И смех, и грех и немного о кличках

– Синьк, ты че? Это все была вина его дурацкого тела. Это оно сокращало диафрагму и двигало мышцами лица. Это оно бомбардировало его мозг эндорфинами весь вечер и в итоге что-то в нем поломало. И кухня, и Шеф, и злосчастный картофель на плите – все исчезло за мутной пеленой проступивших слез. Он смог проморгаться только спустя пару секунд, и первое, что он увидел – это сияющие глаза Шефа и чёрный прямоугольник смартфона под ними. – Охуеть, я заснял... Он хотел было что-то сказать, что-то про то, что вся его жизнь – это одна большая злая шутка, и что не надо превращать ее в полноценный цирк... Но финальные смешки, терзавшие лёгкие, не позволили ему выдавить из себя ничего внятного. Он прикрыл глаза рукой. Телефон завибрировал на столе. Он глянул из-под пальцев на загоревшийся экран. "Синяк дал ебу" – красовалось в оповещениях из группового чата. Очевидно, вместе с видео. Он попытался вытереть слезящийся глаз рукавом, но вместо этого поцарапал ремешком часов нежную кожу, на которой синяки капец как видны и по сто лет не заживают, и стало только хуже. – Пиздец, ну вот зачем, а..? А Шеф уже чуть ли не лежал на столе – и локтями, и грудью, и почти что животом. И улыбался с таким детским восторгом на лице, так широко, что тонкий шрам на щеке улетел аж до уха. – Для потомков, – прохрипел он, низко и радостно, – Выкладывай. – Что именно? – он смог наконец утереть слезы, – Это же ты мне только что рассказал, про мамку-то... Шеф, кажется, усмотрел в этом какое-то личное оскорбление. – Так, ты мне тут давай не соскакивай! Тебя ж хрен рассмешишь обычно, а тут вон как хохочешь, – он хлопнул по столу ладонью, – колись. Вечер стремительно переставал быть томным. Горькое веселье все ещё бурлило в груди, но оно не могло перекрыть собой голос разума: слишком личный вопрос, слишком внезапный... Заходил на опасную территорию, и он не знал, как вообще на такое положено реагировать. Не справляясь с накатившим волнением, не знал даже, куда смотреть: то ли под потолок, то ли на плиту, то ли себе под ноги. Можно было, конечно, отшутиться; можно было соврать, а можно было просто сказать, как есть: "хреново у меня все с матерью". Зачем вдаваться в подробности? Спросят – расскажет, а так... А вдруг не спросят? Сердце пропустило удар. Возмутительное малодушие, разжаловать бы за такое из органов... Да не до того было: Шеф сиял так, что глаза резало – не хуже лампы на допросе – этот свет слепил, и дезориентировал, и в пьяном от эмоций угаре он ощущал себя мотыльком. Не хотелось молчать. Хотелось, чтобы его спросили. Но в то же время – для разговоров по душам, как минимум, нужна была душа; две души, раз уж на то пошло... За Шефову он не переживал, но и за собственную не ручался – могла ведь и сгнить ещё в самом детстве. Стоит ли игра свеч? – Ооо, охо-хо, как глазки забегали! О, это что-то личное! – Шеф в своём энтузиазме так сильно подался вперед, что уже практически лежал на столе, – Ну расскажи, а? Ты так мало о себе рассказываешь... И вот как тут сопротивляться? О нем ведь хотели знать больше... Такой скромный жест привязанности, и вот уже что-то большое и горячее ворочалось, нарастало в груди, перемешивалось с трепетом и страхом и хотело говорить. Оно было больше него самого и однозначно – сильнее. Чем бы это ни было на самом деле, он назначил это душой. – Ладно-ладно, на стол только не лезь... – Он нервно потер шею. Шеф покорно откинулся обратно на свой стул и приготовился слушать, как Картофель Младший слушал свои глупые сказки. Поднабрал воздуха в легкие, да так и завис, все еще неуверенный в своей затее... Картофель тихо бурлил на плите, энтузиазм его собеседника граничил с маниакальностью, а пауза все затягивалась. Глупо, наверное, выглядело, и неловко; а Шефу-то нравились крутые вещи... И крутые люди. Он выкинул эту мысль из головы – о нем ведь хотели знать больше, – и облизал пересохшие губы. Была ни была. – Помнишь, я рассказывал про то, что не ходил в детский сад? – неловко начал он, сцепив руки на столе в замок. Взгляд решил остановить на плите: это единственное место в квартире, где хоть что-то происходило, если не считать водоворота искр в глазах у