Playing With Fire

В следующий понедельник я вернулась к своему излюбленному столу в библиотеке. На мгновение я засомневалась — это был стол, который всегда нравился Эйдану, и поначалу эта ассоциация заставила меня осмотреться в поисках другого места для учебы. Но чем больше я об этом думала, тем менее привлекательным казался этот вариант. Да, Эйдану всегда нравился этот стол, но и мне тоже, не особо-то хотелось от него отказываться. Я имела на него такое же право, как и он, и я пришла первой. И в самом деле — если бы я была мелочной и немного мстительной — потеря доступа к его любимому месту учебы казалась бы разумным последствием цирка, через который он заставил меня пройти на прошлой неделе. Учитывая все обстоятельства, это было почти великодушно с моей стороны. Я поставила сумку и начала доставать книги. Через пять минут после того, как я села на свое место, кто-то подошел и выдвинул стул напротив меня. Я подняла глаза, почти ожидая увидеть Эйдана, стоящего там с щенячьим глазками и еще одним робким извинением — на самом деле, я уже была готова сказать ему, чтобы он пошел куда-нибудь еще, что я не хочу его видеть. Но это был не Эйдан, это была Женевьева. — Привет. — Она выглядела усталой и грустной, хотя казалось, что за выходные ей удалось немного отдохнуть. — Ты не возражаешь, если я присоединюсь? Я немного отстала в учебе и ну… — Она одарила меня довольно неуверенной улыбкой. — …Я подумала, что у тебя наверняка найдется свободное место за столом. — Да, конечно, — сказала я, указывая на пустые стулья. — Пожалуйста, присоединяйся. Женевьева с облегчением поставила сумку и начала доставать книги. Пока она устраивалась, прошло несколько минут неловкой тишины. Я правда не знала, как мне следует с ней себя вести после вопиющей глупости Эйдана. Учитывая тот факт, что он ходил с широко открытыми глазами и унылым видом, я подозревала, что Женевьева бросила его на выходных, но не думаю, что я имела право спрашивать ее об этом. И даже если бы я чувствовала, что могу спросить, я на самом деле не знала ее достаточно хорошо, чтобы понять, расстроит ли ее такой вопрос, и, конечно, мне казалось неправильным поднимать эту тему во время работы над домашним заданием. Полагаю, мы были кем-то вроде подруг, но во многом нас свели вместе обстоятельства, которые я все еще пыталась осознать. Поэтому вместо этого я начала внимательно просматривать свой конспект по зельям, как будто он мог бы дать мне какое-то руководство, если бы я достаточно сильно прищурилась. Мой ответ (своего рода) пришел через несколько минут: Беа ворвалась в библиотеку и, не спрашивая, поставила свою сумку на один из свободных стульев. Она никогда не появлялась ни на одном из моих занятий с Эйданом, поэтому я подозревала, что она была здесь сейчас с целью составить мне компанию (и, возможно, потому, что она все еще чувствовала себя виноватой из-за того, что дразнила меня по поводу отсутствия секса с Фредом). Независимо от ее конкретной мотивации, мое сердце переполнилось благодарностью. Еще один человек, конечно, сделает ситуацию менее неловкой. Мне повезло, что у меня была подруга, которая знала, что нужно прийти, когда это важнее всего. — Привет, — сказала она, плюхнувшись на стул рядом со мной. Она внимательно рассмотрела Женевьеву и, казалось, заметила довольно неуверенную тишину, которую она прервала своим появлением. — Это первое собрание Общества против Эйдана Килборна? Беа Пирс: верная и стойкая, абсолютно без тормозов. Я бросила на нее предупреждающий взгляд. — Беа. — Извини, — сказала Беа Женевьеве, хотя по выражению ее лица можно было предположить, что она в лучшем случае сожалеет лишь наполовину. — Наверное, я говорю невпопад, но твой парень — придурок, и я злюсь на него и из-за тебя, и из-за Шарлотты. — Все в порядке, — сказала Женевьева, ее приятное выражение лица ничуть не дрогнуло. — И вообще-то он бывший парень. Уголок рта Беа слегка дернулся. — Хорошо. — Хотя, честно говоря, на твоем месте я бы не стала тратить свою энергию, чтобы злиться на него, — продолжила Женевьева. — Он отлично справляется с тем, чтобы злиться на себя сам. — О, это не пустая трата энергии, — сказала Беа. — Мной движет ярость. Это поддержит меня на несколько недель вперед. — Это правда, — серьезно сказала я. — Было бы ошибкой считать, что такой маленький человек не может так сильно разозлиться. — Смертельной ошибкой, — весело добавила Беа. Женевьева прижала руку ко рту, и с ее губ сорвался недоверчивый смех. Впервые за несколько дней в ее глазах загорелась искра жизни, и на мгновение я смогла отпустить чувство вины, которое, как пиявка, цеплялось за мою совесть. Я поняла, что ожидала чего-то ужасного, и впервые с прошлой недели почувствовала, что могу дышать.

***

Вот в чем особенность Фреда Уизли: он может быть удивительно заботливым и милым, каким он был в ту неделю, когда мне исполнилось семнадцать. Эта конкретная версия Фреда заставила меня задуматься, как мне удавалось обходиться без него, когда Эйдан был секретом, которым я не могла ни с кем поделиться, а мои удручающие оценки себя и своей романтической жизни оставались неоспоримыми. Но вот еще одна особенность Фреда Уизли: в одну минуту он может быть таким, а в следующую — довести меня до грани безумия. Показательный пример: вечер понедельника, через неделю после моего семнадцатого дня рождения. Он попросил меня остаться с ним во дворе часовой башни, потому что хотел поговорить со мной о чем-то… это, по естественным причинам, заставило меня поначалу немного насторожиться. — Мне это не понравится, не так ли? — спросила я, когда мы сели на одну из каменных скамеек. Его губа слегка дернулась. — И как ты пришла к такому выводу? Я пристально посмотрела на него. — Мы состоим в фальшивых отношениях уже три с половиной месяца, Уизли. Что эквивалентно десятилетию регулярных свиданий. На данный момент я знаю кучу твоих обычных уловок. Он взглянул на меня, его губы постепенно образовали полноценную ухмылку. — Но не все мои обычные и необычные уловки. Я закатила глаза. — Просто скажи мне, какая ужасная идея пришла в твою голову на этот раз. — Во-первых, есть разница между ужасной