И смех, и грех и немного о кличках

Его жизнь все меньше и меньше напоминала непосредственно жизнь, и все больше – похмельный бред сумасшедшего с температурой под сорок. В четыре утра. Под солями. Имело смысл нанять уже себе оператора, чтобы тот следовал за ним повсюду: вышел бы неплохой артхаус… Вот на фоне играет легкий джаз; вот он неспешно заливает воду из фильтра и курит в окно, наблюдая за городом, пока вода бурлит и бьется о стенки электрического чайника. Вот он аккуратно тушит сигарету, достает другой чайник, пузатый и маленький, и смотрит через его прозрачные стенки, как медленно расправляются в горячей воде зеленые листья. Берет свою любимую чашку, которую (как и чай!) он возит за собой, если приходится жить не дома; собирается заполнить ее только до краев, но заполняет до тех пор, пока вопящий мужик не добегает от входной двери до кухни. Чай течет на столешницу, мужик хлопает дверцами шкафов, и где-то за этим всем скрывается метафора о безжалостном и хаотичном внешнем мире, который, в лице начальства, врывается и нарушает спокойствие мира внутреннего. Титры, занавес, зал рукоплещет… Poetic cinema. В детстве он любил фильмы – не только как маленькое окошко во внешний мир, но еще и как ту версию реальности, которая состоит из складных и осмысленных сюжетных арок. – Йобжиг! Йобжиг, блядь! В мужика не полетели ни чашка, ни чайник, полный кипятка, ни стул, ни стойка с ножами, но только потому, что он сразу узнал своего Шефа по голосу, с самых первых матерных нот. Да и ждал его тоже, но, правда, часа только через три – тот обещал заехать, чтобы отоспаться перед приемкой товара и забрать пару документов. – Да кто так говорит вообще?! – дверцы грозились слететь с петель, – Мы шестиклашек теперь нанимаем, я понять не могу?! Он не успел высказаться относительно кадровой политики их организации, но от него, кажется, и не требовалось: все вокруг гремело, грохотало, опрокидывалось, вытаскивалось из шкафов и заталкивалось обратно. Хаос пожирал кухню с ужасающей скоростью – а он просто стоял посреди всего этого действа в неком ментальном нокауте. Хоть плачь, хоть смейся, хоть по полу хлопай, как в ММА... Не сумев выбрать какую-то одну из всех этих блистательных опций, он опустился на стул. Поглядел на свои любимые часы с ярко-синим циферблатом – четверть восьмого; поглядел на папку с документами, заранее выложенную на кофейный столик; поглядел на Шефа, громящего кухню. – Совсем, суки, страх потеряли! Нет, даже кто-то из них двоих ошибся со временем, документы сейчас явно не стояли на повестке дня. Вряд ли это их он так отчаянно искал в морозилке... Русая макушка, мелькавшая до этого возле холодильника, метнулась в прихожую и вернулась оттуда в компании шумного пакета. Тяжелого, судя по всему: Шеф тащил его двумя руками, прижав к груди. – Этот Йобжик пятый год рвет жопу– Вторая половина фразы исчезла за грохотом барабанящего о раковину картофеля, но он уловил что-то про неуважение, фамильярность, и ебанных чертей. Что ж. Это давало ему хотя бы примерное понимание того, что будет происходить дальше... В конце концов, не так уж много активностей включало в себя сырой картофель, и вряд ли они сейчас достанут гвозди и начнут заряжать айфон. Осознание перспектив немного привело его в чувство. Первоначальный шок отступил, и в образовавшийся вакуум начало просачиваться раздражение. И не то, чтобы он совсем не наслаждался элементом внезапности, который Шеф щедро, будто с лопаты накидывал в его жизнь, нет; просто у всего есть свои границы, и его, кажется, только что были грубо нарушены. У Шефа всегда были ключи..? Да, так-то квартира была не его – собственность самого Главы, но использовалась то как склад, то как укрытие, то как спальное место для бедолаг, которые приехали кошмарить офис через дорогу... Теперь-то офис приехал кошмарить его, было в этом что-то кармическое, с одной стороны, с