Поломанные кирпичики

Джек слегка подёргивается. Его обыкновенно уложенные волосы стали беспорядочно лежать по сторонам, словно он передвигался только бегом, а взгляд стал реже чётко цепляться за один объект в зоне досягаемости. Ганнибал наблюдал за ним, слыша в голове лишь одно слово: «Скоро». Скоро Вы погибнете, Джек. — Санта-Мария-дель-Пополо, Элиев мост, «Аполлон и Дафна» с «Похищением Прозерпины», зарисовка Фонтана Четырёх Рек… Увлекаетесь Бернини? — он поднимает взгляд, кивая самому себе, грешно было бы, мол, не увлечься такой высотой, как Бернини, и возвращается к чужим рисункам, перекладывая их из стопки в сторону так осторожно и мимолётно, словно расчерченные углём здания посыплются при небрежном обращении, — Санта-Мария-дель-Фьоре, Нотр-Дам-де-Пари, Пуэнте-Нуэве… Знали, что этот мост после одной из построек повлёк за собой смерти пятидесяти человек из-за неудачного проектирования? — Чтоб польстить Вашим знаниям, могу заверить, будто не знал. — ухмыльнулся Лектер бесстыже, — Порой совершенство требует жертв. Джек покачал головой: — Совершенство неотделимо от жертвы. — Боюсь, тут важен контекст. Если жертвовать собой, можно не успеть его осознать. Джек выглядел искренне возмущённым, оторвавшись от рисунков, чтоб не выглядеть невежливо, ведя беседу вполсилы: — Какое же это тогда совершенство, если оно не умерщвляет творца? — Если отречься от тесного сопряжения смерти с искусством, Вы разве не согласитесь, что совершенство — не единожды достигнутая величина, а высота, взятая один раз с шансом быть преодолённой самим творцом в будущем? — Тогда это просто культовое произведение. Взобравшись на вершину Эвереста, какую новую высоту Вы собрались искать? — он вздёрнул бровь, ухмыльнувшись, когда Ганнибал сощурился, раздумывая, подойдёт ли сказать о том, насколько далеко могут распространиться его амбиции, — Культовое, мистер Лектер, но не совершенное: после достижения пика жизнь не имеет смысла. Ганнибал позабавленно вздёрнул бровь: — Выходит, оформив, скажем, самый дивный фронтон барельефами, каких свет не видел и впредь не различит, Вы бы тотчас полетели с него вниз? — Разумеется! — Джек хохотнул, пожимая плечами, а что ещё, мол, остаётся делать? Он взялся за край следующего рисунка, но приостановился, сощурившись на Ганнибала, — А в какой момент Вы познаете совершенство? Ганнибал замолчал, секундно нахмурившись. С Джеком всё было ясно — творец в поиске материала, что построит, наконец, свой выстраданный годами мучений дом и погибнет счастливым, но что с ним? Освободив дух Миши от тех поганых рож прямиком из детства, Ганнибал не ощутил себя победителем. Не увидел, как под ногами заполошно пробегает чёрно-белая финишная черта, лишь ощутил, как жгутся лёгкие и как скрючивает судорогой уставшие бежать ноги. А когда в ночи заприметил в отражении вазы на окне блеск двух глаз, схожих с шаровыми молниями, он вдруг понял: его цель, — отмщение за съеденную Мишу, — не может быть достигнута, пока он сам ходит по земле. Так и болтался, подвешенный на нитях пространства. Из раздумья его вырывает голос Джека, решившего, что ответа не последует. Впервые за долгое время Ганнибал был ему благодарен, ведь необходимых слов не собиралось на языке, как бы он ни искал их, пробуя и сдерживая желание сплюнуть неподходящую горечь. — О, даже работы Фредди Мамани. Были в Боливии? — Я и в Ронде не был. — отвечает он, кивая на рисунок Пуэнте-Нуэве, — Перерисовал из журналов. Причудливая архитектура. — Мне нравится её увлекательная стройность и постоянное заигрывание с геометрией… — соглашается Джек тихо, пробегая взглядом по ещё одному рисунку. Он хмурится, — А этот замок не узнаю. Что-то немецкое? Ганнибал опирается руками на стол позади себя, опуская вниз уголки губ: — Литовское. То, что для Вас дом, мне всего пара комнат. — Не преуменьшайте мои аппетиты: была бы воля, я б построил у того озера второй Версаль… — он вдруг моргнул, поняв, что, кажется, только что чуть не упустил улику, — Или Вы имеете в виду, что Вы тут жили? — Да. Жил. Джек присвистнул: — Вы что, принц? Ганнибал скрежетнул зубами: нормально воспринимать это слово в отношении