Поломанные кирпичики

Как оставленная на тушке кроличья лапка, подтверждающая, что кусок мяса на прилавке — не кошка, поверх филе Джек весьма учтиво приложил кисть руки. Ганнибал хмыкнул, подняв взгляд на пришельца, когда перестал шуршать бумагой, коей любезно обернули мясо. — Знали, к кому шли. — Чтоб не приняли меня за ветреного дурака… И не решили, будто я хочу завести с Вами роман, — он бессовестно ухмыльнулся, — иначе к руке приложил бы сердце. Лектер разрешил себе тихий смешок и кивнул, придвинув поближе стойку для ножей. Джек покручивал в руках флягу с, судя по запаху, неплохим виски, опираясь плечом на дверной проём. Он выглядел напряжённым: видно, в отличие от Ганнибала, с себе подобными пересекается впервые. — Я наблюдал за Вашей работой. — Как и я — за Вашей, — парень выложил мясо на доску, не берясь за приложенную лишь на манер бирки руку, и сощурился, чуть склонившись, чтоб вдохнуть запах, — не замораживали. — Разделал сразу, — Джек кивнул головой, — жаль, не было времени порядочно слить кровь. Зато от уха до уха, — он широко улыбался, живой и бодрый, когда вёл флягой по собственному горлу, выискивая в невозмутимо откупоривающем себе бутылку вина Ганнибале какую-то из привычных ему реакций, — довольно непривычно. — Предпочитаете удушение… — парень кивнул самому себе, припоминая газетёнки, вопящие о новом убийстве не его авторства, — В мясницком деле разрез сонной артерии едва ли не наиболее распространённый способ забоя. — Чтоб свинья меньше мучилась. Милосердие. — Чтоб кровь не копилась в лёгких. — покачал головой парень, и нотки снисходительности скользнули в тон, словно он поучает бестолкового мальчишку. Ганнибал плеснул вина в бокал, не предлагая гостю: тот прекрасно проводил время с содержимым своей фляги, — Милосердием было бы дать свинье умереть от старости. — И лишить меня и Вас чудного ужина? — Джек хохотнул, качая головой, нет уж, увольте, — Милосердие лишено удовольствия. Он стрельнул в него позабавленным взглядом, салютуя своей флягой. Ганнибал поднял свой бокал, опёршись одной рукой на стол. Глаза его блестели скользкой чернотой: — В таком случае выпьем за то, чтоб знакомство было приятным. — Заведение новой дружбы всегда волнительно. — Я не говорил о дружбе. Джек наклонил голову, отпив свой виски и отлипнув от дверного косяка: — Не признаёте дружбу как концепцию? Ганнибал чуть повёл плечом, ставя бокал на стол: — В широком понимании дружба предполагает сопереживание и помощь друг другу. — нож тихо свистнул, проехав лезвием по кромке держателя, — Этого мы оба лишены. Джек разочарованно фыркнул: — Мне казалось, что мы оба лишены и шанса быть в рамках «широкого понимания». Ганнибал тихо хохотнул, проверяя нож на остроту подушечкой пальца. Не удовлетворившись результатом наблюдений, открыл шкафчик, где покоился точильный камень. Он не до конца определился в том, какие эмоции вызывает свежеиспечённый знакомый, но он находил Джека забавным, оттого его голос стал чуть мягче: — В таком случае начнём сначала. — он вложил нож в другую руку, протягивая свободную ладонь мужчине через стол, — Ганнибал Лектер. Джек, вопреки ожиданию парня в рукопожатии, вдруг сделал едва ли не самый элегантный реверанс, который Ганнибал видел в своей жизни, и зубасто оскалился: видно, по годами наработанной схеме вхождения в доверие к людям: — Мистер Изощрённость! — и выпрямился, добавляя уже скромнее, — Можно просто Джек. К Вашим услугам. Ганнибал на редкость зубасто улыбнулся, снова взявшись за нож: — Как пошло. — Как звучно. — Как выкрученный звук в динамике любителя низкосортной эротики. — Вы меня оскорбляете? — Не столько Вас, сколько странную людскую манию давать глупые прозвища всему, что их пугает. — А какое Ваше? — Никакого. Джек хищно улыбнулся, решив, что он его подловил. — Пока что. Ганнибал, меж тем, в поддавки играть не хотел: лишь молча точил нож, не особо напрягая себя размышлениями о теме разговора, ведь, судя по всему, Джеку всегда было о чём рассказать. Разумеется, тот не заставил долго себя ждать: — Вы довольно молоды для убийцы. — Нет ни молодости, ни граней времени, — в изображении польщённости эдаким комплиментом ответил парень, отведя взгляд лишь для того, чтоб поймать его реакции в любопытстве, угадает он или нет, — у искусства. Джек