шото, прижавшегося к нему сбоку, а затем поднял взгляд на недовольного врача. — Не трогай его, — сипло выдохнул он, обращаясь к мужчине. — Кацуки, — Шото тут же поднял голову, уставившись на него, словно Кацуки был единственным человеком на всей планете — от этого пробирало дрожью. — Какого чёрта я ещё жив? — говорить было тяжело из-за сухости в горле, но он должен был понять, что произошло после того, как он отключился. — Ты идиот. Я ненавижу тебя. Блять. Как ты мог так поступить? Вместо нормального ответа Шото уткнулся в его шею, и в следующий миг он ощутил на своей коже влагу. Врач так и замер на месте, не решаясь подойти к своим пациентам. — Я не мог поступить иначе, — прошептал Кацуки, чтобы не хрипеть. Осторожно высвободив руку, он обнял Шото, столкнувшись с последствиями своего выбора. То, что он сделал, разбивало сердце его омеги, и за этим невозможно было наблюдать. И всё же Кацуки не смог бы поступить иначе, если бы он вновь оказался перед таким же выбором. — Я сам убью тебя за то, что ты сделал, я тебя никогда не прощу, — голос Шото звучал надтреснуто и разбито из-за слёз и отчаяния. Кацуки никогда раньше не видел его в таком состоянии. Были плохие дни, но сейчас Шото казался по-настоящему разбитым. Из-за него. Из-за его эгоистичного желания покончить с собой. — Прости, — Кацуки закрыл глаза. Какого чёрта он думал, что Шото справится без него? Почему решил, что он переживёт потерю легче? Тот никогда не давал сомнений в искренности своих чувств. — Почему ты всё решил за нас обоих? Ненавижу тебя, — продолжал говорить Шото, мелко вздрагивая из-за слёз. Кацуки молчал. Не потому, что каждое слово давалось с трудом, а из-за того, что слова были бессмысленными. Он никогда не сможет загладить вину перед своим омегой, но у него хотя бы был шанс попытаться. Каким-то образом они выбрались и оба остались в живых, хотя он уже не рассчитывал, что вновь обретёт возможность коснуться Шото, но он был жив, продолжал дышать, а рядом лежал его самый дорогой человек, абсолютно опустошённый из-за его рвения пожертвовать собой. Только сейчас Кацуки представил, что было бы, окажись он в объятиях смерти, как бы чувствовал себя Шото. Тогда решение далось ему просто, он думал лишь о том, чтобы спасти своего омегу, думал, что тот справится, думал, что у него нет выхода. Шото действительно был сильнее, ведь отказался делать выбор, не собирался действовать по правилам преступника, видимо, даже не мог представить, что кто-то из них может принять подобное решение, а Кацуки подставил его. — Бакуго, рад видеть, что ты в порядке, — раздался басистый голос со стороны двери. Кацуки повернул голову и увидел стоящего на входе в палату Энджи, в своей геройской форме. Врача поблизости не было. Видимо, тот удалился, чтобы сообщить Старателю новость о том, что Кацуки пришёл в себя. Шото не сдвинулся с места, хотя явно слышал голос отца, и это только больше показывало, насколько сломлено он себя чувствовал. Кацуки невольно сжал его плечо, натыкаясь на мысль, что никогда не сможет простить себя за то, до какого состояния довёл свою пару. Энджи прошёл в палату и остановился в шаге от кровати. — Я приношу тебе свою благодарность за твою жертву. Ты помог Шото вырваться из-под влияния преступника и высвободить свои силы. Тяжело представить, что было бы, не рискни ты своей жизнью. Я перед тобой в неоплатном долгу. — Не поощряй его, — Шото неожиданно дёрнулся вверх и принял сидячее положение, со злостью глядя на отца сквозь пелену слёз. — Он не должен был так поступать. Он мог умереть, а ты говоришь об этом так, словно это нормально. — Работа героя всегда подвержена риску, и Бакуго сделал то, что должен был. Он не позволил тебе выпить яд, и я уважаю его за это. Исходя из разговора, Кацуки понял, что Энджи осведомлён обо всей ситуации. Несмотря на желание узнать о том, что произошло после