Playing With Fire

Есть определенный список жертв, который люди обычно упоминают, когда говорят о Сами-Знаете-Ком: Джеймс и Лили Поттер, Питер Петтигрю, Гидеон и Фабиан Пруэтт, МакКинноны, Боунсы, Бенджи Фенвик, Доркас Медоуз, Каллиопа Кроуэлл. Эти имена выделялись тяжестью трагедий, которые за ними стояли: они были хорошими и храбрыми людьми, жизнь которых жестоко оборвали, забрали у нас слишком рано, погасили столько ярких перспектив. До сих пор я избегала темы Каллиопы Кроуэлл и ее трагической смерти, потому что это не совсем моя история, и рассказывать ее без необходимости кажется худшим видом вуайеризма, эгоистичным и мерзким занятием, которое оставляет неизгладимый след в вашей душе. Но вот мы добрались до Третьего задания Турнира Трех Волшебников и той ночи, когда все изменилось, и именно в этой части истории становится все труднее избежать темы Каллиопы. Итак, начнем. Каллиопа Кроуэлл попала в список жертв, потому что совершила несколько проступков, сделавших ее особенно привлекательной мишенью для Сами-Знаете-Кого. Первым из них было так называемое предательство крови. Каллиопа была умна и привлекательна. Кроме того, она происходила из чистокровной семьи. Если вы были из тех, кого волнуют такие вещи, как магическая родословная, Каллиопа была очень хорошей парой. Если бы вы были особенно отвратительным человеком, вы могли бы также поверить, что на Каллиопе лежала ответственность и обязанность удачно выйти замуж. Возможно, вы даже считаете, что неспособность сделать это станет непростительным предательством по отношению к ее коллегам-колдунам и волшебникам. Каллиопа была не из тех, кого волнуют родословные или жесткий набор правил и обязательств, которые обычно с ними связаны… и она была склонна часто и громко выражать это мнение. Она отвергла ухаживания более подходящих волшебников и вместо этого вышла замуж за Эдди, маггла-бухгалтера, выросшего неподалеку от нее. Эдди разделял ее любовь к плохим шуткам и маггловскому футболу, а его мягкая миловидность стала неожиданным дополнением к прямому и живому характеру Каллиопы. Вторым проступком Каллиопы стало неповиновение. За год до убийства она возглавила операцию, в ходе которой было успешно сорвано запланированное несколькими высокопоставленными Пожирателями смерти нападение на маггловский клуб в Сохо. Во время дуэли с Родольфусом Лестрейнджем очевидцы якобы слышали, как она назвала его «умственно отсталым, прирожденным сифилитическим болваном». Когда эта цитата была напечатана в «Ежедневном пророке», Каллиопа вырезала статью, вставила ее в рамку и повесила на видном месте в своей гостиной. Ее третий проступок определил ее судьбу: Каллиопа добыла информацию, которая в конечном итоге привела к налету на поместье Джаспера Пайка, в результате которого погиб Пайк и были успешно пойманы Гризабелла Герайнт, Иеронимус Уэлч и Квентин Маллетт. Это был поворотный момент в Войне и победа, которая была достигнута ценой цели, написанной на ее роду. Когда сказали, что ей, Эдди и их двум маленьким детям нужно спрятаться, первой реакцией Каллиопы было раздражение. — Они полные кретины, — сказала она. — Не моя вина, что Пайк был настолько глуп, что сам себя убил, а остальные трое ни черта не умеют в дуэли. Вот почему они проиграют, ты же знаешь — им не хватит ума набрать себе последователей с мозгами. В конечном счете, именно такой запомнилась Каллиопа: свирепой и откровенной, обладающей редким огнем, который ярко и блестяще горел на фоне ужаса того времени. Они пришли за Каллиопой в необычайно холодный день в середине июля, на той же неделе, когда убили Марлен Маккиннон. По всем данным, они, вероятно, намеревались убить всю семью, но Каллиопа оказалась в доме одна из-за ряда душераздирающих совпадений: у трехлетнего ребенка была двойная ушная инфекция, лихорадка и хриплый кашель, а у младенца был желудочный грипп, поэтому Эдди отвез их обоих в больницу Святого Мунго ранее в тот день. Он настоял, чтобы Каллиопа осталась дома и немного поспала — из них двоих она спала чутче и, следовательно, чаще вставала прошлой ночью к детям. Если бы Эдди не сделал этого предложения, если бы он не настоял, если бы Каллиопа пошла с ними в больницу Святого Мунго вместо того, чтобы остаться дома одна, то она могла бы выжить. Или, может быть, было бы хуже: возможно, Пожиратели смерти вернулись бы в другой день и убили Каллиопу, Эдди и детей. Именно это сделало смерть Каллиопы Кроуэлл такой разрушительной: все, казалось, зависело от одного-единственного выбора. Это можно было предотвратить… или все могло быть еще хуже. Не было возможности узнать наверняка. Эдди Пирс не был человеком, одержимым призраками, но у него был вид человека, который размышлял над слишком многими сложными вопросами в ранние утренние часы. Самое раннее воспоминание трехлетней девочки — возвращение домой из больницы Святого Мунго с отцом и братом, ее щеки все еще были розовыми от лихорадки. Она помнит мучительный, жалкий звук, который издал ее отец, когда увидел Темную метку, сверкающую в небе над их домом. Она помнит, как дрожали его руки, когда он уводил ее в безопасное место, в дом ее бабушки и дедушки, как он и обещал Каллиопе, если когда-нибудь вернется домой и увидит такую ​​сцену. Она помнит, как он говорил ей, что все в порядке; она помнит, как не верила ему и не знала почему. Она помнит, что чувствовала, как эти змеиные глаза-бусинки наблюдали за ней, когда она уходила, как будто змея могла налететь, схватить ее с тротуара и бросить в зияющую пасть черепа. Беа больше никогда не видела свою мать.

***

Иногда самые важные дни могут начинаться обманчиво обыденно. День Третьего задания Турнира Трех Волшебников был таким же. Он начался без происшествий, как и любой другой день: завтрак, экзамен по Чарам, обед, экзамен по Травологии. За обедом я мельком увидела маму Фреда и его брата Билла. Фред все еще не изменил своего мнения о нецелесообразности знакомства его фальшивой девушки с его настоящей семьей, поэтому я села на противоположном конце стола с Беа и притворилась, что не знаю его. И хотя я готова была признать, что он прав в том, что скрытность — наименее сложный вариант, я не могла не поднимать бровь и не ухмыляться, когда ловила его взгляд. Хмурое выражение его лица доставляло мне огромное удовольствие. Я с нетерпением ждала конца дня в том смысле, что была готова к окончанию экзаменов, но меня не особенно волновало Третье задание. Сам Турнир существовал в основном на периферии моего шестого курса, и после дня экзаменов я не испытывала особого энтузиазма по поводу него, особенно после разочарования, которым было Второе задание. Если бы у меня был шанс избежать его, я бы, вероятно, осталась в своей комнате. — Ты не в настроении, — сказала Беа, когда мы отправились на поле для квиддича тем вечером после ужина. Фред и Джордж собирались сесть со своей семьей, так что нас было только двое. — Ты ведь не сердишься на Фреда за то, что он не познакомил тебя со своей мамой и братом, не так ли? Я думала, ты решила, что это будет слишком для одного дня. Я вздохнула. — Нет, это не связано с Фредом, просто я предпочла бы заняться чем-то другим этим вечером. Беа подняла бровь. — Сильные слова от старосты и образцового ученика. — Тебе понравился час, который мы провели, глядя на озеро в середине февраля? Тот случай не добавил мне оптимизма по поводу оставшейся части Турнира. Губы Беа слегка дрогнули. — Знаешь, если бы кое-кто не доложил о Фреде и Джордже МакГонагалл в прошлый раз, мы могли бы сделать ставки, и, возможно, ты бы чувствовала себя более заинтересованной в результате. — Я хотела бы напомнить тебе, что в последний раз, когда ты делала ставку на что-то, тебя стошнило в вазу в общей комнате. Беа закатила глаза и пренебрежительно махнула на меня рукой. — Я же говорила, это была аномалия. Я очень хороша в азартных играх. — Мне кажется, ты проводишь слишком много времени с Джорджем, если превозносишь достоинства азартных игр. Я надеялась, что она клюнет, но она этого не сделала; она просто нахально мне улыбнулась. — Ты же знаешь, что я вполне способна вести себя плохо без чьего-либо