идеей и превосходной идеей, которую ты лично не ценишь в той степени, которой она явно заслуживает, — сказал он. — Не говоря уже о том, что у тебя недостаточно информации, чтобы составить правильное суждение. Я вздохнула. — Хорошо. Расскажи мне о своей идее, о которой я не буду судить до тех пор, пока не получу всю соответствующую информацию, отметив при этом, что исторические данные ясно показывают, что шансы не в твою пользу. Он разыграл драматичную сцену, глубоко вздохнув и устроившись поудобнее на скамейке, откинувшись на ладони, вытянув длинные ноги перед собой и небрежно скрестив их в лодыжках. — Итак, — сказал он после совершенно ненужной паузы, — ты помнишь, что на твой день рождения я обещал тебе безупречное поведение в течение семнадцати дней, предшествующих экзаменам. Это, конечно, начнется… — Пятого июня, — автоматически сказала я. В последние пару дней я стала использовать эту дату как своего рода условное обозначение, чтобы сказать Фреду, как следует себя вести. Чаще всего я получала дерзкий ответ. — Правильно, — сказал Фред. — С пятого по двадцать первое июня я буду вести себя совершенно прилежно. — Его улыбка стала застенчивой. — Это означает, что четвертое июня станет моим последним днем нарушения правил. Я вздохнула. Я должна была предвидеть это. — Итак, ты хочешь устроить что-то эффектное, противоречащее правилам, в качестве своего рода последнего «ура». Он ухмыльнулся. — Льюис, ты так хорошо меня знаешь. — И я предполагаю, что все, что ты планируешь сделать четвертого июня, требует определенного участия с моей стороны. — Точно, — сказал он, ударившись своим плечом о мое. Я снова вздохнула. — Хорошо. Что это? — Ну, обычно я не люблю повторяться, но для начала это была особенно отличная идея, — сказал он. Я почти боялась спросить. — То есть? — Я подумал, что вторая не разочаровывающая вечеринка у костра будет подходящим вариантом. При этих словах мой желудок завязался тугим узлом и пополз к горлу. Последняя вечеринка у костра прошла достаточно хорошо, поскольку не закончилась отработкой или отчислением, но мне не хотелось снова испытывать судьбу или повторять весь этот цикл тревожности. — Я не уверена, что «подходящим» — это то слово, которое я бы стала использовать, — сказала я, приподняв бровь. — Это не только уместно, но и отчаянно романтично, — сказал Фред. — Подумай об этом: я, Фред Уизли, согласился отказаться от своего естественного стремления вызвать хаос и беспорядок на следующие семнадцать дней в качестве подарка тебе, моя дорогая любовь… Я поморщилась. — Ты можешь искоренить эту фразу из своего лексикона. — Ты, Шарлотта Льюис, моя самая дорогая любовь… — Он увернулся в сторону, когда я попыталась ударить его. — …позволь мне это маленькое удовольствие, согласившись отказаться от своего естественного порыва следовать правилам на эту одну ночь в качестве подарка мне, моя дорогая… — Фред, клянусь могилой Мерлина… Он нахально ухмыльнулся мне. — В дополнение к ранее упомянутым моментам, твое присутствие на первой вечеринке у костра привлекло немало внимания. Твое присутствие на второй вечеринке у костра, вероятно, будет несколько неожиданным и еще больше укрепит наш статус самой очаровательной пары Хогвартса, что, конечно, поможет мне в продвижении в моем деле относительно Анджелины. Именно такой запутанной логики я и ожидала от Фреда: она мне не нравилась, но я не могла оспаривать приведенные им доводы. Я сжала губы. — Обязательно должна быть вечеринка у костра? Неужели ты не можешь найти какой-нибудь другой способ нарушить правила, не разрушив при этом мои последние нервные клетки? — Я надеялся, что после стольких месяцев под моим влиянием ты преодолеешь это свое беспокойство. — Никогда. Я буду цепляться за свои тревоги и передавать их своим детям, как и задумано природой. Это мое наследие, Уизли. Он искоса посмотрел на меня. — Я говорю это со всей любовью в своем сердце, Льюис, но я думаю, что у тебя достаточно забот, и ты можешь спокойно отказаться от некоторых и все еще иметь преданное, которое можно передать. — Я думаю, что сбегать на несанкционированные вечеринки у костра без сопровождения на окраине Запретного леса — это совершенно рациональное беспокойство. — О, ну перестань, — сказал Фред. — Ты же знаешь, что все будет далеко не так плохо, как ты себе представляешь. Я нахмурилась. — Это мне судить. Фред вздохнул. — Послушай, как ты думаешь, как это будет выглядеть, если я устрою вечеринку, а моя собственная девушка не явится на нее? — Он поднял бровь и вопросительно моргнул. — Думаю, это выглядело бы так, будто я единственное рациональное зерно в наших отношениях, — сказала я чопорно. Фред уставился на меня, выражение его лица не изменилось. Я вздохнула. — О, хорошо. Но меня это не радует. — Я знаю. — Он обнял меня за плечи. — Но добавлю еще вот что: ранее я согласился вести себя хорошо только в течение семнадцати дней перед экзаменами, но не в дни самих экзаменов. — Почему мне кажется, что ты заранее это продумал? — Потому что ты не веришь в меня, и это очень обидно, знаешь ли. — Он ухмылялся, когда говорил это. — В любом случае, я также добавлю экзамены, что даст тебе почти двадцать дней отличного поведения с моей стороны, что на самом деле весьма щедро. Я посмотрела на него скептически. — И я полагаю, что по истечении этих двадцати дней ты захочешь сделать что-то еще более безумное, чтобы отпраздновать возвращение права плохо себя вести, не так ли? — Льюис, это произойдет через целую жизнь. Ты не можешь просить меня предугадать заранее. — Он вздохнул, хотя это было немного драматично. — Может быть, тогда я стану совсем другим человеком. Кто знает, что со мной сделают двадцать дней хорошего поведения? Я закатила глаза и толкнула его. — Если я соглашусь на это, никаких вечеринок с кострами до конца учебного года. Как минимум. Фред одарил меня той легкой улыбкой, которой я завидовала: она показывала, насколько его совершенно не заботит то, что все может пойти совсем по-другому. — О, не волнуйся, Льюис, — сказал он. — Я уверен, что к тому времени я придумаю что-нибудь получше. — Это совсем не обнадеживало. Но он, конечно, знал это.