другой– О вселенских законах порассуждать не удалось, потому что дистанция до начальства стремительно сократилась. Он успел только слегка сгруппироваться на своем стуле, перед лицом разъяренного Шефа, который со всей дури долбанул о стол большой стеклянной миской. Долбанул, и рявкнул финальное: – Йобжиг, блядь! Тишина в квартире повисла звенящая, как после светошумовой. В принципе, этого парня самого можно было вперед всяких опергупп пускать – эффект ничуть не уступал полицейским гранатам. Даже превосходил слегка, за счет морального давления... Оглушенный и ослепленный, он отчаянно морщил лоб, пытаясь сформулировать какой-то один, всеобъемлющий вопрос из сотни роящихся в его голове вопросов поменьше. Не самое конструктивное решение: на такие вопросы отвечают, как правило, в рифму. Но никаких идей получше его бедная головушка выдать так и не могла; перегорела, видимо, под конец рабочего дня. Как лампочка – взять бы, да выкинуть, заменить на новую... Куда он там положил запасную? Возможно, именно от страха полететь в мусорку в заклинившем мозгу все-таки сработал аварийный сценарий, и он выдал дежурную фразу – универсальный, проверенный временем, социально приемлемый в практически любой ситуации ответ. – Это пиздец. Для пущего эффекта, он в сдержанном ошеломлении приподнял брови и сокрушенно покачал головой. Такое простое утверждение полностью устроило Шефа: он даже приосанился немного, воодушевленный, что кто-то разделил его праведный гнев. – Скажи, да? – смешно, по-ребячески округлил глаза, – Это ж как охуеть надо было! Гнетущая аура, заполонившая кухню, мигом рассеялась, но ему потребовалось некое усилие воли и дополнительная пара секунд, чтобы снова разблокировать в себе способность к осмысленной речи. – Примерно, как я сейчас, – выдохнул он через силу, укоризненно поднимая взгляд на начальство; то в ответ только вопросительно вскинуло брови, – в хату входишь, как налоговая... – Ой, не зубоскаль, – Шеф сморщился и отвернулся, деловито уперев руки в бока, словно вспоминая, где он, кто он, и каковы его цели в жизни. Судя по стремительно скривившейся мине, ответ пришел к нему, когда он обернулся на гору картофеля в раковине. – Короче, сначала я мою – ты чистишь, а потом я чищу – ты режешь. Лады? То, что его мнения спрашивали, душу, конечно, грело; но вопрос-то был скорее риторический... Он сдержанно кивнул. – Класс, – Шеф звонко хлопнул и растер ладони, – ну чо тогда, приступаем? Не дожидаясь ответа, он скинул пиджак на стул и, закатав рукава своей чёрной рубашки, нырнул под раковину. – Вот, прошу, развлекайся, – мусорка проехалась по серому керамограниту, отправленная в путь хорошо рассчитанным пинком. Из ее раскрытого горла на него смотрели упаковки от прошлых обедов и бутылки из темного стекла; туда же можно было смело отправлять свои планы на вечер. Не имея моральных сил поднять голову, он какое-то время просто пялился в эту помойку, визуализируя в ней свой заслуженный отдых. Не то, что бы он много знал о преступном мире, – или о мире в целом, спасибо матушке, – но не так он представлял свои вечера, когда устраивался на работу. Либо он и его коллеги клоуны, либо медиа преступно сильно врали про быт преступных организаций... Шеф же, как прирожденный лидер, вел коллектив не словом, но делом: судя по звукам, уже принялся отмывать картошку. Свирепо так, как будто она имела какое-то отношение к неким йобжикам. Или маленьким мальчикам... Неудачный ход мысли; где-то на границе сознания восстали подавленные воспоминания о всех случайно увиденных комедиях про брутальных мужчин с детьми, и это почти что спровоцировало у него аневризму. Хорошо, что он вовремя начал массировать висок, это предотвратило кризис. По крайней мере, хоть в чем-то медиа ему не врали. Странно, конечно, что именно в этом... Где-то примерно на этом моменте, свои же собственные мысли начали его раздражать. Наверное, вид