влияния. Пока она это говорила, в поле моего зрения случайно оказался Родни Пирс со своим приятелем из Пуффендуя, чье имя до сих пор оставалось для меня загадкой (Себастьян? Оно начиналось на «с»). — Кстати, о жутком влиянии, — сказала я, высматривая у него явные признаки навозных бомб или другой контрабанды, — твой брат подозрительно тих. — Ты мне не поверишь, но он, возможно, на самом деле хорошо себя ведет, — сказала Беа. Я подняла одну бровь. — Честно, — продолжила Беа. — Как я понимаю, папа был очень, очень недоволен последней серией отработок. Сказал, что единственное, что мешало ему послать кричалку — это отсутствие у него магических способностей. А папа никогда не кричит. Я имею в виду, он даже почти не использует восклицательные знаки. Я на мгновение попыталась представить себе спокойного и очкастого мистера Пирса кричащим, и обнаружила, что не могу. — Да, это немного не в его характере. — Получить кричалку от папы было бы как… не знаю, услышать, как МакГонагалл матерится. Такого просто не бывает. — Беа поджала губы, как будто задумавшись. — Кажется, он однажды накричал на меня, и это было в тот раз, когда я залезла на крышу. Я нахмурилась. Эта история была для меня новой. — Когда это было? — Не знаю, мне было, может, пять или шесть. Я подняла бровь. — Я имею в виду… крик кажется вполне оправданным, когда твой пяти- или шестилетний ребенок на крыше. — Я остановилась и задумалась на мгновение. — И почему ты была на крыше? Беа пожала плечами, как будто это был совершенно нормальный обряд посвящения, не требующий стольких объяснений. — Марисоль Руис подстрекала меня. Честно говоря, я не знаю, почему папа так расстроился из-за этого. Я не собиралась падать, и даже если бы упала, не то чтобы падение убило бы меня. — И ты удивляешься, в кого Родни такой. — О, заткнись, ты же знаешь, я далеко не так плоха, как Родни. На горизонте показалось поле для квиддича, и я почувствовала, как мое сердце упало, когда вид передо мной начал обретать смысл. Огромный лабиринт из живой изгороди раскинулся на траве, выглядя темным и туманным в угасающем свете. Это, конечно, было впечатляюще, но не предвещало ничего хорошего для интересного зрительского опыта. — Мы ведь ничего не увидим, не так ли? — спросила я, не в силах сдержать нотку отчаяния, прокравшуюся в мой голос. — Может быть, все будет видно лучше, когда мы поднимемся на трибуны, — сказала Беа с каким-то слишком ярким оптимизмом, который, как я могла заметить, был напускным. На трибунах лучше не стало. По крайней мере, не сильно. — Я начинаю подозревать, что у них закончились правильные идеи после Первого задания, — мрачно сказала я, плюхнувшись на сиденье рядом с Беа. — Если честно, драконов очень трудно победить, — сказала Беа. Я бросила на нее взгляд. — Ты ужасно быстро бросаешься все это оправдывать. Ты тайно входила в комитет? Беа фыркнула. — Я бы хотела. Я была бы великолепна в разработке Турнира Трех Волшебников. — Не уверена, что ты готова к такому уровню ответственности. — Там был бы шоколадный лабиринт, и это было бы великолепно. — Она ткнула меня в плечо. — И я должна отметить, что ты ужасно негативно относишься к мероприятию, которое еще даже не началось. — Я думаю, это разумно, учитывая мои впечатления от всего Турнира на данный момент. Беа ухмыльнулась. — Очевидно, чрезмерной критикой турнира ты выражаешь свое тайное разочарование тем, что ты не познакомилась с мамой Фреда. Я закатила глаза. — Я выражаю свое настоящее разочарование тем, что мне придется провести еще один вечер, уставившись в пустоту и радуясь этому. В этом нет никаких скрытых чувств. — Всегда есть скрытые чувства, — сказала Беа, и это было особенно забавно, учитывая, что она, похоже, была совершенно неспособна увидеть тайные чувства, которые смотрели ей в лицо половину времени. — Но в любом случае, ты можешь удивиться. Я не могу себе представить, что это будет менее захватывающим, чем Второе задание. К сожалению, быстро выяснилось, что оптимизм Беа был напрасен. Изредка нам удавалось разглядеть вспышку света, искры или — если очень везло — столп листьев, взлетающий в воздух. Однако внутри лабиринта было слишком темно, чтобы разглядеть хоть что-то. Не говоря уже о том, что за этим было неинтересно наблюдать. — Я беру все свои слова обратно, — сказала Беа примерно через час после начала мероприятия. — Это не очень-то интересно или захватывающе, и я бы очень хотела вернуться в общую комнату и найти приятный способ провести время. — Не говори так громко, у нас должен быть школьный дух или что-то в этом роде, — сказала я, едва сдерживая зевок. В лабиринте из живой изгороди было особенно тихо последние двадцать минут или около того — даже очень ограниченная активность, которую мы наблюдали до сих пор, прекратилась. — Трудно сохранять школьный дух, когда я пялюсь на абсолютное ничто в течение последнего часа или около того. — Она ухмыльнулась. — Кроме того, ты же староста, ты должна подавать пример, а я не вижу, чтобы ты болела за школу. — Я авторитетная фигура. Ликовать неприлично. Беа фыркнула, а затем довольно раздраженно вздохнула. — Крам и Флер выбыли; не понимаю, зачем нужно, чтобы Седрик и Гарри продолжали. Хогвартс в любом случае победит, так почему бы не закончить? — О, наверное, есть какое-то тайное правило о том, что должен быть чемпион, и он или она обязаны должным образом победить остальных. — Тогда они могут побороться на руках, — сказала Беа. — Это избавит всех от скуки. Я имею в виду, мы ведь не единственные, кому это надоело. В секторе Пуффендуя раздались восторженные возгласы, как будто они услышали Беа и намеревались опровергнуть ее точку зрения. Она нахмурилась и ссутулилась на своем месте, пока я смеялась. Позже я буду тосковать по простоте того момента, когда это был еще ничем не примечательный июньский вечер, когда Турнир Трех Волшебников был просто нудной обязанностью, не имеющей никакого мрачного значения. Наверное, в этом была какая-то извращенная ирония: я сидела на трибунах и отчаянно желала, чтобы что-нибудь — что угодно — произошло. Что угодно должно быть лучше, чем это. Это была мысль человека, который даже не подозревал, как плохо все может сложиться. Первый всплеск активности немного удивил меня, после того как я провела столько времени, глазея в пустоту. Я различила только две хромающие фигуры, выходящие из лабиринта вместе, одна поддерживала другую. С такого расстояния я не могла разобрать, кто из них Гарри, а кто Седрик, но моей первой реакцией было облегчение — наконец-то эта скука закончится, и я смогу провести остаток вечера, действительно наслаждаясь собой. Мне не пришло в голову поинтересоваться, почему они вышли из лабиринта вместе; не пришло в голову, что оба они, похоже, ранены, что один из них хромает, а другой тащит ногу под довольно странным углом. Чувство облегчения покинуло меня, как только я увидела фигуры в черных плащах и масках, выходящие из лабиринта. Волшебники — народ эксцентричный, но черные плащи и лица в масках навевают мысли о более зловещих временах, и что-то в них заставило меня слегка вздрогнуть на теплом июньском воздухе. — Это часть Турнира? — спросила я, отчасти потому, что в тот момент я просто не могла осознать, что это не так. Одна из фигур подняла руку в воздух, и струя зеленого света метнулась через лужайку в сторону Седрика и Гарри. Что-то было очень, очень не так. Я не сразу поняла, что рев в моих ушах — это звук стадиона, полного людей, впавших в состояние паники: крики и вопли на трибунах и на поле. Я различила фигуры, бегущие с мест для преподавателей, Гарри и Седрика, уворачивающихся от ударов, один из которых стрелял в ответ. Я не знала, что делать, — меня сковал собственный страх и страх всех остальных в толпе. Люди пытались убежать с трибун, протискивались друг к другу, плакали и кричали. Какая-то отдаленная часть меня помнила, что я староста, что, вероятно, я должна попытаться навести порядок или хотя бы обратиться к МакГонагалл за дальнейшими инструкциями. Но как я ни старалась, я не могла отвести взгляд от того, что происходило на поле внизу. Конечно, это была какая-то ошибка. Это