расплывается в хищной ухмылке, не зная, как он потешил эго Ганнибала в том, что реакцию он всё же предсказал: теперь тот, видно, решил, что он правит бал. Теперь снисходительные ноты пробрались в его тон: — У творца. — Творец ограничен во времени. — Он живёт в своих произведениях. — Мало кто размышляет о Боттичелли, вглядываясь в синюшное лицо Зефира. Искусство — это осознанное самопожертвование. Не зрителю, а тому, что возвышает творца. И обезличивает, принимая жертву. — Фрида Кало съела бы свои автопортреты, если б услышала об этом. — виски понемногу развязывал Джеку язык, медленно, но верно гася его осторожность в словах, — Едва ли кто-то не думает об Альберте Шпеере, горюя по неосуществлённой эстетике руин. Ганнибал замер, остановив нож, до этого методично облизывавший поверхность точильного камня. Он едва заметно сощурился: ранние морщинки пролегли в уголках его глаз: — Не как о творце. — Вот уж не думал, что услышу от каннибала ноты такого знакомого пацифистского отвращения. Нож блестит, возобновляя свой темп, как дуга ровно бьющего в ночи метронома, задающего ритм сидящей пред клавишами смерти. Мне не нравится этот звук, Аннибал. — В погоне за истиной мир был окрещён серым, а не чёрно-белым. Я же склонен к тому, что это цветовой спектр, где есть абсолютный чёрный цвет. Мне тоже. Закрой уши и ложись на пол. — Абсолют таит под собой необходимость символа. Позвольте я расскажу Вам… Ганнибал его не слышит. Что это? — Это немецкий бомбардировщик. — он едва ли не давится от торопливости своей презентации, — Превосходный, как пикирующая птица… Методичный свист ножа по точильному камню. Ещё немного, и он сможет прорезать стол, не напрягши руку. Это сирены на шасси. Шасси — это… — Это самый красивый самолёт, который мог быть сконструирован простыми людскими руками. Настоящее произведение жестокости и искусства. А его особенность… Не бойся, Миша. Скоро всё закончится. — «Штука». — О, Вы осведомлены. Ребята в приюте повторяли за солдатами, клича «Юнкерсы» «лаптёжниками», «певунами» и «штуками». По правде, называли их и, мягко скажем, погрубее, но Лектер предпочитал эти прозвища бомбардировщиков не запоминать. Хотя порою хотелось. Джек выглядел обрадованным каплей понимания, расценённой как дозволение продолжать говорить. Лицо Ганнибала всё сильнее утрачивало признаки принадлежности к роду людскому. — Значит, Вы знаете, о какой особенности я говорю? — «Семь священников пусть несут семь труб юбилейных пред ковчегом; а в седьмой день обойдите вокруг города семь раз, и священники пусть трубят трубами». — Однажды услышав этот звук, его не забывали никогда, — его голос подрагивал восторгом, как потревоженная струна, изголодавшаяся по музицированию, — потрясающий пример психологического давления. Не забывали никогда. — Слышали вживую? И он никогда не забудет. — Нет. Щепки отлетают Ганнибалу в спину. Цепь надрывает кожу на горле, натягиваясь вслед за лопающимися перилами. Джек самому себе кивает: — Однако хотел бы однажды услы… — Едва ли. — Простите? Ганнибал сморгнул сладкую картину потрошения нахального гостя прямо на этом столе, отложив нож, чтоб ещё раз отпить вина. Он молчал, глаза его двумя застывшими точками глядели на него. У Джека зачесался затылок, как если бы собеседник влез пальцами ему в глазницы и поскрёб ногтями изнутри. В момент, когда на улице ты ловишь взгляд случайного забулдыги, что выбирает тебя лёгкой добычей для кражи кошелька, воздух комками плотной бумаги царапается в лёгких, раздражает каждую клетку тела, вынуждая неожиданно изменить маршрут и быть готовым себя защищать. Никакого страха — лишь хищническая осторожность. Но когда спустя полминуты переглядки Ганнибал так и не моргнул, даже не шелохнувшись, Джек почувствовал себя загнанным в угол. Впервые, наверное, в жизни, он ощутил себя пойманным. Песок скребётся по стеклу воображаемых часов. Джек не уверен, чей срок они сейчас отмеряют. Его взгляд скользнул к рукам, крепко сжавшим нож, и обратно, к его лицу. Он вскинул бровь: — Не будем опошливать светскую беседу бытовой поножовщиной. Ганнибал наконец моргнул. — Быт тоже стеснён к рамкам «широкого понимания». Шанса на него мы лишены. Улыбка прорезала его щёки двумя глубокими впадинами. Нож свистнул по кромке точильного камня в последний раз.