***

— Так что это за чушь с вечеринкой у костра, о которой я слышала? — спросила Беа позже на той неделе. Я сидела с ней и Женевьевой в библиотеке, за тем же учебным столом, за которым мы сидели в тот понедельник. Я вздохнула. — Короткая версия заключается в том, что Фред пообещал мне семнадцать дней хорошего поведения перед экзаменами, и каким-то образом это привело к тому, что Фред решил устроить вечеринку с костром. Беа нахмурилась. — Я не уверена, что улавливаю. — Представь, что чувствуешь себя так все время, и у тебя будет примерное понимание, каково это встречаться с Фредом, — сказала я, откинувшись на спинку стула. — Ты идешь? Пожалуйста, скажи мне, что ты идешь. — Конечно, я пойду, — сказала Беа. — Отчасти потому, что это вечеринка, а отчасти потому, что я готова поспорить с Джорджем, что смогу его перепить, и если я проиграю, мне придется купить ему сливочное пиво, и в следующем году нам придется провести матч-реванш в гонке на метлах, когда он снова начнет тренироваться. Я зажала переносицу между указательным и большим пальцами. — Это закончится тем, что вы двое окажетесь в больнице Святого Мунго, не так ли? — Все закончится тем, что Джордж выблюет огневиски в костер, — сказала Беа с чуть большим энтузиазмом, чем это было уместно для сцены, которую она описывала. — Он отказывается признать, что не умеет пить. Я не понимаю, почему мне не следует воспользоваться его гордостью для собственного обогащения. Я умоляюще посмотрел на Женевьеву. — Ты идешь, да? Пожалуйста, скажи мне, что идёшь, я не смогу справиться с этим безумием в одиночку. Женевьева улыбнулась, но улыбка не коснулась ее глаз. — О, наверное, нет. Думаю, я лучше пропущу. — Почему? Эйдана там не будет, я тебе обещаю. Фред не собирается прощать его в ближайшее время. Женевьева покачала головой. — Нет, это… он не имеет к этому никакого отношения. Я видела, что она врёт. Не из плохих побуждений, а так, как ты поступаешь, когда пытаешься о чем-то не говорить, чтобы избежать новой боли. Знаете, тот самый вид лжи, в котором я так преуспела за последние несколько месяцев. Проблема была в том, что я знала, как говорить эту ложь, но не знала, что делать, когда слышишь ее от кого-то другого. В случае с Беа все было решительно иначе. Она воспользовалась моментом, чтобы внимательно и проницательно рассмотреть Женевьеву, прежде чем отложить перо и сложить руки над учебником. — Давай попробуем еще раз, — сказала она серьезным тоном, который я знала слишком хорошо. — В чем дело? Улыбка Женевьевы была быстрой, но неубедительной. — О, ни в чём особенном. Просто устала, вот и все. Я немного нервничала, наблюдая, как Беа слегка нахмурила брови. По правде говоря, я все еще не совсем понимала, поладят ли Беа и Женевьева, хотя первые наши совместные попытки позаниматься домашней работой вместе прошли хорошо. Они были во многом противоположностями: Беа была резкой и дерзкой, а Женевьева — спокойнее и мягче. Беа принадлежала к тому типу людей, которые сломя голову вступают в спор; Женевьева изо всех сил старалась их избегать. И теперь, когда Беа смотрела на Женевьеву решительным, твердым взглядом, я не совсем понимала, как все пройдет. Беа долго смотрела на Женевьеву, прежде чем заявить: — Нет. Я тебе не верю. Попробуй еще раз. Что случилось? Женевьева выглядела слегка озадаченной, как будто она привыкла, что такая стратегия работает. — Ничего. Я в порядке. Правда. — Да, с тобой, наверное, все в порядке, — сказала Беа нежным голосом. — Но я гарантирую тебе, что ты почувствуешь себя лучше, как только поговоришь об этом. Точно так же ты почувствуешь себя лучше после посещения этой вечеринки с костром, но мы вернемся к этому через минуту. Женевьева нерешительно улыбнулась и посмотрела на свои руки. — Да ладно тебе. Брось это, — сказала Беа. Наступила короткая пауза. — Это глупо, — сказала Женевьева. — Но это тебя беспокоит, — сказала Беа констатирующим факт тоном. Женевьева крутила кольцо на пальце, закусив нижнюю губу. Я видела, как она носила это кольцо еще до того, как начала встречаться с Эйданом — оно было красивым, простое серебряное кольцо с сердечком. — Ты почувствуешь себя лучше, — сказала я через мгновение. — Правда. Вот, чего я не сказала: ты даже не представляешь, как мне не хватает возможности поговорить с Беа обо всем, что меня беспокоит. Эта мысль пришла ко мне внезапно, кольнула остро и болезненно. От этой мысли у меня на глаза навернулись бы слезы, если бы я была одна. Вместо этого я взяла эту мысль и всю боль, которая с ней пришла, и засунула ее в ящик Пандоры, который носила в своем сердце, надеясь, что, если я закрою его достаточно быстро, я забуду о нем, и мне никогда не придется столкнуться с этим снова. Думаю, я понимала, что эта конкретная надежда была ложью, которую я говорила себе, чтобы защититься. Женевьева сжала губы и глубоко вздохнула. — Это не имеет никакого отношения конкретно к вечеринке. Я просто… у меня была тяжелая неделя. — Значит, это связано с расставанием, — сказала Беа. Женевьева кивнула. Беа на мгновение остановилась, задумчиво покусывая губу. — Не хочу хвастаться, но я немного эксперт по расставаниям, — сказала она наконец, вызвав небольшой смех Женевьевы. — Расскажи поподробнее. Что конкретно тебя сейчас беспокоит? Женевьева сглотнула, ее взгляд упал на руки. — Я… я только что подумала о… я не знаю. Я думала… я думала, что влюблена в него. — Она снова остановилась, теребя кольцо. — Я думала, что… что это начало чего-то большего, чем просто школьный роман. Это глупо, я знаю. Мы были вместе всего несколько месяцев, но… — Она замолчала и посмотрела на нас, слегка пожимая плечами. — Я думала, что все обернется иначе. Я почувствовала знакомый укол вины, тихий голос внутри меня напомнил мне, что даже если бы я не желала Женевьеве зла, я как бы надеялась на такой исход. Я тяжело сглотнула и поместила это чувство в свой ящик Пандоры, не обращая внимания на то, как скрипели его петли под тяжестью всех моих тайн и лжи. Я снова солгала и поклялась разобраться во всем позже, втайне надеясь, что тоже забуду. Беа одарила Женевьеву сухой улыбкой. — Был период около трех недель, когда я была абсолютно уверена, что выйду замуж за Ральфа Клейнмана. Ты его знаешь? — Не особенно, — сказала Женевьева. — Я сильно приуменьшу, если скажу, что он был придурком, — сказала Беа. — Я была бы несчастной, если бы вышла за него замуж, и, оглядываясь назад, я действительно была несчастна, когда встречалась с ним и думала, что выйду за него замуж. Я, конечно, понимаю все это сейчас, но не тогда. Когда ничего не вышло, это сильно меня подкосило. — Да, — тихо сказала Женевьева. Она несколько раз моргнула, и я подумала, что она, возможно, сдерживает слезы. — Очевидно, я изменила свое мнение по этому поводу, — сказала Беа. — Но для этого потребовалось время, и мне пришлось прийти в себя и не винить за наивность, глупость или что-то в этом роде. Ты не ясновидящая, и ты не можешь винить себя за то, чего ты не могла предсказать. Женевьева вздохнула. — Я знаю. Это очень разумно. Я просто… сейчас я чувствую себя безнадежно, и меня это бесит. — И это совершенно нормальное чувство в первую неделю после расставания, — мягко сказала Беа. — Наверное, — сказала