должна быть ошибка. К реальности меня вернул крик и вид дымящегося черепа и змеи, поднимающейся высоко в ночное небо. Было странно видеть Темную метку вживую. До этого я видела ее только на зернистых черно-белых фотографиях в учебниках истории. Она не была особенно страшной, когда была двухмерной и ограниченной бумагой — я знала, что она страшная, только потому, что выросла на страшных историях о ней, а не потому, что я испытала этот ужас на собственном опыте. Но совсем другое дело, когда оно нависает над тобой в небе: череп и змеиные глаза, смотрящие вниз, словно указывая на тебя тому, кто ее оставил. Совсем другое дело, когда вы слышите крики людей. Совсем другое дело, когда вы знаете, что кто-то должен был умереть, но не уверены, кто именно. Совсем другое дело, когда тебе говорили, что ты никогда в жизни не увидишь ничего подобного, что эта угроза побеждена, что тебе никогда не придется испытать чувство, когда твое собственное сердце бьется в том тошнотворном ритме, который сигнализирует, что смерть слишком близка. Признаюсь, я не подумала о Беа и о том, как она может отреагировать — во всяком случае, не сразу. Я была слишком ошеломлена, пытаясь примириться с невозможным и спотыкаясь обо все ужасающие последствия этого пылающего в небе клейма. Но через мгновение ее тиски, сжимавшие мой локоть, дали о себе знать, и я заставила себя оторвать взгляд от ухмыляющегося призрака в небе. Рядом со мной стояла Беа, цвет ее лица потускнел, а взгляд был каким-то отстраненным, что меня встревожило. — Беа? — Я… — Она сглотнула. — Я в порядке. Не хочу сказать, что я ей не поверила, но «в порядке» было явно не к месту, не с ее ногтями, впивающимися в мою руку, и такими широкими, по-кроличьи испуганными глазами. — Тебе нужно сесть. — Я не хочу, я в порядке, — сказала она. Больше всего меня беспокоило отсутствие убежденности в ее голосе — если бы с ней все было в порядке, она бы сказала мне, чтобы я отвалила и перестала ворчать. Она не любила проявлять слабость, и особенно это касалось всего, что было связано с ее мамой. — Беа, правда, я хочу, чтобы ты села… Все происходило как в замедленной съемке: ее глаза потеряли фокус, щеки еще больше окрасились, она слегка покачнулась, ее железная хватка на моей руке ослабла, а затем и вовсе исчезла. Я обхватила ее за талию, когда она попятилась назад. — Фред! — Его имя прозвучало непроизвольно, как рефлекторная реакция на необходимость помощи, хотя я знала, что он находится слишком далеко, чтобы услышать меня. Но пока я боролась с Беа, в толпе мелькнули рыжие волосы, и знакомое лицо отпрянуло от потока людей, направлявшихся в противоположную сторону. Чувство облегчения было настолько сильным, что я не сразу поняла, что это не Фред, а Джордж, пробивающийся ко мне. Он мгновенно оказался рядом со мной, обхватив Беа одной рукой, чтобы я не поддерживала ее полный вес. — Это была Черная Метка? — тихо спросил он, его взгляд был напряженным, обеспокоенным. Я колебалась мгновение, не уверенная, что поняла его намек. — Она… она тебе рассказала? — О своей маме? Да, давным-давно. — Он нахмурился. — А что? Я была поражена, если не сказать больше. Сказать, что Беа никогда не говорила о своей маме, было почти преуменьшением: она говорила о ней так редко, что я узнала, кто ее мама, только когда мы были на полпути к третьему курсу. — Плохо быть «бедной девочкой, потерявшей мать», — сказала мне Беа, накручивая прядь волос на палец в каком-то нервном жесте. — А быть «бедной девочкой, чью мать убили Пожиратели смерти» — это… это еще хуже. А мама сохранила свою девичью фамилию, так что люди не всегда понимают… и я полагаю, у меня просто вошло в привычку не поднимать эту тему. Так… проще. Тот факт, что она вообще сказала Джорджу хоть что-то, не говоря уже о правде, был очень важен, и я не была уверена, что осознаю, насколько. — Она… э-э… она не любит об этом говорить, вот и все, — вот что я сказала в ответ на вопрос Джорджа. Сосредоточиться. Мне нужно сосредоточиться. О сложной психологии Беа и ее влиянии на мои коварные планы я смогу поразмыслить позже. — Нам надо вытащить ее отсюда, — сказал Джордж. — Как? — Толпа вокруг нас была заполнена людьми, которые кричали, рыдали и толкались, пытаясь убежать. — Я могу понести ее, она маленькая. — Его глаза сверкнули знакомым озорством. — И я не хочу хвастаться, но в дополнение к тому, что я исключительно умен, талантлив и красив, я еще и чрезвычайно силен. Это был именно тот комментарий, который я ожидала бы услышать от Фреда: непочтительный, хвастливый, совершенно неуместный в данных обстоятельствах, и все же именно то, что мне нужно было услышать. Мой смех прозвучал странно на фоне окружавшей нас паники, как звон разбитого стекла посреди классической симфонии. Это тоже было не совсем правильно — немного истерично, немного дико, — и вдруг я с трудом сдержала приглушенный всхлип. Выражение лица Джорджа смягчилось, и он слегка подвинулся, обняв меня свободной рукой за плечи. — Эй. С ней все будет хорошо, — сказал он мне на ухо. — Я обещаю. Я попыталась сделать глубокий вдох, но воздух застрял в горле. — Шарлотта, мне нужно, чтобы ты сохраняла спокойствие, — сказал Джордж тихим и успокаивающим голосом. — Только пока мы не вернемся в замок. Ты можешь сделать это для меня? Я сделала еще один вдох. Вдох через нос, задержка на счет восемь, выдох через рот, как учила меня Беа. Беа, которая всегда была стойкой и бесстрашной. С ней все будет в порядке. Мы справимся. Дыши. Дыши. — Шарлотта? Я отстранилась и кивнула. — Да. Пошли. Магически усиленный голос Дамблдора внезапно прогремел в воздухе. «ВСЕ СТУДЕНТЫ ДОЛЖНЫ НЕМЕДЛЕННО ВЕРНУТЬСЯ В ГОСТИНЫЕ СВОИХ ФАКУЛЬТЕТОВ». — Пошли, — сказал Джордж, подхватывая Беа на руки. Было просто чудом, что мы смогли продержаться вместе столько времени, когда столько людей толкались и пихались вместе с нами. Каждый раз, когда я видела, как кто-то отталкивает другого с дороги, чтобы пробиться вперед, это было тревожным напоминанием о том, что мы не так уж далеки от наших худших и самых эгоистичных инстинктов. Все это время отсутствие Фреда терзало меня так, что я чувствовала себя дурно. Фальшивый парень или нет, но он был мне небезразличен, и я хотела, чтобы он был в безопасности. Его отсутствие служило постоянным напоминанием о том, что он может быть в опасности. Он может быть ранен. Он может быть мертв. Конечно, Джордж не оставил бы его, если бы ему угрожала непосредственная опасность, но прошло уже около десяти минут с тех пор, как Джордж здесь, и кто скажет, что могло случиться за это время, и… — Шарлотта! Мы были уже на полпути к выходу, когда я услышала, как кто-то окликнул меня по имени. Я повернула голову и остановилась на месте, обшаривая толпу глазами с надеждой, трепетавшей в моей груди. — Шарлотта! Я заметила его, и эта трепещущая надежда превратилась в крылья на моих ногах, и я, отталкиваясь от толпы, побежала назад к опасности и к Фреду, не останавливаясь, пока не оказалась в его объятиях. Он притянул меня к себе, и я зажмурила глаза, пытаясь не поддаться рыданиям, поднимавшимся в горле. Через мгновение он отпустил меня, его руки обхватили мои щеки. — Все в порядке? — спросил он. Его глаза были широко раскрыты, и мне показалось, что я впервые вижу, чтобы он выглядел по-настоящему испуганным. — Да, нормально, — сказала я, и, думаю, мы оба знали, что это ложь. Билл внезапно схватил Фреда за плечо. — Фред, это охрененно мило, но если мы не пойдем в замок, мама убьет нас обоих, если Пожиратели смерти не доберутся до нас первыми. Впервые я услышала, как вслух произносят мои худшие страхи, и мир на мгновение словно сжался, а внимание сузилось до колотящегося сердца, ровного стука крови в ушах и страха, который обволакивал мой скелет и медленно сжимался. Если дать этому чувству волю, оно полностью тебя парализует. Но не успела я об этом подумать, как Фред схватил меня за руку и потянул за собой, и чувство отступило настолько, что я смогла ставить одну ногу перед другой и не смела оглядываться. Бег к замку показался бесконечным, но в конце концов мы добрались до него, запыхавшиеся и паникующие. Здесь мы больше