Шефа. – Тревожная матушка? – Ага, – ухмылка дернула уголок рта, – тревожная, не то слово. Он снова подпер кулаком подбородок. Тонкие струйки пара вырывались из отверстий в крышках и исчезали в отверстиях вытяжки. В этом всем была какая-то глубокая метафора о рождении и смерти, но он никак не мог поймать её за хвост, поэтому просто продолжал. – В детстве еще терпимо было, – это была какая-то странная, автоматическая ложь, которую он сочинять не планировал, – Но с возрастом становилось все хуже. Шеф молчал. А сам он зачем-то пропускал важные детали – вроде россыпи шрамов на левом плече. Странно это было – зачем? Остальные же слова катились с языка лавиной: – Изначально, я должен был родительский бизнес унаследовать, но лет в шестнадцать она начала сворачивать мое обучение – домашнее, в школу я тоже не ходил... Потом перестала звать в дом гостей, потом звонила мне по сто раз, если я уходил на улицу. А потом я захотел поступить в институт. И даже поступил, вот только... Пульс неумолимо рос, и во рту совсем пересохло, несмотря на влажную духоту кухни. Он хотел было расстегнуть верхнюю пуговицу, но холодные пальцы бы его не послушались; не стал и пытаться. – ...Только у нее вся моя жизнь уже по минутам расписана была. Так что она без конца звонила мне на парах, и прибегала штурмовать институт, – непослушной руке нашлось место в растрепанных волосах, – Звонила ректору и говорила что она умирает, или я умираю, или умер уже, ловила у входа моих одногруппников... В общем, полный набор. Дома кричала что я её убиваю, прятала ключи, делала вид, что у неё инфаркт. Проблема того, куда смотреть, решилась сама собой, потому что он вообще перестал что-либо видеть. Где-то между глазами и мозгом мелькали одни только картинки прошлого. Как гребанный солевой артхаус. – В итоге, из всего потока я только с уборщицей и сдружился. У нее... – он замялся, и не смог сдержать истеричного смешка; процитировал эту задорную женщину дословно: – "через три пизды колено и дядю-мудака была родня в мафии". Так что, когда все... усугубилось, я просто не вернулся домой после вуза. В тот день седеющий мужчина с исполосованным шрамами лицом смерил его холодным взглядом и заявил, что место офисного планктона он по рекомендации, так уж и быть, обеспечит, но на этом все. После трех часов маминых рыданий и угроз наложить на себя руки? Этого было более чем достаточно... – ...И вот я здесь. Забавно, да? Он действительно снова был здесь, за столом в просторной комнате, объединённой с кухней. Тонкие струйки пара поднимались над плитой и оседали мелкими капельками на кафеле фартука; они блестели в свете вытяжки, как изморозь на стекле. А напротив, предположительно, все еще сидел худой высокий парень с почти что рыжими волосами и тонким шрамом на правой щеке. Облегчения не было. Скорее странное онемение в том месте, где раньше болело. Так и должно было быть? Скорее всего... – И что забавного? – Шеф наконец-таки подал свой хриплый голос. – Что я сбежал из-под мамкиной юбки в ОПГ, и теперь у меня самого погоняло Мамка? – Он глянул на Шефа искоса, из-под ресниц, не решаясь полноценно повернуть голову. Тот хмуро сверлил его взглядом, сцепив руки на столе в замок. Вот как. Он не ждал слез, как о бесконечных злоключениях Босса; он правда не ждал. Но и злости тоже не предвидел – надо отдать должное, Мистер Вселенная был непредсказуем, как никогда. Вот как. Но это даже на пользу: Картофель Старший вернулся в ту дыру, из которой выполз, и он внезапно снова почувствовал себя самим собой. Так себе ощущения, если честно – все равно, что вынырнуть из-под толщи воды на поверхность, обратно к свету, запахам, и голосам... Слишком много всего и сразу; слишком реальным кажется мир вокруг, как будто видишь эту просторную комнату в первый – или в последний – раз в жизни. "Вот как." – эти бессмысленные два слова вертелись в голове по кругу. От них пересохло во рту. Вот как. Вот как так, а? – Ну, пиздец. И что сейчас с ней? – Сухой голос прошелся по совести, почти как наждак. – В больнице лежит, насколько я знаю, – пожал он плечами и быстро добавил, – Не навещаю, думаю, от этого стало бы только хуже. Он сосредоточил все свое внимание на собственном дыхании