себя он уже давно не может. Ему это отбили, намотали вокруг глотки цепью и вырвали, отрывая вмёрзшую кожу вслед за лопающимися досками охотничьего домика. — Граф. Скромный граф Лектер. Джек кивнул: — Звучная, всё-таки, фамилия. — А какая Ваша? — Сомневаюсь, что она важна. — Предпочли отказаться от своей семьи? — По паспорту, конечно, так не вышло, но здесь, — он постучал пальцем себе по виску, — да. — Это многое объясняет. — Например? — Компульсии. Джек хотел было поспорить, но понял, что тогда их разговор затянется на добрые пару часов, и Ганнибал, скорее от природной жажды быть правым, аналогичной его собственной, профессионально вывернет его же собственную историю в том свете, в котором он уже не сможет не согласиться. Лектер таким никогда не занимался, но наблюдать за метаниями Джека было как минимум забавно. Теперь настала его очередь переводить тему: — Вы помните, с чего всё началось? — Едва ли. Мне бы хотелось вспомнить многое… — лицо Джека показалось Ганнибалу почти тоскливым, — Но я всё же склоняюсь к мысли, что важнее, чем помнить — забывать. Ганнибал несогласно сощурился: — Я сравниваю сохранение новых воспоминаний с ремонтом. Иногда даже с перестройкой из уже имеющихся материалов, не позволяя себе терять ни детали. Иными словами, при потере кирпичика будет трудно выдать дырявый фасад за совершенство. Джек хмыкнул: — Вы в своём праве. Я же обречён строить из того, что осталось. Однако… Пока что мой дом пуст. — Когда придёт время, повесьте на стену картину Боттичелли. От меня. — Тогда Вы выделите мне… — Джек хотел сказать что-то, но замер с приоткрытыми губами, не понимая, как же Ганнибалу ассоциировать с собой убранство комнат в его памяти. Он отмахнулся, решив сделать вид, будто изначально хотел свалить всю ответственность на Лектера, — Что-нибудь, на Ваш вкус. — Если захочу оставить Вас при себе таким образом… — он бесстыже ухмыльнулся, видя, как устало-скептично на него взглянул Джек, и поспешил исправиться, — Ружьё, например, — легко, словно само собой разумеющееся, заметил Ганнибал, — в надежде, что однажды оно выстрелит. А там, может, воспоминаний и на плафон скопится… — Лучше на окулюс: оставьте мне шанс подглядеть за перестройкой комнат, позаимствовав это право у самого Бога, — оживился мужчина, — как Вы сами говорили, творец живёт в своих произведениях. Может, после достижения совершенства жизнь возможна в иной ипостаси. Не по-буддистски. А… В памяти других. Ганнибал прыснул. Наглец. — Вот уж не замечал за Вами трусости перед смертью. — Дело вовсе не в трусости, а в любопытстве. — протянул он как-то скучающе, — Смерть — такая одинокая необходимость жизни… — Человеку свойственно стремление к одиночеству и гибели. Я видел многих живых, чьё тело стремится к земле… — Ганнибал прошёлся по дому, чтоб найти зонт, намекая Джеку, что после ужина пора и честь знать, — Всякий раз, когда люди спрашивают, одни ли мы во Вселенной, они объявляют себя одинокими в комнате, полной миллиардов частиц. — Труп тоже в каком-то смысле жив, пока клетки отчаянно пытаются выжить, но смерть не склонна к философии. Они встретились взглядами и мимолётно хохотнули, словно одной им понятной шутке. Если б замороженная рука в морозилке Ганнибала могла, она б продемонстрировала, что смеётся вместе с ними на языке жестов. Они выходят на улицу, ютясь под зонтом — как бы мальчишка ни старался, пару раз Джек всё же цепляется волосами за спицы ввиду роста, выпрямляя спину, но не подаёт виду. В тишине они шли не долго — Ганнибалу быстро надоело слушать монотонный шум дождя, больно он успокаивает, а покой в их жизнях был не в чести: — А как насчёт идеи о том, что наивысшая ценность, истинное совершенство… — Ганнибал поворачивает голову к собеседнику, синхронно с ним перепрыгивая мелкую лужу, — Жизнь? Джек хмурится и качает головой: — Какая-то до странного библейская мысль. Праведная, я бы сказал. — Я похож на проповедника? — Сколько бы ни пытался, не могу понять, на кого Вы похожи… Вроде как, малолетние убийцы должны быть… Одержимее. — Снова Вы измеряете всё по себе, — беззлобно фыркнул Ганнибал, и голос его шелестел меж шумом усиливающегося