Женевьева без особой убежденности. Беа поколебалась всего секунду, прежде чем продолжить. — Послушай. Сейчас тебе плохо. И будет плохо еще какое-то время. Но время лечит. Женевьева кивнула и посмотрела на свои руки. — Вот как я на это смотрю, — продолжила Беа. — Из этого тебе следует извлечь какой-то урок. И я не про «боль того стоила». Это не всегда правда. Иногда это очень маленький урок, ведущий к большой боли. Но это хоть что-то хорошее, что лучше, чем ничего, понимаешь? Женевьева мрачно улыбнулась Беа. — Я не совсем уверена, какой урок я должна извлечь из этого, кроме того факта, что под личиной совершенно хороших мальчиков могут быть замаскированы придурки. — Не такой уж и плохой урок, — сказала Беа. — Так что, возможно, в следующий раз ты будешь немного осторожнее. Не настолько, чтобы стать закрытой или холодной, но достаточно, чтобы тот, кому ты отдашь свое сердце в следующий раз, действительно заслужил это. Женевьева снова кивнула. — Наверное. — И следующую главу своей жизни ты начнешь с этой нелепой вечеринки у костра, — сказала Беа так, как будто это было разумным, предрешенным исходом. Женевьева покачала головой, но немного рассмеялась, и ее глаза не выглядели такими безжизненными. — Ты пойдешь и будешь выглядеть совершенно потрясающе, так что ты сможешь заставить каждого мальчика тайно и отчаянно влюбиться в тебя, — продолжила Беа. Женевьева фыркнула. — Давай остановимся на разумных вещах. — Послушай, для Беа это разумно, — сказала я. — Она не ошибается, — сказала Беа, пожав плечами. — Но я думаю, тебе стоит пойти, — продолжила я. — И не только по моим эгоистичным соображениям и желанию, чтобы на этой вечеринке присутствовал вменяемый человек, но и потому что я думаю, что это будет полезно для тебя. Беа кивнула. — Не позволяй этой боли управлять твоей жизнью. Будет немного тяжело, но ты будешь рада, что пошла. Наступила долгая пауза. Женевьева смотрела на свои руки, крутила кольцо, ковыряла кутикулу и, казалось, обдумывала наши слова. Беа на мгновение поколебалась, а затем продолжила говорить. — Я бросила Деверо после Второго задания, — тихо сказала она. — Я не чувствовала себя виноватой, после того как закончила эти отношения. Не было никакой эмоциональной привязанности. — Она сглотнула. — Но потом я почувствовала себя несчастной. Причины этого — совершенно другой разговор, но, короче говоря, он поднял некоторые сложные истины и неудобные вопросы. Те, которые я все еще пытаюсь решить, заметьте. В тот момент мне пришло в голову, что Беа и Женевьева не такие уж и противоположные личности, как я сначала думала: их недавние бывшие парни причинили им боль, которую они не совсем понимали. — Итак, я в общей комнате, разговариваю с Шарлоттой, пытаюсь во всем разобраться, — продолжила Беа, — и в гостиную неуклюже входит не кто иной, как Джорджа-Чертов-Уизли. И он начинает рассказывать о гонках на метлах. Я бросила ему вызов тем утром и вроде как забыла об этом. — Ты, наверное, уже начинаешь замечать тягу Беа и Джорджа к дурацким пари, — сказала я. Беа пожала плечами. — Столпы нашей дружбы — глупые ставки, нелепые схемы, легкий антагонизм и слежка за Фредом и Шарлоттой. Женевьева рассмеялась, и я закатила глаза, шутливо пнув Беа по голени под столом. Она ухмыльнулась и продолжила свой рассказ, объясняя, как Джордж подарил ей памятную монету, когда узнал, что она наконец бросила Деверо, как он дал ей возможность перенести гонку на метлах на другой день. — Я почти сказала да, — сказала Беа. — Я чувствовала себя несчастной, и мне хотелось просто свернуться калачиком в своей постели и пожалеть себя. Но этот замечательный идиот нашел время, чтобы сделать мне эту нелепую памятную монету, и он выглядел чертовски воодушевленным из-за перспективы быть уничтоженным в гонке на метлах… У меня не хватило духу отказать ему. — Беа на мгновение остановилась. — Но в конечном итоге я очень рада, что не поддалась импульсу остаться, потому что в итоге это оказалось именно тем, что мне было нужно в тот момент, хотя я была расстроена, сбита с толку и чувствовала себя довольно потерянной. — Поэтому я предлагаю следующее: позволь мне быть тем замечательным идиотом, который уговорит тебя сделать что-то, что тебе необходимо сделать, — сказала Беа. Женевьева рассмеялась искренне, ее улыбка наконец достигла ее глаз. — У меня нет памятной монеты, но у тебя будет шанс увидеть, как Джордж в очередной раз будет повержен в нашем пари, что, я думаю, почти лучше, чем монета, — продолжила Беа. Женевьева какое-то время молчала, вертя кольцо вокруг пальца. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я пойду.

***

Запах древесного дыма и огневиски в темноте ночи вызвал странное дежавю, когда мы с Фредом поздно вечером в пятницу подкрались к месту, где проводилась вечеринка у костра. Если бы не теплый июньский ветерок, ласкающий мои голые руки и ноги, я бы подумала, что каким-то образом попала в прошлое, на ту же вечеринку, что была у нас в январе. Мое беспокойство по поводу этого плана не совсем утихло, но, по крайней мере, я не чувствовала себя такой неуместной, как в прошлый раз. Мои отношения с Фредом к этому моменту уже настолько устоялись, что большинство людей не удивились, увидев, что я иду за ним, его рука перекинута через мои плечи, а мои пальцы переплетаются с его. Я уже не чувствовала себя Шарлоттой-Холодный-Душ, по крайней мере, не больше, чем обычно. Мы взяли напитки и нашли места на грубой скамейке, которая была плохо сымпровизирована из какого-то бревна — у нее были подушки с грубой текстурой, похожей на кору. Женевьева нашла нас вскоре после того, как мы сели. — О, славно. Люди, которых я знаю, — сказала она, садясь на пенек. Она все еще выглядела немного уставшей, но уже не такой грустной, как в начале этой недели. — Я рада, что ты пришла, — сказала я, одарив ее ободряющей улыбкой. Женевьева пожала плечами и улыбнулась. — Что ж, посмотрим, как пойдет дело. Если все это обернется катастрофой, полагаю, я могу винить в этом Беа. — Ага, на твоем месте я бы так и поступила, — сказала я, и Женевьева ухмыльнулась. — Кстати, ты ее видела? Она отправилась сюда в числе первых, но я не видела ее с тех пор, как мы сюда пришли. — Спорит с Рошель, — сказала Женевьева, легкая улыбка тронула ее губы. — Что-то связанное с Визенгамотом и возможностью злоупотребления существующей системой. Честно говоря, я не совсем уловила. Я подняла бровь. — Насколько мне следует беспокоиться о том, что эти дебаты станут слишком жаркими? — Джордж вмешался, так что, я думаю, у нее не будет особых проблем. — В целом это небезопасное предположение, но думаю, в данном случае все будет в порядке, — сказала я. — Они оказывают ужасное влияние друг на друга. — Хм. — Женевьева подняла брови. — Я хотела спросить: что с ними за история? Вся эта тема с памятной монетой вызвала у меня любопытство. Я пристально посмотрела на Фреда. — Да, Фред, что там за история с Беа и Джорджем? Фред пожал плечами и сделал глоток огневиски. — Это классическая история любви: один втрескался, другая ничего не замечает, Шарлотта из-за всего этого расстроена. — Только потому что ты не позволяешь мне ничего с этим поделать, — сказала я, тыкая его в плечо