того, как он отключился, он не мог игнорировать разбитое состояние Шото и попытался приподняться, чтобы вновь обнять его. Тот не сопротивлялся, позволил обвить себя руками и прижаться к спине. Его по-прежнему било дрожью, и Кацуки невольно представлял, что было бы, окажись Шото в палате один. — Думаю, можно отложить разговор, — хрипло произнёс Кацуки, не дав Шото разразиться новым потоком возмущений. Видимо, сообразив, что ему тяжело говорить, Энджи взял бутылку воды с тумбочки и протянул Кацуки. — Я зайду позже. Продолжая обнимать Шото одной рукой, Кацуки кое-как открутил крышку и поднёс бутылку к губам. После отравления он ощущал давящую слабость. Шото не оборачивался и сидел сгорбившись. После ухода отца он опустил взгляд в пол и молчал. Сделав несколько глотков, Кацуки не стал закручивать бутылку и отставил её на тумбочку. Каждое движение давалось с трудом, но сейчас было неподходящее время для демонстрации слабости. — Я больше не подведу тебя, — тихо произнёс он и положил голову на плечо Шото. Оправдания были бессмысленными. Он сколько угодно мог говорить о том, что другого выхода не было, что он не мог позволить Шото умереть, что готов был отдать за него свою жизнь. Шото это было не нужно. — Я думал, что ты умрёшь, — едва слышно прошептал Шото, не оборачиваясь. — Ты отключился, и я не знал, успею ли спасти тебя. Ты хоть представляешь, что было бы, если бы я не успел? Ты просто выпил этот яд и оставил меня. — Этот урод отпустил тебя? — осторожно спросил Кацуки. — Когда ты выпил яд, внутри меня что-то надломилось. Я как будто потерял связь с этим миром, и ко мне вернулись силы. Я заморозил его до того, как он успел что-то сделать. И всех, кто там был. Кацуки обнял Шото со спины и прижался к нему крепче. Чужая реакция на его жертву заставляла ненавидеть себя. Он не смог бы поступить иначе и продолжал винить себя в слабости. Шото спас его, не позволил умереть, донёс до больницы так быстро, как только смог. И всё-таки картина не складывалась — неужели тот испытал настолько сильные эмоции, что смог освободиться от влияния чужой способности? — Полиция поймала их, — неожиданно продолжил Шото. — Они не умерли, но получили сильное обморожение. После опознания личности преступника выяснилось, что он не лишал людей способностей. Его сила в том, чтобы влиять на чужой разум. Слабее, чем у Шинсо. Он не может заставить человека сделать что-то против его воли, зато может играть с мыслями, заставить человека думать, что он потерял способности. В больнице он попытался сбежать, заставив врачей и полицию забыть, что он преступник, но здесь был мой отец, и он успел среагировать быстрее. Он предположил, что сильный эмоциональный всплеск позволил мне избавиться от его влияния на мои мысли. Тебе очень повезло. Кацуки молчал — не знал, как должен был реагировать. Силы, действующие на сознание, имели свою слабость. Всегда была лазейка, позволяющая избавиться от влияния благодаря внешнему вмешательству. — Он специально использовал свои силы только для того, чтобы лишать героев сил, чтобы все думали, будто его способность заключается в этом, — осознал Кацуки. Шото не ответил. Он по-прежнему не оборачивался и не двигался. Кацуки всеми силами желал расшевелить его, вернуть на его лицо привычную лёгкую улыбку, но понимал, что желал слишком многого. — Я люблю тебя, — прошептал он. Приподняв голову, Кацуки провёл носом вдоль шейных позвонков омеги и невесомо коснулся губами собственной метки, являвшейся подтверждением их близости. Метка всегда была серьёзным шагом в отношениях. Она связывала людей, из-за чего расстояние между парой ощущалось тяжелее, а связь становилась крепче. Никто из них не сомневался, принимая подобное решение ещё в Академии, и когда Энджи увидел их метки, хоть и пытался выразить недовольство, смирился довольно быстро и стал относиться к Кацуки иначе, сам предложил