ливня, — но Вы едва ли абсолют. — Однако я явно Богу приглянулся. — Что ж Вы сразу не сказали… — тон Ганнибала посерьёзнел, и Джек повернул голову, чтоб понять, откуда такая резкая смена настроения. Лектер встретился с ним взглядом и бессовестно улыбнулся глубокими прорезями ямочек на щеках. Парень кивнул на одно из зданий, чей фасад был оформлен узором в виде креста на стыке этажей, — Я бы прихватил молоток и гвозди. Джек выглядел, как глухарь посреди леса, уверенный, что его не видит притаившийся в кустах охотник: он сперва сжал губы в тонкую линию, после чуть поджал шею, щёки его надулись в попытке удержаться, но он всё же громко расхохотался, качая головой. Вдалеке уже замаячил его микроавтобус. — Как-то раз я протащил тело несколько километров, привязанным к багажнику. А ливень… — он выставил руку за пределы зонта, позволяя дождю мочить его рукав, пока ладонь наполнялась дождевою водой, — Смыл за мной следы. Я воспринял это тогда, как знак, что я на верном пути. А что насчёт Вас? Джек повернул голову, и Ганнибал не сразу поднял взгляд: сперва понаблюдал, как стряхиваемые с ладони мужчины капли вливаются в стену окружившей их непогоды. Он поджал уголки губ вниз: — Когда на секунду почувствовал, как отступил голод. — Мне приятно чувствовать удивление во время наших разговоров. — он вздёрнул бровь, расхлябанный и смешливый, выглядя снова страшно по-отцовски, — Ещё приятнее то, что я почти ни разу не захотел Вас убить. — Я бы Вам не позволил, — аккуратно улыбнулся Ганнибал, — не хочу быть замороженным куском мяса, забытым на полке. — Вряд ли люди, убитые Вами, больно хотели стать мёртвой плотью на тарелке. У Ганнибала меняется выражение лица, будто он когда-то давно слукавил, а теперь вынужден признаться во лжи: — Для прекращения оттока лимфы и крови мясу обычно дают полежать 12-18 часов. Под микроскопом можно понять, дали ему время на окончательную гибель или нет. — он облизывает губы, — Пожалуй, пора дать это время и… Одному из нас. — К чему Вы? Ганнибал усмехнулся его нетерпению: — Даже в куске мёртвой плоти кипит жизнь и не утихает суета. Словно эритроциты, стремящиеся освободить плоть, мы оба… Свободолюбивы. — У меня ощущение, что Вы прощаетесь. — Так и есть, Джек. — Ганнибал приподнимает зонт, позволяя Джеку выйти из-под него под козырёк близ морозильной камеры, — Хорошее путешествие должно заканчиваться, не успев надоесть. Чтоб захотеть вернуться. Джек подумал немного, но всё же кивнул: — Выходит, будем прощаться. Джек протягивает ему руку. Ганнибал, недолго думая, пожимает её, подмечая про себя лихорадочную почти горячность чужой ладони. — Это было забавно. Джек вздёргивает бровь: — И даже нисколечко не любопытно? — Пожалуй… — Ганнибал разглядывает красный микроавтобус, запоминая его вплоть до царапин на номерах, — Вы неплохой друг. Джек широко улыбается. Выходит, всё-таки поняли друг друга. — Так значит, во Дворце наметился ремонт? — Не обольщайтесь, Джек. Только косметический. — Какая картина? У него что-то со взглядом. На лице обычного человека Ганнибал бы воспринял его за грусть. На лице Джека это чувство выглядит несуразно, почти утрированно. — Простите? — Боттичелли. Какая картина? — Я люблю «Весну». — он отступил на шаг назад, — Превращение, болезненное, но прекрасное, на пути к совершенству. Мужчина хмыкнул, как-то больно хитро вздёрнув бровь. Ганнибал не сдержался и, позволив себе мимолётную ухмылку, закатил глаза. На его памяти это был первый раз, когда его довели до такого жеста. Джек воспринял это как маленькую победу. Под козырьком дождь беспощадно накрапывал за ворот. На секунду он ощутил себя как-то глупо. Будто бы его поймали и отпустили, просто потехи ради. Он проводил Лектера взглядом совсем недолгим, мимолётным почти, не видя смысла в излишнем драматизме, и звякнул ключом, когда вдруг увидел краем глаза, как посеревшая от стены дождя перед собой фигура Ганнибала разворачивается: — Джек! Парень подбрасывает грушу, улыбаясь, когда тот ловит её, успев выхватить у жаждущего отобрать её дождя. — Удачи в постройке. И уходит, растворяясь в мерцающей дымке вечернего тумана в свету окрестных фонарей.