не чувствовали себя в безопасности — не так, как раньше. Тени казались более темными, более предчувствующими, мерцающий свет свечей и фонарей был скорее жутким, чем уютным. Это чувство преследовало меня всю дорогу до общей комнаты — кто-то проверял окна, убеждался, что они заперты, задергивал шторы, заглядывал под кровати, проверял шкафы, на всякий случай. Джордж отогнал несколько третьекурсников с одного из диванов и аккуратно усадил Беа, а я подошла к полкам у камина в поисках аптечки, которую МакГонагалл хранила там. Мои руки тряслись, когда я перебирала различные бутылочки и бинты в поисках зеленого пузырька с Восстанавливающим зельем. Через мгновение я нашла его и быстро забрала, после чего побежала обратно к дивану. Дрожащие руки мешали мне открыть Восстанавливающее зелье, поэтому Джордж быстро откупорил пузырек и осторожно поднес его к носу Беа. Через мгновение веки Беа дрогнули и открылись, и я вздохнула с облегчением. Ее взгляд был слегка расфокусирован, она смотрела на меня, нахмурив брови. — Эй. — Я встала на колени рядом с ней, крепко сжимая ее руку. — С тобой все в порядке. Ты в безопасности. Еще одно медленное моргание, а затем проблеск понимания. Она закрыла глаза со стоном. — Черт. Мне жаль. Мне так жаль. — Тшш, с тобой все в порядке, тебе не нужно извиняться, с тобой все в порядке. Она глубоко вздохнула, ее зубы слегка стучали. — Кто-нибудь пострадал? — Не знаю, я не видела. Я боялась, что она спросит, где Родни. Я знала, что у меня нет ответа, который ей, скорее всего, понадобится, и это казалось непростительной оплошностью с моей стороны. Но вместо этого она, казалось, впервые осознала присутствие Джорджа. — Я же говорила, что у меня бывает такое, — сказала она ему с довольно мрачной улыбкой. Ее глаза были ужасно яркими. — Беа, — мягко сказал Джордж. В этой доброте было что-то такое, что, казалось, сломало что-то в Беа. Она закрыла глаза, и слезы потекли по ее вискам и волосам. — Это так глупо, — сказала она, ее голос был грубым, словно слова захлебывались. — Боже. Это так глупо. — Это не так, — твердо сказала я. Она выдавила что-то, что показалось слишком грустным, чтобы назвать это смехом. — Но это так. Я едва помню маму… — Беа… — Я едва помню, как вернулась к этому. — Ее голос слегка надломился, и этого было достаточно, чтобы разбить мое сердце. — Я не должна быть такой. — Эй. — Джордж положил руку ей на плечо. — Все это не делает тебя хуже. — Это глупо… — Это не так. — Голос Джорджа был бескомпромиссным, выражение лица — решительным. Это имело для него значение, было ясно. На какое-то мгновение она потеряла дар речи, хотя я не была уверена, было ли это следствием слов Джорджа или того, что она, скорее всего, все еще находилась в тумане. Но потом ее брови нахмурились, и она задала вопрос, которого я так боялся. — Где Родни? Родни Пирс не был известен тем, что многое делал правильно, но через несколько секунд после того, как Беа задала вопрос, на который я не могла ответить, он ворвался в общую комнату, выглядя бледным и взвинченным. — Беа? — прохрипел он. При звуке его голоса выражение лица Беа изменилось на более стоическое, и она села, быстро вытирая глаза. — Я здесь, Родни. Родни пробежал через общую комнату и рухнул рядом с ней на диван, его плечи тряслись, а голова была зарыта в руки. Беа обняла его. — Эй. С нами все в порядке. Все хорошо. Мы в безопасности. — С какой бы уязвимостью Джордж ни познакомился раньше, она исчезла: теперь она была старшей сестрой Родни, она была взрослее, она должна была быть той, кто поможет им справиться. И как бы близки мы с Беа не были, я сразу поняла, что Джордж и я не должны участвовать в этом разговоре. Я поймала взгляд Джорджа, он кивнул и встал, все понимая. — Мы дадим тебе минутку, — тихо сказала я Беа, вставая. Она беззвучно прошептала «спасибо» нам двоим, когда мы уходили. Фред, Билл и Джинни заняли один из учебных столов на почтительном расстоянии. Я села на пустой стул рядом с Фредом. — Все в порядке? — спросил Фред, и я знала, что это был его способ узнать, что случилось. Ничего не было в порядке: мы все это знали. — Ну. — Я замолчала, тщательно взвешивая свои слова. Это все еще не было историей, которой я должна была делиться, но было несправедливо оставлять его без объяснений. — Мама Беа погибла на войне, — наконец сказала я. — Она не любит об этом говорить, но… просто для нее это было слишком, я думаю. На лице Фреда промелькнула хмурая усмешка — как будто он был удивлен и хотел задать уточняющий вопрос, но передумал. Вместо этого он потянулся к моей руке под столом, переплетая наши пальцы. Мое сердце наполнилось благодарностью — даже посреди, несомненно, самой ужасной ночи в моей жизни, Фред был надежным и добрым, чего я никогда не могла предсказать, до того как мы придумали наш коварный план на Рождественском балу. — Где Рон? — спросил Джордж через мгновение. — Проигнорировал маму и побежал за Гарри с Гермионой, — сказал Фред. Джордж сухо усмехнулся. — Держу пари, все будет хорошо. Не могла сказать, были ли они обеспокоены — никогда не могла. Оба умели притворяться, что всё в порядке, даже когда это было не так. Какое-то время я молча размышляла над этим, прежде чем поняла, что Билл смотрит на мою руку, зажатую в руке Фреда, и правый уголок его рта изгибается в довольно насмешливой полуулыбке. Мне потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, что я вообще не должна была здесь находиться, что Билл не должен был ничего знать о Фреде и обо мне. — Планировал чем-нибудь поделиться с семьей в последнее время, Фред? — спросил Билл с притворной небрежностью. Фред выглядел смущенным примерно полсекунды, пока не проследил за направлением взгляда Билла, устремленного на наши сцепленные руки. Он вздохнул. — Ни слова об этом маме. Ухмылка Билла превратилась в своего рода торжествующее выражение, которое я слишком хорошо знала: радостная ухмылка брата или сестры, которые только что поняли, что у них есть рычаг давления. — Фред, у тебя есть девушка? — спросил Билл, придав своему голосу напевный, раздражающий тон, который можно использовать только в таких обстоятельствах. — Ни слова, — повторил Фред, нацелившись ударить Билла, который легко увернулся. — Серьезно. Ты же знаешь, как мама себя ведет. Взгляд Билла поймал блеск моего значка старосты, и выражение его лица стало прямо-таки головокружительным. — И она староста? О, это слишком хорошо. — Билл, клянусь, если ты хоть что-нибудь скажешь… — Не знаю, Фред, что предложишь? — Ты мне должен, — сказал Фред, тыкая указательным пальцем в стол. — Сколько раз я молчал о том, что ты тайком водишь девушек в свою комнату? Билл скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. — Да, но что теперь будет делать мама? Накажет меня? Теперь, когда я переехал из дома, это сложновато, не думаешь? — Билл, я владею целой линейкой продукции Зонко. Подумай о целесообразности продолжения хода твоих текущих мыслей. — Я — Ликвидатор проклятий. Ты правда думаешь, что меня отпугнет пара навозных бомб? — Билл поймал мой взгляд и широко ухмыльнулся. — Возможно, я произвожу не самое лучшее впечатление, — сказал он театральным шепотом, — но он определенно этого заслуживает. Я криво ему улыбнулась. — О, поверь мне, я знаю. — Я же говорила тебе, она мне нравится, — сказала Джинни Биллу. — Что ты имеешь в виду, ты говорила ему? — Фред раздраженно воскликнул. — Я определенно просил тебя ничего не говорить. Джинни пожала плечами. — Технически, я сказала ему это до того, как ты попросил меня ничего не говорить, и, в любом случае, ты просил меня ничего не говорить маме. Глаза Фреда сузились. — Я хотел бы напомнить тебе о моем предыдущем комментарии о продукции Зонко. Джинни выглядела совершенно невозмутимой. — Когда я рассказала ей о Маттси, он тоже был не в восторге, — сказала она Биллу, снова пожав плечами. Билл присвистнул. — Удар ниже пояса, Джин. — Он переживет. — Я бы не был так уверен в этом, — сказал Фред, бросая сердитый взгляд на нее. — Ой, перестань, ты же знаешь, мы ничего не скажем маме, — сказал Билл, протягивая руку и пытаясь взъерошить волосы Фреда. — Кретин, — сказал