деятельного Шефа разбудил его совесть – это всегда заканчивалось всплеском отвращения к себе... Не лучшая его черта, но и не худшая тоже: худшей, несомненно, являлась склонность к поэтичным самокопаниям. В любом случае, прежде всего он был человеком дела; и первым делом, решено было взять себя в руки. Если конкретнее – взять в руки свое лицо и хорошенечко его потереть, вытряхивая нагромождения пустых метафор из головы. Глубоко вдохнуть, смириться с происходящим, встать и подойти к столешнице, где его уже дожидались лужа, чайник, еще одна лужа, залетная картофелина, испачканная в земле, чашка, брошенная, как при пожаре, и прочие радости совместной готовки. – Плесни воды, а то потемнеет, – вздохнул он, попутно выбирая нож по размеру. Маленький и изогнутый должен был подойти... Шеф так яростно намывал картофель, что это уже могло считаться за свежевание, и посуды, которую требовательно пододвинули ему под локоть, решительно не замечал. Ничего нового, в общем. Кроме кислого привкуса во рту, который появлялся вместе с этой мыслью, но это все пустое. Поэтичные самокопания. Буквально два шага – и вот он аккуратно наклонился над шефовым плечом и подставил миску под шумящую воду. Близко-близко наклонился, так, что колючие волосы защекотали щеку. В следующую секунду мир замедлился, как в лучших традициях боевиков. Шеф подскочил на месте, врезался в него спиной; окатил знакомым запахом хвойного одеколона, жаром, и немного – водой. Ужом извернулся под его рукой, и вот на секунду сверкнули темные, злые глаза – хищный, недобрый взгляд: смог опрокинуть и его самого, и как будто всю комнату следом. Он ничего не успел с этим сделать. Шеф-то успел сделать резкий выпад левой, расширяя и без того низкую стойку; успел развернуться боком, подкручивая корпус для удара; успел сжать правую руку в кулак. Он же успевал только нелепо падать. Что, возможно, было и к лучшему: взгляд Шефа явно нацелился на кадык. Сам он был безнадёжно медленным, слишком медленным, чтобы перехватить руку, но теперь был смутный шанс на некий уворот в стиле Матрицы. Которого не случилось. Его сцапали за воротник с силой и скоростью, которые не должны были помещаться в таком худом, жилистом теле; он остановился, а мир как будто бы так и продолжил лететь вниз. Но недолго, конечно же. Все закончилось так же быстро, как и началось. – Ты дебил? – Шеф оскорбительно легко для их разницы в росте привел его в вертикальное положение, – Ты дебил?! – Я устал, – честно признался он, вцепившись в доверенную посуду крепко, как в остатки собственного рассудка. – Я тоже. Идея того, что даже вымотанный за день Шеф только что мог выбить ему пару зубов, или насмерть приложить виском о холодильник, или сломать ему чертову глотку осталась висеть между ними невысказанной. Он прочистил чудом уцелевшее горло. За спиной красного, взлохмаченного парня шумел кран, напоминая о своем присутствии. Мозг, – рабочая лошадка, – живо вцепился за эту подсказку. – Я попросил тебя воды налить, ты не услышал, – природная невозмутимость быстро взяла верх, и голос не дрогнул, – вот, решил налить сам. Шеф зло цыкнул и закатил глаза. Смотреть ему лицо стало совсем неловко, и он невольно перевел взгляд на побелевшие костяшки, по-прежнему сжимавшие воротник. Очевидно проследив направление взгляда, его все-таки выпустили из захвата. – Ну ткнул бы меня, или, вон, тапком кинул, – Шеф соскалился и выхватил из его рук многострадальную миску, сунул ее под воду, – на вот, держи. Он не считал приемлемым кидаться в начальство обувью, даже если само начальство считало иначе. Ну, и как минимум, это небезопасно; ему сейчас и вправду нормально так прилетело по ребрам... Только не от этого они так горели. Шеф, тем временем, упер руки в бока и страдальчески сверлил взглядом дорожку из луж, растянувшуюся аккурат между столом и столешницей – плоды его попыток удержать скользкое