***

— Всё же смог. Ганнибал отдаёт купюру продавцу газет, быстро комкая свою гордую почти улыбку при виде фотографии Джека на первой полосе. Он понимает, что фото взято из документов — мужчина выглядит почти идеально, кажется, даже стёжки на его пиджаке лежат абсурдно-ровно. Он тут совсем неживой, едва не карикатурный. Погиб при задержании… Ганнибал листает газету, про себя ухмыляясь отсутствию цензуры в жалкой газетёнке, и не сдерживает восхищённого вздоха. Он видит его дом. Ганнибал бесплодно размышлял о природе совершенства, упорно выискивая в разнообразии вариантов что-то, что подходило б для него, и безутешно злился, из раза в раз приходя к стене, встречающей только запахом штукатурки и когда-то плохо выведенной плесени. Он не слишком силён в сопереживании. Но порадоваться за то, что один из них всё же нашёл свой катарсис, оставшись на пике своего гения примёрзшим под трупным потолком телом, у него получилось даже без сильного волевого усилия. Прежде, чем сумерки сгустятся над головой, он деликатно перенёс все планы и завёл байк. Ганнибал закрывает глаза, слыша, как тихо шепчется с береговой глиной озёрная вода. Он перестраивает одну из комнат Дворца. Ружьё ни к чему, а окулюса Джек всё ж был недостоин. Однако Ганнибал не унизил его, наоборот: Джек заслужил большего, чем быть деталью интерьера, дышащего и живого в тканях мозга, но всё ж слишком мелочного. Сделать человека круговоротом лиц и библейских мотивов — неясно, кто больше оскорбится, тот, кого так неказисто почтили или сам Бог. Он ходит по остаткам его личных Помпей, рассматривая куски щепок и крошку шлакоблоков, выискивая, подобно самому Джеку, материал. Славный был бы дом. Тихий, может, даже уютный, — кажется, так принято называть момент, когда тепло и тихо, — отгородивший хозяина от не принявшего его мира. Иногда стоит снести фундамент, чтоб новый дом был прочнее и больше. От своего фундамента Ганнибал не сможет отказаться никогда. В этом Джеку можно было бы позавидовать — всё стремящийся показаться пышным кустом дамасских роз, он был, в сути своей, перекати-полем, что нашло свой конец в долгом путешествии. Он же врос в своё место так крепко, что не знал, как ещё искать, кроме как расширять комнаты Дворца, чтоб идти под их куполом вперёд, в неизведанную жизненную даль. Ганнибал собирает плоские озёрные камушки, не стесняясь промочить туфли. Кирпичик за кирпичиком, раскладывая стену собственного Дворца, чтоб открыть себе вид на пустырь с несколькими брусьями, отмеряющими площадь застройки, он складывает маленький домик из озёрных камней. Ганнибал высится над камушками чёрной стеллой, лезет в карман рукой в кожаной перчатке, и, недолго думая, кладёт на крышу домика фалангу пальца из той самой, оставленной на мясе, как кроличья лапка, ладони. Истинный материал погибшего творца. А это — Дворца его мёртвые лица, которые пугают и ловят «синицу», что никогда не воровала пшеницу, которая в тёмном «чулане» хранится, в доме… — Который построил Джек. Ганнибал отряхивает с брюк пыль чужих павших и восставших из пепла Помпей, глядя на маленькие камешки, как глядят на величавый кенотаф. Он оставляет для него комнату во Дворце Памяти. И больше никогда не открывает дверь в неё.