И смех, и грех и немного о кличках

Гости ввалились с характерным для всех гостей шумом: пакеты шуршали, одежда падала, ребёнок радостно визжал. Первым, топая своими маленькими ножками гораздо громче, чем это в принципе казалось возможным, в комнату влетел Картофель Младший; за ним Глава и затем, словно спутник на его орбите, Шеф. Дзен замыкал процессию с пакетами в руках. В квартире включили свет, и та часть комнаты, что раньше утопала во тьме, снова стала видна. Пространство стремительно и неуютно расширилось, и атмосфера вечерних, кухонных, душевных разговоров рассеялась, уступая место непрошенной суете. Он запоздало встал из-за стола, за руку здороваясь с каждым вошедшим. Не успел опомниться, как все они уже были при деле: Дзен у плиты доводил до ума ужин, Шеф с неизвестным мотивом гонял ребенка по квартире, а Глава искоса поглядывал на этот балаган с дивана, для вида важно листая бумаги. Картина, которую он видел не раз и не два... Она не требовала его участия. – Я покурить. Не встретив сопротивления, он подобрал с подоконника мятую пачку винстона с зажигалкой, и выскользнул на балкон. Крошечный: бетонная плита метр на полтора, да решетка перил, покрытая слоем городской пыли. Стоило только переступить порог, как ночь обняла его сырым, прохладным воздухом, а скрипучая дверь отрезала от голосов, запахов кухни, тепла и света. Он остался наедине сам с собой и своей сигаретой; еле раскурил ее на ветру. Странные ощущения... Большие и нежные – как будто уже трезвеешь, но все еще самую малость пьян, и от этого все вокруг кажется трогательным и важным... Даже эта кошмарная высота в двадцать с лишним этажей и слишком синее для ночного, небо над растрепанной головой. Горький дым это чувство задушит, но на то и расчет; а пока никотин добирался до мозга, он жадно впитывал в себя все, что регистрировали органы чувств. За спиной горело желтое окно и суетились люди. В руках горел красный огонек сигареты, все ближе и ближе подбираясь к пальцам. Пепел летел вниз, на бессонный город, приглушенно галдящий голосами случайных прохожих, машин, листьев и прибрежных волн... Красиво было. Только вот офис вид портил – не с эстетической точки зрения, а скорее с эмоциональной: если остаток дня пройдет без сюрпризов, то завтра, без пятнадцати восемь утра это здание снова сожрет его с потрохами. Грех жаловаться, конечно – не за копейки пашет; за идею, или типа того... Он так задумался, зачем, собственно, вообще так на износ пахать, что почти даже и не вздрогнул, когда маленькие ладошки начали лупить по балконной двери. Извернувшись через плечо, он увидел еще и золотистую макушку, едва-едва достающую до стекла. За ней, в глубине комнаты, как в немом кино, Глава безучастно глядел документы, а Шеф склонился над ним и указывал на что-то в бумагах, опершись рукой на спинку дивана. Что ж, видимо, никотин все-таки свое дело сделал: ничего по этому поводу уже и не чувствуя, он молча приоткрыл дверь. Босой и радостный, Картофель Младший влетел на балкон, как маленькая торпеда, практически сразу состыковавшись лицом с решеткой перил – вклинил пухлые щеки между прутьев и уставился на город внизу. Эх, детство... Когда твоя скорость, отвага и голые ноги на холодном бетонном полу это все чужие проблемы. Он подцепил мальчишку свободной рукой за воротник для перестраховки, и, запрокинув голову в небо, в две затяжки добил сигарету. Эх, детство... Серый дым завихрился на фоне темного купола, мелькнул оранжевым в лучах оконного света, и улетел. Окурок тоже улетел, но только вниз: он абсолютно варварски запустил его туда хорошо отточенным щелчком. Даже затушить толком не потрудился – то, что осталось от сигареты красной искоркой метнулось в сторону офиса... Но – разумеется – не долетело, и – разумеется – не подожгло. Он подпалил еще одну и зажал ее между зубов. – Иди-ка ты сюда, парень. Отрывать ребенка от прутьев пришлось силком, уворачиваясь лицом от извивающегося карапуза, чтоб не обжечь того ненароком; сильный он был, на удивление, и весил прилично... Но участи быть взятым на ручки все равно избежать не смог. Или не захотел: уж больно быстро смирился со своим положением, когда его приподкинули пару раз, поудобнее устраивая на локте. Так они дальше и стояли. Картофель Младший грел своим горячим боком Старшего и безостановочно вертел головой по сторонам, а он все курил и лениво гадал, когда же произойдет неизбежное. Долго ждать не пришлось: не прошло и пары минут, как тугая от бездействия дверь снова натужно скрипнула, пропуская через себя бдительного Босса. Места для него не хватало чисто физически: он застыл в дверном проеме, подперев плечом косяк. Переминался с ноги на ногу, как нетерпеливая наседка, но говорить ничего не говорил... И даже для вида не достал сигарету. Из приоткрытой двери пахло мясом и гремело водой, тарелками, и словами, которых он не разбирал, даже и не пытался разбирать; только в такт этой какофонии постукивал по фильтру, стряхивая пепел на голый бетон. Зря он на балкон вышел. Нужно было просто из окна спальни высунуться, да кто бы знал... Ну что ж. Видимо, пришло время обменять ребенка на лишнюю пару минут тишины и покоя. Словно почуяв надвигающееся предательство, Картофель Младший резко крутанулся и вцепился ему в волосы ручонкой. – А-а! – сообщил он ему на ухо, тыча вниз, на улицу, пальцем, – Ада-да! Мальчонка указывал на подсвеченную фонарями артерию дороги и восторженно мычал. Глава, размытый на краю поля зрения, прятал улыбку в кулак. Главу этот неразборчивый лепет, видимо, умилял, как и было задумано природой; он же чувствовал только подбирающуюся к горлу тошноту. В свои неполные семь лет ребенок совсем не говорил. Не ходил ни в сад, ни в школу, и совсем не имел друзей... Он заткнул себе рот сигаретой, в последней попытке не ляпнуть лишнего, но сегодня у него с этим были какие-то проблемы... Но горячая ладошка лежала на левом плече, а внизу с ревом промчался мотоцикл, и почти сразу же за этим взвыла сирена каких-то спецслужб. Растревоженная рана снова дала о себе знать, но в этот раз почему-то тупее, глуше и с налетом светлой тоски. – Не занянчите его, – еще одно облачко дыма вылетело в ночь, – пожалуйста. И все-таки, Глава был удивительным человеком: одно его молчание ощущалось, как пистолет у виска... В любой другой день он бы даже струхнул. – Не занянчу, – тяжело и устало вздохнул наконец Глава, – Только вниз мне его не наебни, Христа ради. Я второй раз не переживу. С этими словами, кряхтя не на свои годы, мужчина перешагнул высокий порог и вернулся в дом. А он остался еще ненадолго.