стекло в пальцах. – Ой да похуй, высохнет, – заключил он и вернулся к истязанию корнеплодов. – Нет, мы так убьемся, – в голове тут же замелькали все типы черепно-мозговых травм, которые здесь можно было получить, и список выходил обширным – Я лучше уберу. Миска с водой отправилась на стол, а он сам – вглубь темной квартиры, на поиски швабры. Она, вроде как, ютилась в ванной; он редко тут бывал, точно не помнил... Хорошо, если она вообще имелась – квартира-то, считай, нежилая. Грудь потихоньку остывала. В тёмном коридоре он позволил себе коснуться зудящего места, там, где через два слоя тонкой ткани в него впились острые лопатки. Способность сохранять холодную голову и прямое лицо была чем-то вроде его фишки; жаль, что остальное тело жило как будто отдельно от головы. Возможно, даже имело свое собственное сознание. Возможно, этому сознанию было лет пять. Оно бегало на четвереньках, отказывалась говорить и хотело бы прилипнуть к дорогому ему человеку, прирасти к нему, и существовать дальше в качестве полипа. Ну и горело еще от простых прикосновений – просто по приколу, наверное. Чо б нет? Если его тело продолжит их так позорить, он станет официально называть его Картофелем Старшим. Швабра действительно обнаружилась в темной ванной, в углу за туалетом. А происходящее на кухне все больше напоминало какой-то маленький локальный фильм-катастрофу; брызги летели во все стороны: озверевший Шеф буквально заливал пол, бесстыдно добавляя ему работы, да еще и каким-то чудом успевал при этом вопить через плечо. – Я не понял, ты меня саботируешь, или как?! Знаешь же, что времени в обрез! – Нет, не знаю, ты же ничего не объяснил, – сухо парировал он, закатывая белоснежные рукава. Видит бог, уж чем-чем, а криками его было не пронять: не первое родео. Он отстраненно возил шваброй по сырому полу, анализируя ситуацию, просто чтобы отвлечься от жара в груди и воплей на ухо. С одной стороны, он должен был сразу уточнить, что происходит, раз ничего не понимал; с другой – это Шеф должен был сразу уточнить, что происходит, раз все понимал. Минус на минус давал ему право не назначать виновным в ситуации никого. – В смысле? Я все написал! – огрызнулся Шеф за его спиной. У него не было причин в себе сомневаться, но телефон он все-таки проверил. Для проформы. – Ничего нет. Куда писал? Шеф тоже выхватил свой телефон и завис на одну долгую секунду. Сделал глубокий вдох, а потом с размаху впечатался головой в дверцу шкафа. Посуда внутри жалобно зазвенела, но этот звук сразу заглушил гортанный вопль отчаяния. Ничего содержательного. Просто басовитая буква "А". – Не отправил? – поинтересовался он, когда у начальства закончился воздух в лёгких. – Не отправил. – Ну так отправь. Где-то на краю поля зрения, Шеф устало хныкал в потолок, уперев руки в узкую талию. Он закончил вытирать пол. Брошенный на столе телефон завибрировал, и он подцепил его на обратном пути. "Босс приедет ктебя с пиздюком голодный буду через 15м хотят пюре привезу узнал что меня называют йобжик суки не знаешькто" А, ну если Босс... Кислый привкус во рту вернулся. Если Босс едет, тут уж не до пунктуации. Обычно-то Шеф хотя бы разбивал текст на разные сообщения, но в этот раз, видимо, совсем на бегу набирал, бедолага. Он бросил швабру сохнуть в своем темном углу и вернулся на кухню. Он не ревновал. Чужое ведь не ревнуют. – Через сколько Глава будет здесь? – мимоходом спросил он. Шеф уже закончил возиться в раковине, и теперь яростно хлопал сырыми руками по ляжкам, полностью игнорируя полотенце на двери духовки. – Минут сорок-пятьдесят... Ля, надеюсь успеем. Он пожал плечами, и опустился на стул. Затащил под стол и устроил между колен мусорку, – пришлось со скрипом отъехать на стуле назад, – и взял в руки первую в своей жизни картофелину. Не слишком волнующий опыт. "То ли дело когда в тебя кто-то спиной врезается, ух, вот это чувственность, вот