и мутном от пара фартуке из плитки – какого-то невнятного, ускользающего цвета. Серый? Салатовый? Или песочный? – Дай угадаю: а отец свинтил? – зачем-то продолжал свой допрос Шеф. Пускай, не жалко. Жалко, что одна из плиток была на полтона светлее остальных – зажата своими братьями со всех четырех сторон, как ее заменить-то теперь? Вырезать только если... – Да, за границу, – пока он глядел на стену, то странное онемение из груди добралось до его голоса, – Давно ещё развелись, я совсем маленький был. – Пиздец, – Шеф запустил пальцы в свои недостаточно рыжие волосы, – Пиздец, бедная женщина... Бедная, кто ж спорит... Тишина на кухне стояла весьма условная. Гудела вытяжка и кипела вода, и если прислушаться, то можно было, наверное, услышать и шум города за окном. Но это все еще была тишина; молчание, по крайней мере... Он прикрыл глаза, чтобы картинка соответствовала звуку, но мозг тут же дорисовал все на свое усмотрение: и сладкий запах женских духов, и полутемную квартиру, заваленную до самого потолка горами никому не нужных вещей, и ткань на тонкой мальчишеской шее... Не выдержал; открыл. Бедная бракованная плиточка на стене никуда не делась. Только испарина на ней уже покатилась вниз каплями, так много ее скопилось... Ему казалось, что и с левого плеча тоже стекало горячее. Стоило, конечно, все же наябедничать... – Думаешь, я плохой сын? – сказал он вместо этого своим новым, онемевшим голосом. Не дело, конечно... Такой вопрос надо задавать в лицо, и лицом, по-рыцарски, принимать ответ; он отлепил свое внимание от стены и повернулся к растерянному Шефу. Тот нервно ерошил волосы на затылке, с каким-то стеклянным, бегающим взглядом. – А? Нет, ты чего, я ж не к тому веду! – спохватился он. – Разве? Рука у Шефа замерла. Он весь замер, за исключением лица, которое вытянулось в изумлении – как будто впервые в жизни его видел. Как будто сам себя не слышал до этого момента. – Нет, я.. – он озадаченно заломил светлые брови, – Я к тому, что ну вряд ли она специально взяла, и кукухой поехала... Не поспоришь. Он и не стал: просто сидел и смотрел как Шеф медленно, но верно поддавался панике напротив. – Н-но что ж тебе теперь, обратно в пузо ей залезть, раз одна бедная? Или ты, вот такой пиздюк, – он помахал ладонью где-то на уровне стола, – взрослую овцу лечить обязан? Вопросы, конечно, были заданы не по адресу. Их бы предъявить тому, кто так трепетно переживал за незнакомую ему женщину; или самой этой женщине, раз уж на то пошло... Но внутри все-таки что-то отозвалось – и даже не Картофель Старший, который сначала пилотировал его весь вечер, а потом позорно катапультировался из ситуации, которую сам и создал; нет, какая-то другая альтернативная личность, та, что шепчет на ухо гадости по ночам и пару раз в год предлагает радикально злоупотребить снотворным. – Я не знаю... – он правда не знал. Устало прикрыл глаза и выдохнул. Неловко протащил непослушные ноги через частокол из ножек стульев и стола, и сел уже наконец боком, лицом к подсвеченной плите. – Иногда думаю, что должен быть сам справиться, – повторил он за этой своей новой, безымянной личностью, – Вырос наследничек, даже мать построить не может... Он никогда и ни от кого не слышал этих слов, но откуда-то они в нем были. Общечеловеческое, наверное. Где-то на краю поля зрения Шеф повторил его маневр, тоже разворачиваясь к плите. Только ноги вытянул, аж до ящиков. Снова почесал затылок, судя по звукам. Помолчал немного. Раздосадовано цыкнул, да выдал в один присест: – Я когда мелкий был, у нас в соседнем подъезде тоже была такая парочка. Она вот как родила его для себя, так и водила за ручку до самой старости. Ни семьи у него не было, ни друзей – одна только мамка, с ней и помер в один год... Ты бы точно так же закончил, если бы остался кого-то там "строить". Звучало убедительно... Но помогало мало. Никак, практически: гремучая смесь из вины и обиды сидела гораздо, гораздо глубже, чем добрые слова могли достать. И все равно, он хотел бы ответить на них красиво и правильно – вот только встречных слов все никак не мог найти. – Просто... – снова замялся Шеф, – все равно жалко, что с ней такое случилось. И тебя тоже жалко, это ж каков