с каждым словом. Я повернулась к Женевьеве. — Мы разработали подлый план, чтобы свести их, но он ни к чему не привел, потому что Беа ничего не замечает, а Фред не позволяет мне ничего говорить, потому что технически я не должна ничего об этом знать. — Хотел бы отметить для протокола, что я не подтвердил и не опроверг ничего относительно чувств, которые Джордж мог испытывать или не испытывать, — сказал Фред. Женевьева посмотрела на Фреда довольно скептически. — Он подарил ей памятную монету, когда она бросила своего парня, и они проводят вместе невероятное количество времени. Неужели он искренне верит, что никто не подозревает, что в этом есть что-то большее? — Еще раз: боюсь, я не могу это комментировать, — сказал Фред, подмигивая и энергично кивая. — Это самая глупая история любви, когда-либо рассказанная, — сказала я со вздохом. — Он очевиден, как кирпич для головы; она так же недогадлива, как вышеупомянутый кирпич. — Это на самом деле довольно красиво, хотя и в каком-то смысле дисфункционально, — задумчиво размышлял Фред. Я закатила глаза. — Возможно, это одна из самых разочаровывающих вещей, которые я когда-либо видела. И я говорю это как человек, у которого есть достаточный опыт разочарования из-за того, что я провела последние три с половиной месяца, встречаясь с человеческим эквивалентом Пивза. Фред ухмыльнулся, обняв меня за плечи. — Она любит меня, — сказал он Женевьеве, — я слышал, как она это говорила. — Под принуждением, — сказала я, сухо взглянув на Женевьеву. — Эй, это значит, что ты засматриваешься на Пивза? — спросил Фред, его глаза злобно сверкнули. — Я имею в виду, если я человеческий эквивалент и тебя отчаянно влечет ко мне, это будет означать… — Я сожалею об этом сравнении, и с каждой минутой ты все меньше меня привлекаешь, — лукаво сказала я, пытаясь высвободиться из его объятий. Его хватка усилилась, и он неприятно уткнулся носом в мою шею. — Она не всерьез, — сказал он Женевьеве с уровнем уверенности, от которого просто захватывало дух. Я вздохнула, сдалась и прижалась к Фреду. — Видишь, что я имею в виду, когда говорю, что последние три с половиной месяца были мастер-классом по разочарованию для меня? Женевьева рассмеялась. — Ну, кажется, это твой выбор. — Любовь побеждает все, — сказал Фред с каким-то любовным вздохом, который заставил меня закатить глаза. На мгновение наступила тишина, выражение лица Женевьевы слегка смягчилось, когда она посмотрела на нас двоих. — Фред, у меня не было возможности сказать это раньше, но мне очень жаль из-за всего этого… — Я остановлю тебя прямо здесь, — сказал он, подняв руку, — потому что звучит так, будто ты собираешься извиниться за что-то, в чем нет твоей вины. Женевьева снова рассмеялась, хотя это было грустнее, чем в прошлый раз, и немного более приглушенно. — Ну. — Она сглотнула и пожала плечами. — Конечно, мне не нравится то, что он сделал, но я просто… — Она снова сделала паузу, ее взгляд сосредоточился на нас двоих. — Мне не нравится, что он втянул в это вас двоих. Я не могла не чувствовать себя виноватой, когда она это сказала. Эйдан сделал свой собственный выбор, но я, конечно, внесла свой вклад, чтобы оказаться в этой ситуации, хотя я определенно не рассчитывала на конкретный результат, который мы получили. Еще тяжелее было то, что Женевьева смотрела на меня и Фреда с какой-то грустной тоской, как будто она смотрела на нас двоих и видела что-то, что казалось недосягаемым. Знакомый нож рассекал мне грудь. Дело не только в том, что все это было несправедливо: дело в том, что я приложила руку к тому, чтобы сделать это несправедливым. Я потратила месяцы, по сути, надеясь, что Женевьева и Эйдан расстанутся. Я построила фальшивые отношения, я позаботилась о том, чтобы их заметили, и о том, чтобы приходить учиться за тем столом в библиотеке. А потом, когда все получилось так, как получилось — когда Эйдан попытался меня поцеловать, когда я получила желаемый результат — я вдруг осознала, что не хочу этого, что я не могу этого хотеть, и что это все ужасно в невероятно очевидной форме, которую я должна был предвидеть. Я построила фундамент этой драмы, чиркнула спичкой, а затем удивилась, когда все сгорело. И среди пылающих обломков всего этого стояла Женевьева, глядя на меня и Фреда печальными и задумчивыми глазами, как будто у меня было что-то достойное зависти, а не очередная порция красивой лжи. Это казалось гротескным и неправильным, и я никогда не смогу этого искупить. Я глубоко вздохнула и глотнула огневиски, надеясь, что мои мысли не отразились на моем лице. Ликер обжигал мое горло, и я представляла, как он заглушает все мои сложные чувства вины и стыда, делая их маленькими и сморщенными, чтобы я могла безопасно спрятать их в ящике Пандоры. Фред сжал мое плечо, как будто подозревая, что меня что-то беспокоит. Женевьева посмотрела на меня, ее брови слегка нахмурились, на губах застыл вопрос. И во второй раз за неделю Беа в своей сверхъестественной манере появилась именно тогда, когда я нуждалась в ней больше всего. — Меня отстранили от спора, — мрачно сказала она, с драматическим вздохом плюхнувшись на пустой стул. Джордж сел рядом с ней, выглядя совершенно невозмутимым от кислого взгляда, который она бросила в его сторону. — Это было для ее же блага, — сказал он, пожав плечами. — Она начала кричать, споря о процедурах в Визенгамоте. — Это абсурдная система, — сказала Беа, вскинув руки вверх. — Сколько ей пришлось выпить? — спросила я Джорджа, скептически глядя на нее. В основном она казалась трезвой, но я слышала в ее голосе особую воинственную нотку, которая имела тенденцию проявляться, когда она выпивала рюмку-другую. Беа строго посмотрела на меня. — Я и сама вполне способна ответить на этот вопрос, Шарлотта Льюис, — сказала она. — Я еще даже не допила свой первый стакан. А у меня на руке есть счет для целей нашего пари. — Она подняла руку, на которой светилась единственная синяя метка. — Скорость, с которой вы двое заключаете совершенно бессмысленные пари с низкими ставками, начинает меня слегка беспокоить, — сказала я. Беа пожала плечами. — Как я уже сказала: это основа нашей дружбы. И кроме того, я не понимаю, почему я не должена извлечь выгоду из того, что Джордж ошибается. — Справедливо, — сказал Фред. — На самом деле, я разочарован, что сам не додумался до этого. — Она намекает, что ее результаты лучше, чем есть на самом деле, — сказал Джордж, скрещивая руки на груди и откидываясь на спинку стула. — Она понесла свою долю унизительных потерь. Беа дунула в Джорджа малиной из трубочки. — Сам дурак: у меня атрофировано чувство стыда, так что меня нельзя унизить. Я поймала взгляд Женевьевы, когда Беа и Джордж погрузились в свою обычную рутину беззаботных споров. Ее бровь слегка приподнялась, а уголок рта слегка дрогнул, как будто она пыталась сказать, что точно понимает, почему я назвала это глупейшей историей любови. Тихий голос внутри меня напомнил мне, что я не заслуживаю дружбы Женевьевы, не тогда, когда я была ответственна за столь большую часть ее душевной боли. Я сделала еще глоток и прогнала голос. Я старалась не задаваться вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем эти вещи начнут меня настигать.