это интим." – Почему Йобжик? – зачем-то спросил он. Наверное, чтобы перестать травить самого себя своим же ядом. – Потому, что это придумал какой-то еблан, – Шеф тоже плюхнулся на сидение, воинственно схватившись за нож, – которого я так упиздошу, когда найду, что хирурги, как зашивать станут, так жопу от лица не отличат! Нож вошёл в сырой картофель, как в теплое масло, и Шеф, таким образом его подцепивший, принялся снимать тонкую спираль кожуры прямиком на стол. Выглядело грозно, да и звучало тоже, но он готов был поспорить, что виновного всего лишь пару раз приложат мордой о капот, да дадут подсрачник. Шеф был удивительно добрым, для своего рода деятельности. А еще он отлично чистил картошку. Длинные пальцы со сбитыми костяшками, все в пластырях и кольцах, управлялись так быстро, как будто их владелец всю жизнь только этим занимался. Чего нельзя было исключать, на самом-то деле: за рамками работы они мало что друг о друге знали. Разумный выбор, учитывая обстоятельства, но что-то внутри него злилось и протестовало. Наверное, это был Картофель Старший; наверное, это мешало его планам по сращиванию с Шефом в единый организм. – Вот почему мне с кличками не везёт, а? У Босса такое крутое прозвище... – продолжал сокрушаться Шеф. Он автоматически кивнул, перебирая в голове самые выдающиеся примеры. Они с ребятами не поминали это всуе, но кличка "Скорострел" навсегда завоевала первое место в этом топе... Как-то одна из банд с левого берега отметила выдающуюся скорость ударов Шефа – он действительно выдавал их чуть ли не пулеметными очередями, как он сегодня имел неосторожность убедиться: со впечатляющий силой и точностью, по ребрам, по печени, в кадык и в солнышко... Но врагов всегда хвалят неохотно, так что – вуаля. Скорострел. Потом были ещё всякие нелестные псовые прозвища, типа "Шакал", "Табаки", "Прихвостень", и даже витьеватое "Репей на хвосту у волка", но они и близко такого эффекта не оказали. – Слушай, ты же у нас голова, а? – все никак не унимался Шеф, – Придумай мне крутую кличку. Он, конечно, действительно был головой; Картофеля Старшего, ответственного за все остальное тело, он частью своей личности считать отказывался. Однако, это не делало его экспертом по кличкам: даже если опустить тот момент, что прозвища, как правило, возникали и распространялись стихийно – не то, чтобы он приложил руку с созданию хоть одного из них. И тут вдруг браться за такое ответственное дело? Решительное нет. – Яичко, – без промедлений выдал он. Если уж отваживать Шефа от этой идеи, то отваживать раз и навсегда. Тот аж остановился и поднял на него тяжёлый взгляд. – Какое ещё, блядь, яичко? – Крутое, – ответственно заявил он. Потом подумал, и решил упростить игру слов: – Типа, вкрутую. – Ой все, нахуй, я не могу, за что мне все это... – Шеф звонко бросил нож на стол и прикрыл глаза рукой, только чтобы драматично убрать ее через секунду, – И ты, Брут..? – Конечно, – он деловито разрезал очередную картофелину напополам, – прости пожалуйста, но ты уже месяц, как зовешь меня Синяком. В его понимании, аргумент был железобетонным – любой, кого общество унизило подобным погонялом, имеет право безнаказанно мстить этому обществу любыми доступными средствами. Мог бы вообще кусаться начать, пусть еще спасибо скажут... – Эй, вот не надо, это отличное прозвище, продуманное, – Шеф живо встал на защиту своего детища, – у него много слоев, между прочим! – Например? – безо всякого энтузиазма уточнил он. – Ну, во-первых, на тебе синяки капец как хорошо видны и по сто лет не заживают. Во-вторых, не думай, что никто не заметил тот недельный запой... – Я болел гриппом. – ...да и в целом, тебя с банки пива уносит, даром что такой здоровый, – Шеф обратил на его протесты где-то около вообще никакого внимания, и расплылся в улыбке, искренне гордясь своим творчеством, – Так что ты либо вообще не пьёшь, либо прям синячишь. А ещё у тебя волосы отливают холодным, ты у нас прям-таки это... – он нервно защелкал пальцами, пытаясь что-то вспомнить, – ...