пиздец! Как ты... – он отчаянно замахал рукой, выписывая в воздухе что-то неопределенное, – я не знаю, вообще вывез-то? Усталый мозг зацепился за пустой, по сути своей, вопрос, и слова внезапно нашлись. Такие же пустые. – Да ладно, вывез... – пожал он плечами, – у нас таких везунчиков, каждый второй. Шеф криво усмехнулся без тени радости на лице и замолчал. Он промолчал тоже. Взятая пауза не принесла облегчения – неловкая тишина давила на плечи, как пара метров соленой воды. Терпеть ее не было сил. – А что насчет твоей семьи? – ляпнул он невпопад... Да и плевать уже, – Какие у вас отношения? Вопрос никого не застал врасплох: на него ответили и быстро, и громко, и четко, и тревожный звоночек зазвенел в голове... – О, ну, у меня мамка мировая женщина была! – Шеф завозился на той стороне стола, заелозил и откинулся на стуле, с улыбкой глядя на потолок, – вот ее чтобы "построить", это надо было на бульдозере приезжать, один хрен с колесом в жопе остался бы... Прошедшее время, с которым он говорил о своей матери, осело горечью на языке. И слово-то какое следом вылетело – горькое... – Была? Он не успел прикусить язык; а стоило. Шеф не повернулся и не пошевельнулся, только перевел на него свой карий взгляд – слишком долгий и внимательный, чтобы не иметь веса. Под его прицелом, как в свете прожекторов: таких внезапных на теплом сумраке кухни. – Она пропала у меня. – Шеф отвел глаза, прежде, чем начать; ссутулился, тяжело облокотившись на колени, и уставился на ящики перед собой, – Когда маленький был, очень хотел верить, что она в какой-то беде, знаешь? Типа, не по своей воле ушла. Они оба ошибались, кстати – насчет его волос. Синяя тень от окна легла на затылок, а яркая лампочка над плитой поливала светом взъерошенный лоб, и в ее свете он казался практически золотым. Эту мысль он запомнил; все остальные в панике летели мимо, как вагоны скорого поезда. – Ну, за все эти годы у меня отросла совесть, и теперь я надеюсь, что это просто мы с отцом ее допекли. Он все наследника себе хотел, понимаешь? Я, правда, до сих пор так и не понял, что там за наследство такое великое было у третьекурсника, – мне от него только аллергия на сиги досталась и куча долгов, – но институт из-за этого мама так и не закончила... "Надеюсь, твоя мать умерла" или "надеюсь, твоя мать тебя бросила" – что прозвучало бы более сочувственно? От человека, который сам свою мать бросил – наверное, ничего. Видимо, лицо его выдавало – Шеф очень внимательно следил за ним уголком глаза, с внезапной и легкой смешинкой во взгляде. А мысли-вагоны отгремели колесами и окончательно скрылись где-то в ночи. Он смог ухватиться только за самый последний: – Мне жаль. До чего ж тупая, избитая фраза... А лучше-то и не придумаешь. – Да чо уж там... Бывает, – Шеф просто пожал плечами, поудобнее устраивая локоть на спинке стула. – Нас таких тут каждый второй, верно? Конкретно тут их таких был каждый первый; из двоих-то сидящих на кухне... Он открыл было рот, чтобы сообщить ему об этом, да не успел. То ли время нашлось на подумать, то ли время просто пришло, но мысль, которая маячила на подкорке с тем самых пор, как он начал этот чертов разговор, вспыхнула и разгорелась, словно бенгальский огонь: Шеф просто хотел услышать анекдот про мамку. Он не смог сдержать судорожного вздоха, который покатился по тихой кухне. – Мм? – Шеф снова поднял на него внимательный взгляд. Легкий и любопытный, вот только тень залегла под глазами, вот только пальцы на коленях сцепились в замок... Он хотел, чтобы с ним поделились радостью, а получил только соль на старую рану. Он молча покачал головой в ответ. Нечего было сказать; ничего такого, что Шеф действительно хотел бы услышать, и ничего такого, что действительно могло бы теперь его утешить. Эту рану не убаюкать; не его рукой. Он сам оставил такую же, на сердце у матери. Вот и сидел теперь, один на один с чужим прошлым. А брошенный ребенок из этого прошлого возмужал и сидел напротив. Делал вид, что уже не больно, что все давно позади... Только ему даже в прощании отказали, даже в честном и однозначном конце – далеко с таким багажом уйдешь? Вот брошенная женщина из его памяти, например, осталась ровно там, где