***

Ли начал игру «Правда или действие» вскоре после полуночи. К этому моменту Беа была пьяна, и эта воинственная нотка в ее голосе превратилась в полные, сочные аккорды и, наконец, в целый оркестр с хором. Я подозревала, что она была на грани проигрыша пари с Джорджем, поскольку количество выпитых напитков на его руке было значительно меньше, и он только начинал становиться немного пьяненьким. Я и сама была немного в расфокусе, но не настолько, чтобы не заметить представившуюся мне прекрасную возможность. «Правда или действие» были идеальным прикрытием для организации момента между Джорджем и Беа. И если бы мне удалось убедить Женевьеву заставить одного из них поцеловать другого, возможно, это не казалось бы таким вопиюще очевидным, и, возможно, Фред согласился бы… — Даже не думай об этом, Льюис, — тихо сказал Фред, его губы коснулись моего уха. У меня по шее побежали мурашки. Я повернулась и посмотрела на него самым раздраженным взглядом. — Да ладно тебе. Это прекрасная возможность. Учебный год почти закончился, и у нас мало времени. — Да, и мне придется жить с ним все лето, — сказал Фред. — Я бы не хотел, чтобы он на меня злился. — Ты полностью исключаешь возможность того, что он будет слишком занят написанием страстных любовных писем своей новой девушке, чтобы сердиться на тебя, — прошептала я ему в ответ. — На самом деле, они могут поблагодарить тебя за это. Фред поморщился. — Если это вся награда, действительно ли я хочу участвовать в этом подлом плане? Я вздохнула. — Я не сказала, что тебе придется читать эти страстные любовные письма, я сказала, что они будут их писать. — Я толкнула Женевьеву, сидевшую рядом со мной. — Держу пари, Женевьева со мной согласна. Женевьева слегка наклонилась. — Речь идет о создании романа, вдохновленного «Правдой или действием»? — Видишь? — многозначительно сказала я, тыча Фреду в грудь указательным пальцем. — Это отличная идея! — Это идеальное решение, — сказала Женевьева Фреду. Фред вздохнул. — Мы не будем это делать. Серьезно, он этому не обрадуется. — Он серьезно посмотрел на меня. — Кроме того, Беа пьяна, что делает все это весьма сомнительным. Не говоря уже о том факте, что существует явная вероятность того, что она не вспомнит на следующий день или просто обвинит в этом огневиски. Женевьева поморщилась. — Бесит признавать это, но думаю, что он прав. Я нахмурилась, сложив руки на груди. — Отлично. Все испорчено. — Мы организуем трезвые «Правду или действие» в другой раз, — сказала Женевьева, похлопывая меня по плечу. — Так будет еще более романтично. — Фред не согласится на это, — сказала я, снова хмурясь на Фреда. — Ну нет, я за то, чтобы придерживаться нашего подлого плана, — сказал Фред. — Во-первых, это не совсем план, потому что ты на самом деле не позволяешь мне ничего делать, а во-вторых, хоть раз ты за всю свою жизнь придерживался плана… В тот вечер я допустила одну критическую ошибку, и она вот-вот должна была оказаться в центре моего внимания. Я предполагала, что смогу оставаться зрителем во время этой игры в «Правда или действие»; Я предполагала, что моя репутация защитит меня от избрания. Я была из тех людей, которые всегда выбирали Правду, потому что Действие было слишком рискованным, а правды, которые я рассказывала, раскрывали лишь мою ужасно скучную жизнь: ты когда-нибудь нарушала закон? Нет. Ты когда-нибудь списывала на экзамене? Нет. Был секс? Нет. Влюблялась в друга? Нет. Я не была уверена, изменилась ли моя репутация настолько радикально, или я просто недооценила свои шансы быть выбранной, но Рошель ДиЛаурентис указала на меня с довольно хитрой улыбкой на губах. — Шарлотта! Правда или действие? Я одарила ее извиняющейся улыбкой. — Ой, я на самом деле не играла… — Ты в кругу, ты часть игры! — сказала она под хоровые возгласы остальных. — Тогда продолжим: правда или действие? Меня поразила довольно ужасающая мысль: моим стандартным ответом всегда была правда: это был самый разумный вариант, самый безопасный вариант, тот, который защитил бы меня от тех неловких ситуаций, которыми эта игра была наиболее известна. Но сейчас… сейчас правда оказалась намного сложнее. Теперь я хранила секреты, которые могли мне навредить, раскрыть все мои недостатки и сломленность. Смогу ли я признаться всей компании, что надеялась, что Эйдан и Женевьева расстанутся? Или что я жила во лжи последние несколько месяцев? Взглянуть внутрь себя простым и честным взглядом — даже из-за глупой игры на вечеринке — внезапно ощущалось намного страшнее, чем в прошлом. Выбрать правду означало встать на цыпочки на краю пропасти, на которую я часто не могла заставить себя даже взглянуть самостоятельно, не говоря уже о вечеринке, полной людей. Смотреть внутрь себя увеличивало возможность открыть тот ящик Пандоры, в котором таились все мои демоны. Я отпила, облизнув губы. — Действие. Прозвучал даже не столько коллективный вздох, сколько коллективное поднятие бровей, губы изогнулись в слегка удивленной улыбке, прозвучали несколько разрозненных охов. Я не винила их за удивление — я и сама едва могла поверить, что сказал это. — Действие, — сказала я снова, на этот раз более четко, как будто если бы я сказала это с большей уверенностью, мне было бы легче замалчивать тот факт, что правда стала для меня такой неудобной темой. Короче говоря, так я оказалась на пирсе примыкающем к лодочному сараю, стоя в одном нижнем белье и готовясь нырнуть в Черное озеро. Конец пирса был виден из-за костра, и было непрактично всем плестись за мной, так что остались только я, Фред и Беа. Беа настояла на том, чтобы пойти со мной, отчасти в качестве свидетеля, а отчасти потому что она громко заявила, что никому, кроме себя, не доверяет опеку над моей одеждой. Фред тоже был там, отчасти потому что Беа была пьяна, а отчасти потому что мне, вероятно, понадобится помощь, чтобы вскарабкаться обратно на пирс. Наверное, хорошо, что Беа была пьяна, поскольку это было, пожалуй, самое трудное испытание наших фальшивых отношений: притворяться, что Фред не впервые видит меня в нижнем белье. У меня было преимущество, свою нервозность я могла списать на то, что я собиралась прыгнуть в озеро посреди ночи (что, честно говоря, тоже меня беспокоило). У Фреда такого преимущества не было, но, надо отдать ему должное, свою роль он сыграл хорошо; слегка осторожный взгляд, который легко было не заметить, особенно в темноте, был единственным признаком того, что происходит что-то необычное. — Ты уверена, что хочешь это сделать? — снова спросила Беа. — Да, — сказала я. Мой голос звучал далеко не так