вступить в его агентство и стал чаще приглашать на семейные обеды. Родители самого Кацуки были в восторге, когда он привёл Шото к себе домой. Мицуки тогда призналась, что и не думала о том, что её сын способен на отношения с омегой, поэтому была счастлива видеть его избранника. Погрузившись в воспоминания, Кацуки вздрогнул, когда Шото повернулся к нему и заговорил: — Давай оставим эту работу. Пусть другие геройствуют. Какой в этом смысл, если мы будем спасать других людей, но в один день можем потерять друг друга? Никогда раньше Кацуки не видел на лице Шото столько отчаяния. Он так же ни разу не задумывался над тем, чтобы отказаться от работы героем, ведь мечтал об этом с детства. Разумеется, мечты, по обыкновению, оказались далеки от реальности, но он и не думал отступать, несмотря на трудности и смертельную угрозу. — Детка, ничего не изменится, если мы бросим это. Каждый день нападают на обычных людей, и те не могут за себя постоять. Ты не просто спасаешь их, ты делаешь этот засранный мир лучше. Я обещаю тебе, что стану сильнее и больше не позволю подобному случиться с нами. — Ты не можешь такое обещать. Ты не можешь знать, что произойдёт, — Шото замотал головой и снова опустил взгляд вниз. Кацуки едва мог оставаться на месте, чувствуя, как его любимый человек продолжает дрожать. — Я больше не подведу тебя. Откинувшись назад, Кацуки осторожно потянул Шото за собой. Тот поддался и положил голову на грудь альфы. Они лежали в тишине. В палату больше никто не заходил. Может быть, Энджи, проявив несвойственную ему проницательность, попросил врача не беспокоить их какое-то время, а может, тот просто испугался угрозы заморозить дверь. Оба были одеты в больничную одежду. Вероятно, геройский костюм Кацуки был далеко. В голове продолжала непрерывно биться мысль о кольце. Он купил его целый месяц назад. Для него традиции никогда не имели большого значения, брак не казался чем-то важным, ведь они с Шото и так жили вместе. Однако рядом с этим омегой его привычные устои постоянно рушились. Раньше он вообще не думал о том, что когда-то у него появится желание такой тесной близости — метки, совместный быт, работа в паре. Он беспросветно влюбился, и это привело к тому, что он готов был пожертвовать жизнью, но спасти Шото. Идея связать их жизнь браком внезапно показалась не такой уж бессмысленной. Раньше тот казался бременем. Глядя на своих родителей — вечно недовольную мать и несчастного отца, Кацуки никогда не грезил о замужестве, ведь в его представлении оно казалось вечной руганью. Иногда он думал, что был единственным звеном, которое связывало его родителей. С Шото всё было иначе. Кацуки любил его, знал, что это взаимно, и уже давно не мог представить жизнь вдали от своего омеги. Нынешнее происшествие было тому весомым доказательством. Дыхание Шото выровнялось, когда Кацуки произнёс: — Выходи за меня. — Ты решил, что сейчас подходящий момент? — ответил Шото, не поднимая головы. — Я ждал момент грёбаный месяц. Нет никаких подходящих моментов. Я хочу провести свою жалкую жизнь с тобой и сделаю всё для того, чтобы ты был счастлив. Я обещаю тебе. — Тебе придётся постараться, чтобы я поверил. Я не думаю, что когда-нибудь смогу забыть о том, что произошло. Приподняв голову, Кацуки поцеловал макушку Шото. Осознание того, что у них будет полноценная свадьба, давалось тяжело, хотя после всего, что они пережили, это не должно было удивлять. — Момо ещё в Академии просила выбрать её подружкой на нашей свадьбе, — признался Шото. Он постепенно успокаивался, слёз больше не было, дрожь ушла, и Кацуки был рад хотя бы этому. Он понимал, что минувшее событие отразится тяжёлым шрамом на их отношениях, но они оба по-прежнему были друг у друга, и Кацуки больше не собирался проигрывать. — Поедем в Европу на медовый месяц, может, получится заставить тебя остаться там, — пробурчал Шото.