ее оставили – растеряла черты лица со временем, но все так же дышала в затылок; всегда за спиной, куда не беги... Интересно, а та, другая, которая если не умерла, то бросила – смогла ли она по-настоящему убежать от сына, или все же видела в зеркале тень за левым плечом? Ему казалось, будто их за этим узким столом сидело четверо. Здравствуй, шизофрения... А он так надеялся, что мамина беда не была наследственной. Стены давили. Он поднял глаза выше, от кухни, и крана, и плитки, и кастрюль этих сраных... Взгляду не за что было зацепиться, кроме тени от вытяжки, которая причудливым образом множилась на потолке. Из Шефа вырвался тихий смешок. – А помнишь, как тебя ножом пырнули? При налете на офис? – Это пиздец. Дежурная фраза для непредвиденных ситуаций сработала в штатном режиме. А вот все предыдущие рассуждения свились в тугие узлы и петли, и более не имели смысла – мозг запутал, зажевал мысли, как старую кинопленку. Весь мир состоял из одного только белого потолка; он смотрел на него, под внезапную тишину внутри его суетливого разума и терпеливое молчание слева. Долго смотрел, до тех пор, пока не заболела шея и не вернулась в строй его бедная голова. – А ты там был разве? – медленно проговорил он в конце-концов, опуская взгляд: тайминги ну никак не сходились... Они тогда даже не были знакомы. Дом был на месте. И стул был на месте, и стол, и за ним сидело только два человека. Он уже мало что чувствовал; а Шеф глядел на него в ответ с чем-то трудноописуемым в глазах, и смешно наклонив голову набок. Вот в нем-то эмоций всегда помещалось немерено... Этим, наверное, так сильно и зацепил. – Ага, – ещё и говорил так, как будто это было невероятно важно, – ты не запомнил меня? Он молча покачал головой. Огромный рыхлый узел его запутанных переживаний покачался вместе с ней в пустоте черепной коробки, да провалился куда-то в бессознательное. За ненадобностью. До востребования. Настоится там, загноится, мутирует в некий лавкрафтовский комочек ужаса и будет пытать его ночами... Да и плевать; Шеф рассказывал про их первую встречу – по какой-то гребаной причине... – Я позже приехал, самую малость не успел на вечеринку, – он скривился, ощерился как волк на упущенную добычу, – вас всех уже перевязывали тогда... И хорошо, что не успел. Этот бы там костьми лег за офисные столы и стулья и честь департамента. Кто бы тогда своей лихой, простецкой натурой не давал ему жрать самого себя заживо? Шеф снова порадовал его своим хриплым смехом. – А я тебя хорошо запомнил: у тебя лицо было такое, знаешь... типа, ты вот вообще не впечатлен. Лежал весь такой деловой, и гундел, что тебя вяжут неправильно. Меня аж гордость тогда взяла: думаю, нихрена у нас бухгалтера лютые, хоть гвозди из них херачь... А это ты один такой, получается. Он, если честно, понемногу терял нить этого разговора. А ситуацию ту помнил немного по-другому: как слабость, тошноту и поочерёдно накатывающие волны холода и боли... А ещё ватный непослушный язык, который лепетал что-то в попытках быть полезным. – Я тогда буквально минут десять как годовую отчётность сдал, а до этого не спал двое суток, – в этот раз, он решил выдать немного другую сторону правды: ту, что звучала покруче, ту, что не испортила бы вечер непрошенной откровенностью, – Мне в принципе уже все равно было, я просто радовался, что лежу. Шеф хохотнул. А ковролин в том офисе и правда хороший был, толстый... По этому поводу он и сам не сдержал улыбки. Господи, ну что за бред... Он не выдержал накала и уронил лицо в ладони. Пробубнил из душной, спасительной темноты: – О чем мы вообще, а? Шеф вряд ли сам знал ответ. Исполнил некий полицейский разворот на сто восемьдесят – в словесном его формате – да полетел себе, куда кривая выведет. А он в багажнике трясется, заместо запаски; считает в уме повороты, чтобы суметь потом вернуться обратно в границы разумного. – Ну... О тебе. Что-то в груди от этих слов защемило. Так легко и непринужденно переключить его с боли на нежность – у этого человека было ужасающе много власти над ним... – О мамках наших, – спустя одну небольшую паузу донеслось сбоку. Даже слышать об этом больше не хотел, даже думать; выпалил себе в горячие руки: – О