уверенно, как мне бы хотелось. — Лично я не возражаю, чтобы она не торопилась. Вид здесь прекрасный, — сказал Фред. Он ухмылялся, когда я обернулась, чтобы посмотреть на него, вооружившись своим лучшим взглядом. — Не смешно, — сказала я, хотя на самом деле я имела в виду «спасибо, что пошутил, чтобы я меньше боялась». Его улыбка стала шире, а уголки глаз сморщились, как будто он понял, о чем я на самом деле думаю. Я глубоко вздохнула и повернулась обратно к воде, взглянув на берег, где, как я думала, могла быть вечеринка. Я не могла ее видеть из-за маскирующих чар, но знала, что они, скорее всего, видят меня — бледную, почти обнаженную фигуру, стоящую в лунном свете. — Если они могут меня видеть, то может и любой профессор, — напомнила я себе. Я снова посмотрела на воду, сердце сильно колотилось в груди. Было так много причин, почему это была ужасная идея — возможность быть пойманной не только учителем, но и гриндилоу или кем-то еще, обитающим в озере, особенно теми, кто выходил на поверхность только после наступления темноты. Все, что могло пойти не так, было ясно: вот почему это было Действие. Это не было бы Действием, если бы была уверенность, что все пройдет хорошо — это должно было быть хотя бы немного глупо и опасно. Это и было довольно глупо и довольно опасно. Но почему-то это все равно казалось легче, чем правда. Я услышал, как Беа вздохнула, словно собиралась еще раз спросить, уверена ли я, что хочу это сделать. Я глубоко вздохнула и нырнула в чернильную воду. Я знала, что вода будет холодная, но не понимала, насколько она будет холодная. Я удивленно выдохнула воздух и уже поняла, что у меня в носу вода. План состоял в том, чтобы войти и выйти как можно быстрее, прежде чем я привлеку внимание кого-либо из обитателей озера и прежде чем я смогу действительно представить себе все ужасные способы, которыми все может пойти не так. Однако реальность холода немного вывела меня из равновесия, и мне потребовалось время, чтобы сориентироваться и вспомнить, в какую сторону всплывать. Июньский воздух ощущался необычайно теплым на моих щеках, когда я вынырнула на поверхность, откашливаясь. Было темно, и мне потребовалось некоторое время, чтобы разобраться, где находится лодочный сарай. Я начала плыть, мои руки выглядели почти трупными в черной воде. Фред был там, на краю пирса, и мне пришло в голову, что он выглядел немного обеспокоенным, как будто это было слишком рискованно даже для него. Это вызвало у меня странное чувство, как будто моя кровь внезапно закипела и зашипела в моих венах, как минеральная вода, которую слишком сильно встряхнули. Его руки были теплыми и успокаивающе устойчивыми, когда он потянулся ко мне, вытащив из воды так же легко, как он вытащил меня из снега на нашем первом фальшивом свидании в Хогсмиде. — Все в порядке? — сказал он, его руки схватили меня за плечи. — Ты замерзла. Это чувство снова появилось. Я кивнула, мои зубы стучали слишком сильно, чтобы ответить что-то еще. Внезапно появилась Беа и протянула мне одно из одеял для пикника, которое она взяла в качестве импровизированного полотенца. К ткани прилипли кусочки сухой травы, и я не была уверена, с какой стороны оно лежала на земле, но оно позволило мне достаточно высохнуть, чтобы я могла одеться и не чувствовать себя ужасно до конца вечера. Я быстро вытерлась, следуя за Фредом и Беа. Беа протянула мне одежду, и я снова натянула рубашку и шорты, засунула ноги в кроссовки, а носки в карман. Я разберусь с этим позже. — Ладно, пойдем отсюда, — прошептала я, как только оделась. Мы вышли в темноту, и я почти по привычке схватил Фреда за руку. — Ну, — сказала Беа мгновением позже, когда мы, спотыкаясь, двинулись сквозь темноту в направлении группы, — по крайней мере, Хагрид нас не застукал. — Беа, если ты прямо сейчас начнешь шутить по поводу лодочного сарая, нас почти наверняка поймают, — прошептала я ей в ответ. — Ты должна признать, что у меня получается очень хорошая пародия на Хагрида, — сказала она. — И я с радостью обсужу это, как только мы благополучно вернемся на вечеринку. — Шарлотта Льюис щеголяет в трусиках! Напоминает мне о моей юности… — Беа! Каким-то образом мы вернулись на вечеринку не пойманными, хотя меня чуть не стошнило от смеха, когда мы, спотыкаясь, вернулись в свет костра под звуки аплодисментов. Я чувствовала себя очень странно, как будто я была не совсем собой, но в то же время я никогда не чувствовала себя такой живой: ткань моей одежды прилипала к моей еще влажной коже, мои волосы свисали длинными, капающими завитками по спине, мои щеки покраснели и сердце колотилось. «Правда или действие» все еще продолжались, поэтому я выбрала следующим Фреда и предложила ему просто позволить мне спокойно посидеть у огня до конца вечера, что вызвало смех у группы и, похоже, послужило эффективным предлогом для того, чтобы отсидеться остальную часть игры. Затем Фред выбрал Ли и предложил ему лизнуть землю, что, как я подозревала, было скорее способом гарантировать, что Анджелина не поцелует его до конца вечеринки. Игра продолжалась, и я поджала колени к груди, надеясь, что начну согреваться, проведя еще немного времени у костра. Фред обнял меня за плечи, и я прижалась к нему. — Ты пахнешь озером, — сказал он мне в волосы. — Я знаю, это чрезвычайно эротично, но, пожалуйста, постарайся держать себя в руках, — сонно сказал я. Он усмехнулся. — Я сделаю все возможное. Между нами воцарилась долгая тишина, пока я слушала признания своих одноклассников или наблюдала, как они участвуют в том или ином возмутительном трюке. Я покрутила ожерелье вокруг пальца — нервная привычка, которую я приобрела за неделю, с тех пор как Фред подарил его мне. Он постучал пальцем по подвеске. — Знаешь, это действие описывает, почему я подарил тебе его. Улыбка тронула мои губы. — Ты подарил мне это ожерелье, потому что думал, что я приму действие и прыгну в озеро на вечеринке? Я думала, ты отказался от Прорицаний. — Дерзко, — сказал он, дергая меня за прядь волос. — Хорошо, значит, ты не можешь видеть будущее, — сказала я. — Тогда какое отношение имеет действие к этому подарку? — Потому что у тебя стальные нервы, — сказал он, — и иногда это проявляется очень неожиданными способами. Как сегодня вечером. Я сглотнула. Это было приятное чувство, но я не могла не задаться вопросом, думал бы он то же самое по поводу моих нервов, если бы узнал, что я решилась на этот вызов, потому что слишком труслива, чтобы признать возможность истины. — Ты хороший друг, Фред, — сказала я вместо этого. Он сжал мое плечо. — Ты тоже, Шарлотта.