о, вороной масти! Кстати, может звать тебя Воронком? – Не вполне отражает мою роль в организации. Он сам иногда удивлялся, как спокойно умел звучать. Даже в страхе, даже в стрессе, и сейчас вот – в смущении. Абсолютно необоснованном, надо сказать: подумаешь, подметили яркие синяки на нежной коже, и холодные блики на волосах. Как будто это что-то значило... "Это значило, что внимание обращали." Губы сами по себе расползались в улыбке, хоть он и был решительно против. Такие жалкие крохи внимания не были весомым поводом для радости; радоваться такому – себя не уважать. – Н-да, не вяжется, – легко согласился с ним Шеф, – немного не по твоей части. Они замолчали на какое-то время. За окном садилось солнце, Шеф чистил, он резал – все строго по плану. Чего он не планировал, конечно, так это растекаться лужей без всякого повода; и раньше ведь слышал это дурацкое прозвище... Но то, что эта кличка – не бездумный продукт генератора случайностей внутри шефовой головы, как он считал раньше – льстило, и он ничего не мог с этим поделать. Картофель Старший потихоньку перерабатывал этот скромный жест привязанности в чистый серотонин, монотонная работа и тёплый закатный свет будто гипнотизировали. Хорошее настроение подкрадывалось к нему, словно леопард: он чувствовал это затылком. – Нет, мне все равно не нравится, как звучит, – возразил он, просто чтобы возразить, чтобы нарушить тишину, чтобы получить еще кроху внимания, – как будто я бомж привокзальный. – А это еще один смысловой слой, понимаешь? – Шеф заговорщицки подался вперед и сверкнул глазами, – Обман ожиданий, ёпта! Настроение у него, кажется, тоже пошло вверх, он больше не сыпал проклятиями и не пытался обогнать само время. Только ухмылялся сам себе, снимая кожуру прямиком на стол, да болтал ногой под мерный стук ножа о доску. Он смотрел на это украдкой, как обычно... Шеф не замечал этого, как обычно. Светлых ресниц не поднимал, глядел на свои занятые руки. Все как всегда, только дурацкая улыбка лезла на лицо, и сколько бы он не пытался ее подавить – не выходило, из зудящей кожи на груди, тепло передавалось дальше. Тело так легко побеждало голову, что становилось совершенно не по себе; но, в то же время, и абсолютно не до того. Не до чего вообще, кроме ловких рук, покрытых ссадинами и лёгкой улыбки на губах их владельца. Он устало прикрыл глаза, принимая поражение с непонятно откуда взявшейся тихой радостью. – Ладно, уговорил, я подумаю над твоей кличкой. – Вооот, другое дело! — ему не нужно было видеть, чтобы знать, что Шеф улыбался от уха до уха, – Только давай теперь без яичек, пожалуйста. С этими словами он торжественно вручил ему последнюю очищенную картоху и принялся сгребать в кучу очистки. Сгреб, и пододвинул к нему, размазывая по столу мутную от крахмала воду и остатки грязи, пережившей тот чертов Перл Харбор, что он устроил в раковине. Оставалось только покорно сбросить все это со стола себе между колен, в мусорку, и плевать, что отглаженные серые брюки теперь, в каком-то роде, были еще и открахмалены. На Шефа сложно было злиться, даже когда он разводил бардак: было в нем что-то... странное. Эту странность сложно было охарактеризовать каким-то одним словом, – наверное, оттуда и трудности с прозвищем, – и от этой странности было сложно отвести взгляд. Его притягивало обратно, словно магнитом. Магнит – хорошая кличка для мафиози? Кажется, нет. Он наконец закончил резать и передал плоды трудов своих Шефу. Вытер стол и убрал мусорку, включил тусклый свет под вытяжкой и сел и смотреть, подперев щеку, как тот возится у плиты. Шальная мысль пришла ему в голову буквально через минуту. – Погоди, а ребенку можно соль? – он абсолютно бессовестно закинул удочку, наблюдая как Шеф вдохновенно, от всей своей щедрой души, махал над водой солонкой. – А чо б нет? – Не знаю, детям же много чего нельзя... – младенцам много чего нельзя; для ребенка лет шести не было таких ограничений, так что он врал чисто для интереса, – Давай часть отдельно сварим, без соли? На всякий случай. – Ой, ну пиздец, – всплеснул Шеф руками, – вот кому над погонялом думать не надо: Его Высочество, блядь! ...