Фред, отталкивая его руку. — Ты уверена, что хочешь с ним встречаться? — спросил меня Билл. — Его манеры оставляют желать лучшего. Я пожала плечами. — Мне нравится принимать вызовы. Билл рассмеялся, а Фред нахмурился еще сильнее. — Вот почему я хотел сохранить все в тайне, — пробормотал себе под нос Фред. — Полагаю, мне стоит как следует представиться, — сказал Билл, протягивая руку. — Билл Уизли. — Шарлотта Льюис. — У тебя ведь есть сестры, не так ли? Помню Алиса Льюис, на год старше меня. — Да, их трое. Алиса, Офелия и Бьянка. Было здорово почувствовать момент нормальности посреди ползучего ужаса. Но такое трудно сохранить надолго — в конце концов вспоминаешь о надвигающейся темноте и о том, почему все вокруг такие тихие, и чувствуешь странную неловкость, словно тебя застали смеющимся на похоронах. Улыбка Билла слегка померкла, как будто он вспомнил, что это не какой-нибудь другой вечер, что есть вещи поважнее, чем дразнить младшего брата по поводу его девушки. После этого мы некоторое время сидели в тишине. В конце концов, Беа махнула мне, приглашая вернуться на диван — очевидно, они с Родни уже исчерпали все семейные моменты, которые им были нужны. Родни, странно мрачный и тихий, сидел рядом с Беа, зажав ноготь большого пальца между зубами и положив голову ей на плечо. Я сидела рядом с Фредом, подтянув колени к груди, его рука обхватила мои плечи. Джордж, Джинни и Билл пододвинули кресло и два стула и присоединились к нам. Мы ждали, стараясь не слушать шепот других гриффиндорцев, стараясь не слышать слова Пожиратели Смерти и Вы-Знаете-Кто и он не мог вернуться и кто бы еще это мог быть. Был июнь, но я дрожала, как будто мы были в самом разгаре декабря. Мы ждали чуть больше часа, пока холод не стал невыносимым, и я поднялась наверх в свою спальню, чтобы взять свитер. Когда я спустилась вниз, профессор МакГонагалл была в общей комнате вместе с Гарри, Роном, Гермионой и миссис Уизли. Гарри выглядел немного потрепанным — грязная одежда, царапины на лице, синяк на щеке, слегка ошеломленный и мрачный взгляд в глазах. Миссис Уизли попеременно суетилась то над ним, то над своими детьми, проверяя, все ли целы и здоровы. Я осталась у лестницы, наблюдая. МакГонагалл тем временем осыпали вопросами со всех концов комнаты. Впервые на моей памяти она выглядела усталой и, возможно, немного встревоженной. Чувство, что что-то не так, щемило мое горло. Я прислонилась к стене, ища опоры и даже защиты: так ничто не могло подкрасться ко мне сзади. МакГонагалл ждала, глядя на всех нас, пока в комнате не стало достаточно тихо, чтобы ее можно было услышать. — Боюсь, сегодня вечером я многого не смогу вам рассказать, — наконец сказала она. — Завтра в полдень состоится собрание. Профессор Дамблдор надеется, что к тому времени у него будет больше информации. Сейчас я могу сообщить вам, что вы в безопасности. Стены замка не были прорваны. Территория охраняется. Я не могла не заметить, что она не упомянула, от чего или от кого мы были в безопасности. — Были некоторые… — Безупречное самообладание МакГонагалл дрогнуло всего на секунду. Это было всего лишь мгновение, всего лишь вспышка, легкая задержка в ее дыхании, грубость в ее голосе, которой обычно не было. Холод, который пробирал меня до костей, усилился. МакГонагалл замолчала и сделала глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Сегодня вечером были жертвы. — Она сделала еще один глубокий вдох. — Профессор Синистра с кафедры астрономии, профессор Каркаров из Дурмстранга и Людо Бэгман из Министерства были убиты при попытке вмешаться в инцидент этим вечером. Если бы это был любой другой вечер, я подозреваю, что это объявление было бы встречено шепотом и вздохами. Вместо этого в общей комнате было так тихо, что у меня волосы на затылке встали дыбом. Война магов, о которой мы слышали, пока росли, внезапно пришла к нам на порог и забрала людей, которых мы знали, — людей, которых мы видели гуляющими и разговаривающими всего несколько часов назад. Я ходила на занятия к профессору Синистре до того, как бросила Астрономию. Она была хорошим учителем — ее энтузиазм по отношению к своему предмету был искренним, даже в полночь в тихом холоде февраля, когда мы занимались в Астрономической башне. — Вы когда-нибудь видели что-нибудь более великолепное? — спрашивала она, ее тонкие руки выразительно жестикулировали в сторону какой-то далекой звезды, ее дыхание исчезало паром в ночном воздухе. Она никогда не носила перчаток, но, казалось бы, никогда не мерзла, как будто ей суждено было смотреть на звезды в любую погоду. Теперь она была мертва. Убита, поправила я себя с дрожью. МакГонагалл продолжила. — Профессор Стебель и Седрик Диггори получили серьезные травмы, но оба, как ожидается, полностью поправятся. Эта ужасная тишина продолжалась. Я обхватила себя руками, желая быть с Фредом и остальными. Взгляд МакГонагалл стал суровым, ее губы сжались в тонкую, жесткую линию. — Я хочу прояснить две вещи. Во-первых, я поделилась всей информацией, которой я могла поделиться на данный момент. Вы узнаете больше завтра в полдень. Вы не будете… — Здесь она остановилась, чтобы оглядеться вокруг, как будто она могла бы встретиться взглядом со всеми нами одновременно, если бы выглядела достаточно сурово. — … донимать меня или кого-либо еще, требуя дополнительной информации. Было совершенно ясно, что под кем-либо еще она имела в виду именно Гарри, и, вероятно, Рона и Гермиону. Я взглянула на Гарри, ожидая, что он будет выглядеть неловко под взглядами всех обитателей Гриффиндорской башни, но вместо этого он выглядел просто измотанным — больше, чем любой четырнадцатилетний подросток должен быть. МакГонагалл прочистила горло. — Второе, что я скажу: я прекрасно знаю, что некоторые из вас воспринимают комендантский час как предложение, а не как правило, которым он является. Я была готова проигнорировать случайные полуночные походы на кухню или другие безобидные экскурсии по замку. — Я внезапно почувствовала глубокую благодарность за то, что я была так далеко от МакГонагалл, потому что я была уверена, что мое лицо покраснело до виноватого оттенка алого, что немедленно бы выдало меня, как одного из участников полуночной вечеринки у костра. — Сегодня я не буду столь же щедрой или снисходительной, — продолжила она. — Все должны остаться в Гриффиндорской башне. Без исключения. — Она снова остановилась, чтобы оглядеть комнату. Выражение ее лица было лишь тенью строгости, того невозмутимого взгляда, который заставляет чувствовать, что вы уже влипли. — Это вопрос безопасности. Я не позволю ни одному из моих учеников подвергать опасности себя или своих одноклассников. Любой, кого поймают за пределами Гриффиндорской башни этим вечером, будет исключен. Что-то действительно было сильно не так. МакГонагалл никогда не была необоснованно суровой или неразумной. Исключение из школы обычно не было чем-то, о чем она говорила по своей прихоти, и уж точно не из-за чего-то столь безобидного, как нарушение комендантского часа. В этот момент мне пришло в голову, что профессор МакГонагалл испугалась. Не до такой степени, что она была парализована или беспомощна, но достаточно, чтобы она была готова побыть немного неразумной, если это необходимо для нашей безопасности. И если стены замка не были проломлены… почему нахождение вне башни после комендантского часа было таким опасным? Я сглотнула и постаралась не думать об этом. — Ясно ли я выразила свои мысли? — спросила она, глядя на всех. Послышался невнятный хор «Да, профессор». Я обнаружила, что могу только кивнуть. — Теперь, — сказала МакГонагалл. — Я ложусь спать. Предлагаю всем сделать то же самое. — Что-то в ее голосе подсказало мне, что она на самом деле не ожидала, что кто-то еще последует этой рекомендации. В эту ночь сон точно не придет легко или быстро. В такую ночь люди не хотели быть в одиночестве. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем МакГонагалл, миссис Уизли и Билл покинули гостиную, хотя на самом деле, прошло всего несколько минут. Я вернулась на диван и устроилась рядом с Фредом, благодарная за тепло его тела рядом, за тяжесть его руки на моих плечах. Я почти ожидала, что Фред и Джордж начнут выпытывать у Гарри подробности, но они были странно тихими. Как и все остальные, на самом деле. Мы сидели в тревожной тишине, размышляя о вероятностях, о которых, как нам сказали, нам никогда не придется беспокоиться. Сами-Знаете-Кто мертв. Он мертв. Он должен был быть мертвым. Вот что я хотела бы услышать, но если он не был мертв… ну… Разве у кого-то были шансы против того, кто победил смерть? Я вздрогнула и подтянула колени к груди. Гарри первым пошел спать, за ним Гермиона и Джинни. Часы над камином тикали все ближе и ближе к полуночи, тревожный ужас и глубокий холод в глубине моего сознания все больше перевешивали мою потребность во сне. Я не хотела оставаться одной; я не хотела пытаться заснуть и столкнуться с неизбежными кошмарами в одиночку. Я подавила зевок. Рон поплелся наверх. Родни заснул; Беа разбудила его в половине одиннадцатого и отправила в постель. Я немного потерялась в оцепенении, когда звук часов, пробивших полночь, заставил меня прийти в себя. — Уже поздно, — сказала я, не обращаясь ни к кому конкретно. — Нам, наверное, пора спать. Фред глубоко вздохнул. — Да. — Он выдохнул, устремив взгляд на какую-то точку вдали. Никто не пошевелился. Через мгновение Фред повернулся ко мне. — Послушай, не пойми меня неправильно, — тихо сказал он, выражение его лица было серьезным и уязвимым, что я нечасто видела, — но я… я бы предпочел не оставаться один сегодня ночью. Я почувствовала что-то вроде облегчения, узел между моих плеч немного ослаб. — Да… я понимаю, о чем ты. Я осознала, что все плохо, когда мы не получили ни изогнутой брови, ни понимающей ухмылки, ни даже непристойного комментария от Беа или Джорджа, когда мы через мгновение, взявшись за руки, пошли к общежитию мальчиков. У каждого человека есть точка перелома: это общеизвестный факт. Но иногда ваша точка перелома сходится с чьей-то другой точкой перелома, и результаты оказываются впечатляюще плохими. Вечером Третьего Задания Турнира Трех Волшебников несколько моих точек перелома совпали с точками Фреда. Ужас и экзистенциальный страх терзали нас обоих большую часть вечера. Именно этот особый вид ужаса гнал нас вверх по лестнице общежития вместе, ужас, из-за которого никто из нас не хотел оставаться один, который вызывал тот же страх, что заставляет вас в детстве бежать к своей кровати, чтобы монстры не схватили вас за лодыжки и не утащили. Но для Фреда еще одним переломным моментом стал кусочек черного кружева, выглядывающий из-под балдахина кровати Ли. Две пары обуви. Два комплекта одежды на полу. Балдахины задернуты; в комнате странно тихо. Я редко видела, что Фреду больно, но на короткое мгновение так и было, и его хватка на моей руке сжалась, когда он глубоко вздохнул. Все это пронзило меня до глубины души, чего я совершенно не ожидала. Мы молча заползли в его кровать, выполняя обычную процедуру: заглушающие чары, Люмос. — Ну, — сказал он, когда занавески были задернуты, а заклинание произнесено, — я бы мог обойтись без этого. — Выражение его лица было мрачным, немного грустным, но тот открытый и уязвимый взгляд исчез. Я не знала, как его понять или чем помочь. Нерешительно я потянулась к его рукам. Он слегка вздрогнул, как будто не ожидал этого, но затем его пальцы переплелись с моими, почти по привычке, и его лицо слегка расслабилось. — Не знаю, почему я… — Он прочистил горло. — Это ведь не первый раз, когда они это делают. Я была удивлена — как самим откровением, так и тем, что в моей груди зародилось нечто похожее на обиду, когда я поняла, что он скрыл это от меня. — Жаль, что ты мне не рассказывал, — сказала я. Он медленно выдохнул и пожал плечами. — Это не казалось особенно важным. В любом случае, ты ничего не смогла бы с этим поделать. — Разве что выслушать или помочь тебе разыграть подобный сценарий в выгодное время, — сказала я с раздраженным вздохом. — Я серьезно, Фред. Какой прок иметь фальшивую девушку, если не для этого? Он сумел слегка, печально подернуть губами — не совсем улыбка, не совсем хмурая гримаса. — Не знаю. Думаю, у меня нет на это хорошего ответа. Об этом больно говорить, поэтому я просто… не стал. — Очень здорово с твоей стороны. Звук, который он издал, был не совсем смехом — это был скорее выдох в сочетании с тем же легким подергиванием губ. Это была особая грусть, которая причиняла мне боль — мне не нравилось видеть его таким. Мне не нравилось, что ему было больно, и что я не знала, что сделать, чтобы это исправить. — С тобой все в порядке? — спросил он через мгновение. Я издала тот же печальный недо-смешок. — Не совсем. Я в ужасе. Мне кажется, что мне снова стоит опасаться темноты, понимаешь? Он кивнул. — Да. Я глубоко вздохнула, зажав нижнюю губу между зубами. — Не знаю, что хуже: не знать… или я хочу знать и получить подтверждение всех своих худших страхов. — Вопрос вертелся у меня на языке, и я ждала, пытаясь понять, хватит ли у меня смелости спросить, действительно ли я хочу получить ответ. — Ты… ты думаешь… — Я не могла заставить себя сказать остальное, как будто произнесение этого вслух действительно оживит его. — Что он вернулся? — спросил Фред, когда я замолчала. Я сглотнула и кивнула. — Да. — Я не знаю. Мы снова замолчали, и я почувствовала, как во все пустые места внутри меня закрадывается страх. Это был страх, который стал слишком комфортным, поселился и затаился, посылая в мой разум видения Сами-Знаете-Кого, Темных Искусств и Пожирателей Смерти. Плащи, кинжалы, маски, последний крик. Все это было слишком. Я сжала руки Фреда крепче. Он слегка нахмурился, потирая мои ладони. — У тебя ледяные руки, — сказал он. — Я замерзла, — призналась я. Он вздохнул. — Льюис. Ты должна была сказать. — Ты должен был сказать мне об Анджелине и Ли. — Я сказала это прежде, чем успела подумать, прежде, чем смогла оценить, будет ли это мудро или жестоко. Но уголок его рта слегка дернулся — почти улыбка. — Справедливо. Ну. Мы можем решить одну из этих проблем сейчас. Давай. Пришлось немного повозиться, но нам обоим удалось забраться под одеяло. Фред укрыл меня, и это немного помогло, хотя все еще ощущался пронизывающий до костей холод, который, как я чувствовала, едва ли задержится лишь на эту ночь. Мы лежали на боку лицом друг к другу, практически нос к носу. Он взял мои руки в свои, прижимая мои ладони к теплу своей груди, а его ладони накрыли тыльные стороны моих рук. — Лучше? — спросил он. — Да, немного. Я чувствовала биение его сердца на своих ладонях, медленное и ровное, несмотря на все, что произошло этим вечером. Якорь. Я внезапно осознала, как мало между нами пространства, как интимно бьется его сердце на кончиках моих пальцев и как мое собственное сердце бьется о ребра с диким и безрассудным отчаянием. Я знала, что мне следует отвести взгляд, что создание небольшой дистанции между нами, вероятно, будет благоразумным решением. Но я этого не сделала, и Фред удержал мой взгляд, откинув прядь волос с моего лица, его губы были задумчиво прижаты друг к другу. У меня перехватило дыхание, когда кончики его пальцев задержались на моей скуле и изгибе челюсти. — Тебе нужно отвлечься? — Его голос был тихим бормотанием, почти шепотом. Я кивнула. — Да. Его улыбка была легкой, его голос все еще был мягким. — Хорошо. Мы не упали вместе. Не сразу. Он смотрел на меня несколько мгновений, постепенно наклоняясь вперед, пока его губы не прикоснулись к моим. Мои глаза закрылись, и из легких вырвался небольшой вздох. Его руки обхватили мои щеки, откинули голову назад и притянули меня ближе. Он поцеловал меня с такой тщательностью, что мне показалось, будто я тону в чем-то восхитительном. Прошло совсем немного времени, и мы оказались в том же положении, что и в ночь моего семнадцатилетия: я на спине, Фред сверху, его бедро зажато между моих ног. Как и прежде, мне нравилось, как его тело прилегает к моему, каким реальным и твердым он ощущается, в то время как мир вокруг нас был таким пугающим и запутанным. Мне это очень нравилось. Мне это нравилось слишком сильно. Ранее я говорила о том, что точки перелома сходятся. Вот в чем ошибка, которую