***

Вечеринка начала затухать около двух часов ночи. Как и в прошлый раз, мы разделились на группы, чтобы пробраться обратно в замок. Мое сердце колотилось сильнее, чем обычно, когда я пробиралась по тихим коридорам с Фредом, наполовину убежденная, что слегка болотистый запах моих влажных волос привлечет миссис Норрис или Филча. Но мы вернулись в гостиную Гриффиндора ни с кем не встретившись, и я с нетерпением ждала стратегически удобного сеанса поцелуев, который, вероятно, вот-вот должен был произойти. Сегодняшняя ночь была вихрем, было бы здорово отвлечься на что-то легкое. Вместо этого, когда мы пришли в гостиную, мы обнаружили Беа и Джорджа вместе. Проблема была в том, что Беа сгорбилась над декоративной вазой, и ее рвало. Джордж, конечно, не стоял в стороне и не отводил глаз, как это сделал бы нормальный человек. О, нет. Он скорчился на полу рядом с ней, придерживая ее волосы, а его твердая рука нежно лежала на ее спине. Он еще не заметил нас, а Беа определенно была не в состоянии это сделать, поэтому я воспользовалась возможностью, чтобы обернуться и обвиняюще посмотреть на Фреда, мои брови были подняты так высоко, что я опасалась, что они окажутся выше линии роста волос. — Не сейчас, — шепнул он мне. Я позволила себе еще раз скорчить ему рожу, прежде чем снова обратить внимание на Джорджа и Беа. — Как я уже упоминал ранее, у Беа есть привычка переоценивать свой шанс на победу, — сухо сказал Джордж, заметив нас двоих. — Я просила тебя перестать это говорить, — сказала Беа, и ее голос странным эхом раздался в вазе. — И я сказал тебе сосредоточиться на рвоте, а не на разговорах, — сказал Джордж. Беа издала звук, похожий на начало предложения, но он быстро перерос в еще большую рвоту. Джордж взглянул на нас с Фредом и пожал плечами, как бы говоря: «Что поделать?» — Я знаю, что формально ты выиграл пари, — сказала я Джорджу, — но не могу избавиться от ощущения, что ты тоже проиграл. — Действительно, я чувствую, что мы все проиграли, — сказал Фред. — Я ненавижу вас всех, — выдавила Беа, прежде чем ее снова начало рвать. Я вздрогнула. — Как ты думаешь, ей нужно в больничное крыло? Джордж покачал головой. — Нет. Отчасти потому, что я не думаю, что это так уж серьезно, а отчасти потому, что это потребует подъема по лестнице, что в данный момент является для нее нехилым испытанием. — Я прекрасно справилась с лестницей, — возразила Беа. — Беа, у тебя одна работа — блевать в эту вазу, — сказал Джордж. — Перестань пытаться разговаривать. Беа замолчала и сделала несколько глубоких вдохов. — Я думаю, что, возможно, действительно закончила, — сказала она через мгновение. — На этот раз по-настоящему. — Ранее у нас произошел небольшой инцидент, — сказал Джордж мне и Фреду. Беа медленно села, и руки Джорджа соскользнули с нее, казалось, с некоторой неохотой. Он занялся наложением чистящих чар на вазу, а Беа села на пятки. — Я уже чувствую, что эта ставка не стоила того похмелья, которое у меня будет. — Это и я могла бы тебе сказать, — сказала я. Беа нахмурилась. — Я, например, с нетерпением жду возможности получить свой выигрыш, — сказал Джордж. — Ага-ага. — Беа попыталась пренебрежительно махнуть Джорджу рукой, но вместо этого слегка потеряла равновесие и опрокинулась на пол. Она сделала слабую попытку встать, прежде чем расслабиться, прижавшись щекой к потертому коврику. Я вздохнула. — Это будет одна из тех ночей, не так ли? — Думаешь, кто-нибудь будет возражать, если я просто засну прямо здесь? — сказала Беа. — Довольно удобно, и комната не так уж и сильно вращается. Джордж поднял бровь и посмотрел на меня. — Похоже на то. — Ну ладно тогда. — Я толкнула Беа ногой. — Ну же, Беа. Давай уложим тебя в постель. Это потребовало некоторых усилий, но в конце концов мы поставили Беа на ноги и, спотыкаясь, направились в сторону общежития. Мое публичное прощание с Фредом было отложено, чтобы убедиться, что Беа окажется в нужном месте. Я быстро чмокнула его в губы, прежде чем последовать за Беа, которая медленно зигзагами поднималась по лестнице. Анджелина и Алисия еще не вернулись, и это было к лучшему, потому что Беа вела себя немного громко и неуклюже, когда металась по общежитию и ванной. Я нашла ей свежую пижаму и сумела заставить ее почистить зубы и умыться, прежде чем повести ее в постель. — Ты хороший друг, Шарлотта, — сказала она чуть позже, ее голос был медленным и хрипловатым от выпивки и приближающегося сна. — Ты тоже. А теперь засыпай, — сказала я, забираясь в свою кровать. — Джордж тоже мой хороший друг, — сказала она. — Знаешь, он держал мои волосы. Я едва осмеливалась дышать. — Да, я заметила. Некоторое время она молчала, достаточно долго, чтобы я начала задаваться вопросом, не уснула ли она. — Я подумала, может быть… — Она сделала паузу. — Я должна свести его с Женевьевой. Я была почти уверена, что она слишком пьяная и сонная, чтобы это заметить, но мне потребовался все самообладание, чтобы не вздохнуть слишком громко. — Я не думаю, что она сейчас хочет встречаться, — сказала я настолько небрежно, насколько могла. — Ну нет, не сразу, — сказала Беа. Ее глаза все еще были закрыты. — Я просто думаю, что ей следует встречаться с кем-то, кто не придурок. А Джордж, знаешь ли, не такой. В этот момент я так сильно прикусила язык, что почти ожидала, что прокушу его. Это было потенциальное осложнение, которого я даже не думала ожидать и даже не знала, как его разрешить, особенно если Фред продолжит абсурдно упрямо относиться к моей минимальной роли в происходящем. Конечно, я не могла сказать об этом Беа, поэтому глубоко вздохнула и постаралась говорить как можно спокойнее. — Как я уже сказала, не думаю, что она сейчас к этому готова, — сказала я. — Правильно, — сказала Беа. Она снова сделала паузу. — Может быть дать ей пару недель. Вскоре после этого она уснула, но я еще некоторое время не спала, беспокоясь и размышляя. Была вероятность, что Беа забудет обо всем этом разговоре при свете дня и за чашкой крепкого кофе, но, учитывая мое везение, я не была особенно склонна делать ставку на такой исход. Мне, конечно, нужно поговорить с Фредом и, возможно, с Женевьевой. Нам нужно будет разработать стратегию. Наверное, мы могли бы что-нибудь придумать. Возможно, этого будет достаточно, чтобы убедить Фреда позволить мне сказать что-нибудь Беа. Тогда я еще не знала, что меня ожидает редкая удача, по крайней мере в том, что касается этого конкретного плана. Через две недели пьяные планы Беа, которые она пробормотала, будут омрачены чем-то гораздо более масштабным и серьезным. Потому что, видите ли, через две недели завершится Турнир Трех Волшебников, и после этого уже ничего не будет прежним.