Но за второй кастрюлей все-так полез, несмотря на все ворчания и закатывание глаз. И вот как дать этому человеку одну простую характеристику? За что ухватиться? Он весь был слеплен из противоречий. Кастрюли тихо булькали на огне. За исключением этого монотонного звука, на кухне царила тишина. Шеф, с усталым вздохом, наконец-то опустился напротив. Ему бы пошло "Мистер Вселенная". Не за высокий рост или узкую талию, конечно; и не за тёмные рысьи глаза над острыми скулами. Больше за удивительную странность, способность уметь вообще все на свете, и сочетать в себе несочетаемое... – Чего разулыбался? – Шеф подпер кулаком щеку и криво усмехнулся. "Да это просто Картофель Старший захватил власть, не обращай внимания. Кстати, как насчет того, чтобы скинуть одежду?" – О кличках думаю, только дурацкие на ум приходят, – произнес он вслух. – Если мужики опять начнут нести хуйню типа Йобжика, ты будешь первым подозреваемым. Прозвучало не очень угрожающе, но в основном потому, что угрожающий в этот момент сладко потягивался. – Я никогда не придумаю ничего типа Йобжика, но буду иметь ввиду, – он проследил взглядом, как острые ребра проступили через натянутую рубашку, – Я тут думал о Воронке.... "И о том, что ты назвал мои волосы вороными." – ...На тату Главы – Король Волков и два ворона, – он пересилил себя и поднял-таки глаза повыше – как тебе коллективное прозвище "Вороны"? Шеф задумчиво потёр подбородок. – Нет, ну так нечестно, хочу персональное. У Дзена есть, у тебя есть... Да и какой из меня ворон, я скорее на тигра тяну, – он гордо потрепал себя по русой макушке. – На Йобжика ты тянешь. Ты ж не рыжий. – Ну так рыжеватый! Он только фыркнул в ответ на это. Под оранжевой, как деревенский желток, лампочкой вытяжки на полутемной кухне – может и рыжеватый, но это тогда надо светорежиссера нанимать, чтобы ходил за ним всюду с лампой. Тогда Дзену останется только нанять звуковика, а Главе – режиссёра, и вот его личный оператор будет снимать уже не солевой артхаус, а полноценный ситиком. А закадровый смех озвучит прокуратура. Вышел бы хит, несомненно... Но он постарался направить свои мысли в более реалистичное русло; все же, мать растила из него бизнесмена, и привычка искать выгоду осталась с ним, несмотря ни на что. – Что нечестно, так это то, что Дзен рожден для своего прозвища, тебе мы придумаем что-то крутое, а меня, с твоей подачи, все называют Синяком. Он картинно отвернулся и подпер кулаком голову. Пытался, конечно, прозвучать капризно и обиженно, но – скорее всего – вышло как всегда: строго... А идея-то была в том, чтобы уломать Шефа придумать ему ещё одно прозвище: тогда он снова будет вынужден думать, думать о нем, смотреть на него, подмечать особенности... "Я такой жалкий ублюдок..." – грустно подумал он, глядя на то, как капли воды стекают внутри стеклянных крышек кастрюль. Скорее всего, существовали гораздо более простые способы привлечь к себе внимание; возможно, если бы он нормально социализировался в школе или институте... – Ааа, не спалились ещё, значит... – хитро протянул Шеф. – Что? – оторвался он от своих мыслей. Шеф коварно сверкнул прищуренным глазом. – Так мужики тебя не Синяком зовут, а Мамкой. О, ирония... Картофель потихоньку варился на плите. Шеф сидел вполоборота, вытянув длинные ноги в проход, дело шло к ночи, – и к сентябрю, – а он был влюблён и не знал, что с этим делать. Жизнь была очень, очень странной штукой, и иногда все, что ты можешь в ней сделать – это смеяться. Поэтому он сидел и смеялся.