я пойму лишь позже: в тот вечер я неосознанно достигла своей собственной точки перелома. Под всем моим ужасом скрывалось дикое безрассудство, которое тянуло меня по пути, который я прокладывала для себя все это время. Я боялась Сами-Знаете-Кого, боялась смерти, боялась всех неизвестных возможностей, которые предстали передо мной в тот вечер. Именно этот страх сделал меня безрассудной, заставил вгрызаться в жизнь с такой жестокостью и беззаботностью, какой я даже не ожидала от себя. Мои запреты начали разрушаться в тот момент, когда он поймал мою нижнюю губу между зубами. Моя реакция была рефлекторной: я выгнулась, прижимаясь к нему всем телом так, что мало что оставалось для воображения. Он усмехнулся, но я уловила легкую заминку в его дыхании и, не успев как следует подумать о последствиях, снова сделала это. На этот раз с его губ сорвался полувздох-полустон, и он притянул мои бедра к себе, прижимаясь ко мне с силой, которая удивила и взволновала меня одновременно. Его руки стали смелее, забравшись под край моей рубашки. Оглядываясь назад, я понимаю, что это был своего рода переломный момент для меня. Ощущение его рук на обнаженной коже моей спины заставило что-то щелкнуть в моем сознании; именно это заставило меня перейти от простого наслаждения его поцелуями к желанию большего, чем просто поцелуй, к желанию его. Мои пальцы нашли верхнюю пуговицу его рубашки. Я осторожно расстегнула ее, кончиками пальцев проведя по обнаженной коже его груди ко второй пуговице. Он оторвался от меня, когда я добралась до третьей пуговицы, немного запыхавшийся, щеки раскраснелись, зрачки расширены. Я наполовину ожидала, что он что-то скажет, когда я расстегнула третью пуговицу, а затем оставшиеся четыре, но он молчал, наблюдая за мной с выражением, которое я не могла разобрать. Я нерешительно положила ладонь ему на грудь, прямо на сердце. — Я не хочу, чтобы ты сделала что-то, о чем потом пожалеешь. — Его взгляд был серьезным и напряженным — таким, каким я его еще никогда не видела. Его сердце колотилось у меня в ладони. — С чего ты взял, что я пожалею об этом? — спросила я. Он приподнял бровь, хотя серьезность его лица не дрогнула. — Не думаю, что потеря девственности в общежитии мальчиков Гриффиндора с фальшивым парнем — это именно то, как ты бы хотела, чтобы все прошло. Я вернула ему скептическое выражение. — Не то чтобы я особо надеялась на Рамзеса Ллевеллина на ложе из лепестков роз, если ты к этому клонишь. Я уже говорила тебе об этом. — Я надеялся, что у тебя более высокие стандарты, Льюис. Ллевеллин — чертовски бесполезный вратарь. — У него невероятные бицепсы и скулы, которыми можно резать стекло. Квиддич тут не при чем. — Иногда я действительно сомневаюсь в твоих приоритетах, — сказал он, хотя я уловила проблеск улыбки. Его сердце все еще сильно билось о мою ладонь. Мы оба замолчали на мгновение. — Я знаю, это немного глупо, но… со всем, что произошло сегодня вечером, я… я не хочу откладывать это на потом. — Я сглотнула. — Просто на случай, если у меня не будет шанса. И я бы предпочла, чтобы это произошло с тем, кто мне нравится и кому я доверяю. Это была мрачная мысль. Возможно, она была довольно глупой, слишком раздутой реакцией на пугающий вечер и необъятную неизвестность, простирающуюся передо мной. И действительно, умереть девственницей — не самое худшее, что может с кем-то случиться, даже близко нет, но, полагаю, большинство людей, размышляя о смерти, не руководствуются здравым смыслом. И в данный конкретный момент времени это меня беспокоило. Фред долго смотрел на меня, выражение его лица было непроницаемым. Я уставилась на него, затаив дыхание, чувствуя себя немного уязвимой. Наконец, он сделал глубокий вдох. — Пообещай мне, что скажешь, если захочешь остановиться или передумаешь. — Обещаю. Это было почти незаметно, но что-то в его выражении лица, казалось, слегка расслабилось. — Хорошо. Он тряхнул плечами, до конца снимая рубашку, бросил ее к изножью кровати, и снова наклонился, чтобы поцеловать меня. Мои руки скользнули по теплой поверхности его спины, и я не могла не восхититься ощущением жара его обнаженной кожи на моих ладонях. Потребовалось мгновение, чтобы мы снова вошли в тот ритм, который так легко находили раньше. Через мгновение его руки скользнули под мою рубашку, задирая край, снимая ее через голову. Совершенно бесполезная и критически настроенная часть меня была достаточно наблюдательна, чтобы заметить, что я жалею, что мне не хватило предусмотрительности надеть свой единственный кружевной бюстгальтер вместо почти агрессивно простого и практичного, который я выбрала тем утром. Но прежде чем я успела уделить этому беспокойству достаточно времени и сил, Фред снова наклонился ко мне, чтобы поцеловать, и у меня перехватило дыхание, потому что я была совершенно не готова к тому, как приятно ощущать его оголенную кожу, прижатую к моей. Каждая частичка меня была наполнена острым чувством желания. Пока он целовал меня, его кончики пальцев скользнули по моим ключицам и бретелькам бюстгальтера, его руки ловко пробрались к спине, чтобы расстегнуть застежку. Я почувствовала, как ткань спадает, и мне пришлось бороться с естественным желанием прикрыться. Но не успела я как следует подумать об этом, его руки, губы и язык стали исследовать рельеф моей груди с таким мастерством и энтузиазмом, что у меня из горла вырвалось стон. Охвативший меня ранее холод таял, как лед на солнце, под губами и руками Фреда, а приятное напряжение свернулось у меня в бедрах и превратило кости в расплавленную лаву. Мои руки запутались в его волосах, а когда он снова приблизился ко мне, чтобы поцеловать, ощущение его голой груди, прижатой к моей, было таким потрясающе приятным, что, клянусь, я видела звезды. Прозвучит немного глупо, но перспектива секса стала казаться мне реальной только после того, как он начал расстегивать пуговицу и молнию на моих джинсах. Снятие моих джинсов, а мгновение спустя и его, было неловким процессом, который потребовал довольно много маневров и привел к нескольким недостойным фырканьям и смеху, а также к столкновениям локтями и лицами. Мы оба смеялись, когда через минуту он бросил свои джинсы к изножью кровати. — Я и не обещал, что все будет элегантно, — сказал он, кривая улыбка тронула его губы, когда он изменил положение, натянув на нас одеяло. — Уже слишком поздно просить кровать из лепестков роз? — спросила я, изогнув бровь. Он тихо рассмеялся. Возникла небольшая пауза, и меня вдруг охватил особенно сильный прилив самосознания. Это было гораздо более интимно — хлопковые простыни на моей голой спине, вес Фреда на мне, абсолютно ничего между нами двумя, его… физический интерес гораздо более очевидный, чем раньше. В животе у меня кружился вихрь бабочек — нервных и жаждущих. Фред слегка нахмурился, его рука скользнула, чтобы нежно погладить мои волосы. — Все в порядке? Я кивнула и осторожно улыбнулась. — Да. Просто немного отвлеклась на мысль. — Нам не обязательно продолжать, — сказал он. Выражение его лица было таким мягким и нежным, что сердце у меня в груди раздулось, как воздушный шар. Внезапно это странное и очень интимное чувство снова дало о себе знать, и все вокруг резко обострилось: каждая веснушка на его лице, искорки янтаря в его темных глазах, тепло его кожи на моей, мое сердце, бьющееся так сильно в груди, что я думала, он точно это почувствовал. В тот момент я хотела его еще сильнее, чем раньше, отчаянно и страстно, отчего чувствовала себя счастливой и как будто готова была разрыдаться одновременно. Конечно, я не могла ничего этого сказать. Во-первых, я не понимала, что все это значит, до последних дней августа, но даже если бы я знала это уже в июне, я бы не смогла просто сказать ему. Это было слишком интимно, заглядывать за край отвесной пропасти, которую я даже не могла начать понимать или объяснять. — Фред. — В моем голосе прозвучало желание, которое удивило меня и которое я пойму сильно позже. В этом простом слове было так много недосказанного, целые миры смыслов, от масштабов которых у меня кружилась голова. — Я не хочу останавливаться. Не думаю, что он