кличках. – Немного, – со слабой улыбкой в голосе согласилась с ним темнота. Он приподнял голову, все так же лодочкой ладоней прикрывая нос и рот. Все было на своих местах: и теплый свет, и Шеф по левую руку – улыбался то ли стене, то ли ему, то ли своим каким-то там мыслям. О кличках, значит... – Знаешь... – медленно произнес он, все так же нелепо держась за свое лицо кончиками пальцев, – Я все равно не понял, почему Мамка-то? Шеф фыркнул. – Да потому что ты с пацанами ведёшь себя как мать. В смысле, не твоя мать, а нормальная- Он не хотел так бровь выгибать. Она сама, честное слово. – Ну... То есть... – страдальчески зажмурился Шеф, стремительно краснея. Он выпрямился, не без труда вспоминая, каково это вообще – двигать своим телом, но только для того, чтобы снова склониться над гладью стола: раз уж ему не дали от души пострадать, то и он вернет услугу. – Вменяемая? – доверительным шепотом подсказал он правильный термин. – Хрестоматийная, – процедил сквозь стиснутые зубы уже попросту багровый Шеф, – Бля, ток не бей... Ему всегда нравилось, как в стрессовых ситуациях расширялся словарный запас этого парня: удивительная способность, обычно все-таки происходит наоборот... А идея с битьем была интересной. Имелись подозрения, что путь к сердцу такого мужчины лежал через поединок на кулаках; и даже не с другими претендентами, а с ним самим... Мысль о других претендентах ему не понравилась: он отложил ее на потом. Вернул внимание к яркому румянцу на щеках поджавшего губы Шефа. – Да когда я тебя бил-то? – улыбнулся он, подпирая кулаком свою – предположительно, все еще бледную – щеку. Шеф облегченно прокашлялся, отвернувши лицо. – Действительно. Так, о чем это я... – он быстро вернул себе прежний, расслабленный вид, с которым обычно учил подчиненных тонкостям жизни, – Знаешь, есть такой тип мам, которые, когда ты косякнул, не орут на тебя, а просто смотрят осуждающе, как на дебила? И пасут тебя, дурака, но с таким лицом, будто бы ты – это их божья кара за грехи прошлой жизни? Ну, вот ты для ребят что-то типа такой мамани, да. Хоть у него и была совсем другая маманя, но он примерно понимал, о чем идет речь. Видел таких по телеку, но никогда не предполагал, что имеет с ними что-либо общее. Таким, значит, Шеф его видел..? – Я думал, что достаточно строгий... – сказал он больше самому себе, чем кому-то другому. – Я думаю... – на пару долгих секунд наступила тишина, – Я думаю, мы к херам переварили картофель, Синьк. Эх, блядь... С этими словами Шеф поднялся и, уже никуда особо не торопясь, подошёл к плите. – Ну так для пюре не страшно, наверное... Странно было теперь видеть его на ногах; даже боязно. Схватить бы за ремень, да усадить себе на колени, чтобы точно никуда не исчез, чтобы говорить с ним ещё целую вечность, а может даже и две... Вместо этого растер лицо ладонями и взял телефон поверить время; только тогда и вспомнил про видео в общем чате. Как ни странно, но тысячи сообщений в оповещениях не было. – Ты удалил то сообщение? С видео? – Да, когда сообразил, что это грустная история... Прости за это. Я иногда такую херню творю, самому стыдно. Он проглотил смех, подступивший к горлу – вот же золотой человек, еще и прощения просит... Хотел было возразить, да только головой покачал, хоть на него и не смотрели. – Часто, – тем временем добавил Шеф глухим голосом, продолжая инспектировать картофель, – часто я херню творю, если честно... Он стоял спиной и лица видно не было. Только узкая талия, перечеркнутая тонкой полоской кожаного ремня, все маячила перед глазами: стройный, подтянутый – как только умудрялся собой весь мир загораживать... Масштабом личности, не иначе. – Нет, ты просто в целом очень деятельный, – смех он сдержал, а вот улыбка в голос все-таки просочилась, – в процентном соотношении, херни не так уж и много. – Ой бля, вот так и знал, что у тебя уже все посчитано, – на него ехидно прищурились через плечо. Он прикрыл глаза, пытаясь прикинуть в уме проценты. За последние дней десять, сколько раз Шеф успел учудить? Голова отказывалась работать... Когда он распахнул глаза, под оглушительный дверной звонок, Шеф будто испарился. Был – и не было, пропал. Разговор по душам был окончен.