действительно понял все, что было вложено в эти слова, — во всяком случае, не до конца. Я точно не понимала. Но беспокойство исчезло с его лица, а его рука обхватила мою щеку, и он поцеловал меня с медленной интенсивностью, которая еще сильнее закрутила спираль напряжения в моих бедрах. Он слегка подвинулся, так что теперь он в основном опирался на левый локоть. Его правая рука медленно скользнула вниз по моему телу, ненадолго задержавшись на моем бедре, прежде чем мягко скользнуть между моих ног. Мой романтический опыт до этого момента сводился, как я уже говорила Фреду, к неловкому исследованию выше пояса и нескольким неудачным попыткам ниже. Если говорить откровенно, то те, кто пытался это сделать, практически нуждались в карте и имели лишь смутное представление о том, что делать, когда находили подходящий пункт назначения. Эти попытки требовали от меня подробного руководства, а также очень убедительной игры. С Фредом все было не так. Он двигался с практической легкостью, казалось, читая подробные инструкции по моим вздохам и ногтям, впивающимся в его спину. Мне не нужно было притворяться, потому что он, казалось, все знал. Это странно освобождало. Он лежал, приподнявшись на локте, и смотрел на меня, слегка приоткрыв губы, его взгляд был восторженным и голодным, он скользил по моему телу вверх и вниз. Как бы хорошо мне ни было, я не ожидала, что он полностью доведет меня до эм… логического завершения. Мой опыт к тому моменту не предусматривал этого, и я привыкла к его отсутствию. Кроме того, какая-то часть меня — большая часть меня — не думала, что я смогу позволить себе быть настолько свободной и уязвимой перед кем-то, тем более обнаженной. Это была уязвимость, которую я точно не понимала, и которая меня немного пугала. Но кончики пальцев Фреда были изысканными, а его губы — такими теплыми и мягкими на моей шее и мочке уха. Я хныкнула, стоя на краю пропасти, не уверенная, что могу позволить себе упасть. — Давай. — Голос Фреда был низким и хриплым на моей коже. — Ты почти у цели. Сделай это для меня, Шарлотта. В конце концов, это заставило меня разлететься на части: мое имя на его губах. Не Льюис: Шарлотта. Просто Шарлотта. Я. На один момент я была свободна и беззащитна и кричала, и каждая частичка меня была сделана из звезд. Он поцеловал меня, и мое тело задрожало. Через мгновение я потянулась к нему, желая, жаждая большего. Он перекатился на меня, и мои ноги почти инстинктивно обхватили его талию, а его бедра прижались к моим. Он на мгновение оторвался от меня, тяжело дыша, его выражение лица было напряженным и серьезным. — Я не передумала, — сказала я, прежде чем он успел что-либо спросить. — Все в порядке. Клянусь. Он криво ухмыльнулся, прежде чем наклониться. — Хорошо, — пробормотал он мне в губы. Это было не больно. Не совсем. Сначала было немного неудобно и неловко, как будто я растягивала мышцы, которые никогда раньше не использовала. Мои движения казались неуклюжими и неотработанными, словно моими конечностями и бедрами управляли марионетки, которыми управлял человек, лишь мимолетно знакомый с нормальными человеческими движениями. Фред, в своей сверхъестественной манере, похоже, что-то уловил. — Ты слишком много думаешь, — сказал он, и на его губах заиграла легкая улыбка. Я нахмурилась. — Ты понятия не имеешь, о чем я думаю. Он усмехнулся. — Ты доказываешь мою точку зрения: ты начинаешь волноваться, когда знаешь, что я права. — Он наклонился и поймал мои губы в поцелуе, прежде чем я успела ответить. — Просто расслабься, — сказал он между поцелуями. — Ты естественна и ощущаешься фантастически. Не думай так много. Хотя мне не хотелось этого признавать, его совет был неплохим. Я стала чувствовать себя менее неуклюжей, как только перестала думать об этом; медленный ритм наших тел, двигающихся вместе, стал более интуитивным, а затем и привычным, как биение моего собственного сердца. И когда я наконец начала немного расслабляться, он слегка сдвинулся, изменив угол и направление движения бедер так, что у меня перехватило дыхание. Он был — как и ожидалось — слишком самодоволен по этому поводу. — Так и знал, — сказал он, по-видимому, не в силах сдержать ухмылку. — Заткнись, — пробормотала я, притягивая его обратно, чтобы поцеловать. В постели стало тихо, только звуки вздохов и скрип пружин. Его поцелуи стали небрежными и голодными. В бедрах нарастало фантастическое давление, немного отличающееся от того, что я чувствовала раньше, но не менее приятное. Фред всегда был таким непринужденным и хладнокровным и совершенно спокойно относился к любой ситуации, в которую попадал, поэтому было несколько странно видеть, как это спокойствие постепенно растворяется в грубом и уязвимом выражении похоти или желания, или как это еще можно назвать. Его губы были приоткрыты, брови нахмурены, дыхание сбилось, корни волос потемнели от пота. Однако в какой-то момент мне стало трудно сосредоточиться на мелочах этого момента, потому что давление в бедрах становилось невыносимым. Мышцы напрягались все сильнее, и я выгнула спину навстречу Фреду, впиваясь ногтями в его плечи. Его губы были на моей шее, он бормотал что-то непонятное и сильно прижимался ко мне бедрами, а потом я взмыла в воздух и ожила… Я развалилась на части с громким стоном, мышцы то сжимались, то разжимались в полнейшем блаженстве. Я смутно слышала, как Фред матерится, потом содрогается от стонов и постепенно затихает, уткнувшись лицом в мое плечо. Мы лежали так некоторое время, оба тяжело дыша. Какая-то часть меня хотела задержаться в этот момент и насладиться жаром наших обнаженных тел, прижатых друг к другу; я не ждала неизбежной неловкости, когда нам придется признать, что мы сделали. Более громкая часть меня — та, что находилась в отрицании, — хотела поскорее уйти, как будто если я не буду задерживаться, весь этот вечер станет менее глупым. — В конце были поистине творческие формулировки, — сказала я. Он усмехнулся, звук приятно грохотал у моей шеи. — Я чувствовал себя чрезвычайно вдохновленным. — Ты так это называешь? — В вежливой компании — да. — Он поднял голову и посмотрел на меня, выражение его лица было довольным и слегка сонным. — Боюсь, что следующая часть будет немного неловкой и грязной. Я собираюсь предоставить тебе полный опыт. — Как предусмотрительно. Он одарил меня нахальной улыбкой, а затем начал медленно выходить из меня. Я была удивлена, как быстро я почувствовала его отсутствие, как быстро вернулся пронизывающий до костей холод. Я отогнала это чувство в сторону — я, вероятно, устала и подавлена. Я плохо соображала. Минуту или около того мы перешептывались и едва сдерживали хихиканье, пока он разбирался с беспорядком. Я копалась в постельном белье, внезапно осознав, что мы оба голые. Мне удалось найти свой джемпер и трусики, и этого оказалось достаточно — с остальным я разберусь утром. — Знаешь, я уже видел тебя голой, — сказал Фред с нахальной ухмылкой, когда я натягивала одежду. Я бросил на него уничтожающий взгляд и швырнула в него ближайшим предметом одежды, которым оказались его боксеры. — Мне холодно, придурок. Его ухмылка стала шире, и он начал натягивать боксеры, пока я свернулась калачиком на кровати, зарывшись в постельное белье и натянув одеяло на плечи. — Подвинься, ты занимаешь всю кровать, — сказал он мгновение спустя. Я вздохнула как можно более драматично, но подвинулась, чтобы дать ему немного места. Он выключил свет и свернулся у меня за спиной, обнимая меня за спину, его руки обвились вокруг моей талии. Я прижалась к нему, благодарная за дополнительное тепло. — Ты о чем-нибудь жалеешь? — спросил он через мгновение. — Нет, — сказала я, и это была правда. — А ты? — Нет. Мы немного помолчали. — Хотя, полагаю, это было не самое разумное, что мы могли сделать, — поправила я через мгновение. Фред сонно усмехнулся. — Говоришь как человек, который ни о чем не жалеет. — Я не жалею. Я просто… не знаю. — Попусту беспокоишься? — Наверное. — Очень в твоем духе. Но это просто секс, Льюис. Ничего больше. — Ага. В тот момент я испытала странное чувство меланхолии, как будто я уже тогда знала, как он ошибался.